Наследница Авторитета. Под запретом.

= 1 =

Застегнув молнию на большой дорожной сумке, Аида поспешила покинуть пределы хостела — той дыры, в которой ей вынужденно пришлось остановиться на ночь.

Нужно уехать. Подальше. Туда, где её не найдут ни псы отца, ни люди Булата Рудакова, которого свои за глаза называют Безбашенным. Это прозвище теперь звучало в её голове как приговор.

Сжав подрагивающими пальцами ручки дорожной сумки — единственной ниточки, связывающей её с нормальной жизнью, — девушка направилась прочь из комнаты.

В хостеле неприятно пахло. В коридоре и вовсе царил затхлый, удушающий дух дешевизны и отчаяния. Впрочем, разве можно ждать чего-то иного от самой дешевой ночлежки на окраине? Здесь пахло поражением.

Надо просто уйти и забыть. А там всё как-то образуется. Обязано образоваться. Иначе — зачем всё это?

Спустившись на первый этаж, грудью налетела на мужчину — резко, неожиданно, словно на стену. Выдохнула растерянно, быстро извинилась, а после хотела пройти мимо, раствориться в спасительном воздухе улицы. Но ей не позволили.

Мужчина — молниеносно, без единого лишнего движения — зафиксировал её хрупкое запястье своими крепкими, цепкими, почти раскаленными пальцами.

Аиду обожгло возмущением. Никто не смеет её так хватать. Тем более какой-то прохиндей, проживающий в этой клоаке. Но когда она задрала голову и увидела его лицо — все мысли, все слова, вся гордость разом вылетели из головы, вытесненные одним-единственным, липким, всепоглощающим чувством страха.

Этот мужчина был не отсюда. Уж никак не походил на тех, кто останавливается в подобных местах. Прилично одет. Кожаная куртка сидела на нём, как влитая, плотные брюки тесно облегали мощные бёдра — чувствовалась сила, звериная, опасная. Куртка расстегнута. И этого хватило, чтобы рассмотреть портупею с оружием, засунутым в неё так привычно, словно мужчина носил его всю жизнь.

Сердце в груди Аиды забилось так часто и так громко, что глухой стук, наверное, слышал даже он. Да что там — весь хостел, наверное, слышал этот панический ритм. Она поняла всё мгновенно: он явился по её душу. Её нашли.

От кого он? От отца? Или Безбашенный всё-таки выследил её?

Только бы не последний вариант. Только не он. Потому что тогда ей действительно будет плохо. Булат сейчас так зол на её отца — лютой, нечеловеческой злобой, — что готов отыграться на его дочке. Сделать так, чтобы старый Сафаров захлебнулся собственной кровью, глядя на то, что останется от Аиды.

— Кто вы? — спросила она тихо, почти шепотом, при этом лихорадочно озираясь по сторонам. Нужно выбрать момент. Улучить секунду. И убежать. Плевать на багаж. Плевать на вещи. Просто бы удрать — вырваться, как птица из силков. А там… там уже будь что будет.

— Даже не думай, Аида, — прошипел мужчина таким жутким, таким ледяным голосом, от которого по спине побежали мурашки, стягивая кожу в холодные узелки. — От меня не сбегают!

Он словно мысли её прочитал. Распечатал, как дешевую газету.

Страх сковал девушку намертво. Ни кричать, ни говорить, ни даже дышать полноценно она не могла. В хостеле вдруг стало непривычно, неестественно тихо.

Сквозь эту тишину она слышала, как ровно, спокойно, почти скучающе дышал мужчина, рассматривая её. Взгляд — пристальный, острый, режущий без ножа. Он словно раздевал её этим взглядом — нет, не так. Он словно вскрывал её, читал все тайны, которые она так тщательно прятала.

Аида давно не испытывала такого страха. Животного. Дикого. Первобытного. Когда хочется броситься к двери и нестись, не разбирая дороги, сбивая локти и колени в кровь, лишь бы спастись от хищника, который уже выбрал тебя своей жертвой.

Она дёрнулась — резко, отчаянно, всем телом. И после только вздохнуть успела, как вокруг всё завертелось, перед глазами замелькали черно-белые круги, а в области затылка расцвела острая, ослепляющая боль. Дальше — тишина. Темнота. Провал.

.

Аида медленно раскрыла глаза. Сознание возвращалось урывками, словно рваная кинопленка. Она пришла в себя, чувствуя, как в области шеи всё пульсирует — глухо, тяжело, — а в голове грохочет, будто там, внутри, поселилась целая шахтерская бригада с отбойными молотками.

Похоже, её весьма крепко приложили по затылку. Сквозь вату в ушах — густую, невыносимую — пробился чей-то приглушенный стон. И лишь через несколько бесконечных секунд она сообразила, что стон этот — её собственный.

Осмотрелась в незнакомой комнате. Здесь горел приглушенный, почти интимный свет. На окнах — плотные портьеры, сквозь которые не пробивалось ни лучика.

Аиде казалось, что сейчас поздний вечер, но утверждать с уверенностью она не могла. Как долго она провалялась здесь — беспомощная, как слепой котенок? Час? День? Неделю?

Она пошевелилась. Поняла, что лежит на широкой и удобной кровати — слишком удобной для тюрьмы, слишком мягкой для плена. Попытка встать завершилась провалом: рука резко дёрнулась назад и замерла, словбо что-то невидимое, но беспощадное не пускало её.

Аида медленно, боясь совершать резкие движения — потому что голова и так пульсировала и гудела, как церковный колокол после удара, — повернула голову.

Раскрыла рот от удивления, когда заметила, что кисть правой руки прицеплена к изголовью кровати. Наручником. Самый настоящим, стальным, холодным наручником.

Какое-то время Аида смотрела на него как в трансе, пытаясь сообразить, что всё это значит, где она и как такое вообще могло произойти.

Ей хотелось ущипнуть себя — до боли, до синяка, — чтобы проснуться. Потому что принимать такую реальность было невыносимо. Уж лучше бы это действительно оказался просто кошмарный сон. Самый страшный в её жизни.

Рука уже начинала неметь: неудобная поза сделала своё дело, по телу разливалось противное покалывание. И как освободить запястье, она не знала. Ничего не знала. Впервые в жизни она была совершенно, абсолютно беспомощна.

Издав очередной стон — жалкий, сдавленный, — Аида попыталась сесть на кровати. Неудобно. Но это лучше, чем лежать, чувствуя себя прикованной, униженной, словно цепной пёс.

А потом она услышала шаги за дверью. Медленные. Уверенные. Шаги хищника, который не торопится, потому что точно знает: добыча никуда не денется.

В горле у Аиды мгновенно пересохло — до рези, до боли. До тошноты. Невыносимо, унизительно было чувствовать себя настолько уязвимой. Беспомощной. Привязанной к кровати, как собака на цепи.

Дверная ручка повернулась, скрипнула, и на пороге Аида увидела того же самого мужчину — того, с которым столкнулась в коридоре хостела. Того, который отключил её одним ударом.

Мужчина приблизился. Остановился напротив, сложив руки на груди. А после принялся рассматривать её — долго, пристально, медленно, словно она была каким-то диковинным музейным экспонатом. Или новой игрушкой, с которой еще не решил, что делать.

Аиде безумно захотелось зарядить в него чем-то тяжёлым — лампой, стулом, собственной злостью, — или пнуть как следует, чтобы он наконец перестал смотреть на неё этим своим изучающим, всезнающим взглядом.

Но ничего из этого она не могла сделать. В столь уязвимом положении она вообще ничего не могла. Её положение было настолько удручающим, что девушка впадала лишь в большую панику, которая застилала глаза красной пеленой.

Аида уставилась в лицо мужчине. Его карие глаза светились каким-то странным — почти безумным — блеском. Он не спешил нарушать молчание. Наслаждался им? Испытывал её?

Она перевела взгляд вправо и увидела свою дорожную сумку. Ту самую, с которой убегала из хостела. Сумка оказалась растерзана — молния сломана, ткань разорвана, — а содержимое вывернуто на пол, как и её документы. Паспорт валялся в обнимку с помадой. Её обыскали. Перерыли каждую вещь. Словно воровку. Словно преступницу.

Мужчина приблизился еще на шаг, и Аида невольно вскрикнула — резко, испуганно, по-звериному — шарахаясь от него, вжимаясь спиной в холодное изголовье кровати.

— Что вам от меня нужно? — голос сорвался, предательски дрогнул. — Не прикасайтесь ко мне!

Мужчина издал хриплый, низкий смешок — такой, от которого кровь стынет в жилах.

— Не стоит так бояться меня, Аида Сафарова, — сказал он почти ласково, и от этой ласки стало еще страшнее. — Я не маньяк, не насильник и не вор.

Его голос действовал на нервы. Он звучал словно изысканная издёвка — бархатная, опасная, смертельная. И он знает её имя. И фамилию. Всё знает.

— Кто вы? — выдохнула она. — Я не помню, чтобы мы с вами были знакомы. Что вам нужно от меня?

— Как много вопросов для девушки, которую приковали к кровати, — усмехнулся он.

— Кто вы?! — почти закричала Аида.

— А я думал, что наследница авторитета Саида Сафарова будет вести себя более смело, — протянул он, наклоняясь ближе. — А не трястись, как трусливый заяц перед удавом.

— Я бы посмотрела на тебя, фрайер, — выплюнула она, чувствуя, как злость прорывается сквозь страх, — как бы ты себя повёл в такой ситуации! Приковал меня наручником к кровати! — она дёрнула прикованной рукой, так что металл звякнул о дерево. — И непонятно что делал со мной, пока я была в отключке!

— Я не имею привычки насиловать женщин в бессознательном состоянии, — ответил он спокойно, даже равнодушно.

— То есть, насилуешь их только в сознательном?

Мужчина прищурился — медленно, опасно. Подошёл ближе, так, что Аида почувствовала запах его парфюма — горьковатого, дорогого, мужского. Его рука взлетела вверх, и Аида тут же сжалась, резко дёрнулась, прикрывая глаза и инстинкурно закрывая лицо ладонью.

— И я не имею привычки бить женщин, — сказал он тихо. — Чего же ты такая зашуганная вся, Аида?

Она разлепила веки и увидела, что он протягивает ей что-то — то, что вытащил из кармана куртки. Не оружие. Не нож. Что-то плоское, прямоугольное. Аида не могла понять, что именно находится в его руках, пока он не повернул предмет к ней.

— Не имеешь привычки женщин бить? — голос её дрожал, но она старалась держаться. — Решил начать практиковаться с меня? И приковывать женщин к кровати тоже начал с меня? Неплохо для первой попытки, господин хороший.

— Мои действия в отношении тебя были продиктованы необходимостью, — ответил он ровно. — Нужно было быстро увести тебя из той клоаки, в которой ты на ночь остановилась. Если бы начал беседовать с тобой, что-то объяснять, просить не шуметь и пояснять, кто я, мы бы потеряли время. Тогда бы ты попала в руки к людям Булата. А я не мог этого допустить. Пришлось отключить тебя на какое-то время. Извини, — добавил он неожиданно, и в этом «извини» не было ни капли искренности.

— Ты от моего отца?

— Нет.

— То есть, ты не от Булата, но и не от моего отца? — в голосе Аиды прозвучало искреннее недоумение. — Кто же ты тогда?

Мужчина махнул перед её носом тем, что минуту назад извлёк из кармана куртки. Распахнул перед лицом Аиды красную книжицу — удостоверение, от которого у неё перехватило дыхание.

— Подполковник ФСБ, — произнёс незнакомец, глядя прямо в глаза. — Князев Филипп Артурович. А ты, Аида Сафарова, с этой секунды — под государственной защитой. Или под арестом, — он криво усмехнулся. — Как посмотреть.

На лице Аиды застыло полное, абсолютное недоумение, смешанное с недоверием и медленно зарождающейся новой волной страха — уже совсем другого, холодного и вязкого.

= 2 =

— Филипп с интересом рассматривал перепуганную девчонку — и всякое желание использовать её так, как он планировал изначально, пропало мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем.

Аида — дочь кавказского криминального авторитета, и Филипп, сам того не желая, успел представить её себе совершенно иначе: дерзкой, наглой, с цепким взглядом и повадками хищницы, которую с пелёнок учили выживать в джунглях большого криминального мира.

Но девушка оказалась русоволосой. Похоже, волосы крашеные — холодный пепельный оттенок выдавал искусственное происхождение, но это почему-то не портило её, а делало ещё более уязвимой на вид.

Глаза — такие чёрные, что в них теряется даже зрачок, бездонные и встревоженные, словно колодцы, в которые страшно заглянуть. Стройная. Красивая. Молоденькая.

Филипп точно знал: ей двадцать один год, работает медсестрой в обычной городской больнице, и вряд ли за её плечами — хоть что-то, кроме страха перед отцом и собственной нелепой попытки сбежать.

С её отцом — Саидом Сафаровым — у подполковника были свои, личные счёты. Такие, о которых он не рассказывал никому: ни сослуживцам, ни друзьям, ни даже тем, кто спал с ним в одной постели. И он непременно воздаст Сафарову по счетам — сполна, с процентами и той жестокостью, которую годами копил в глубине души.

Судьба распорядилась так, что несколько лет назад Филипп подружился с авторитетом Булатом Рудаковым — человеком, которого в определённых кругах знали под утробной кличкой Безбашенный. Однажды Филипп спас Булату жизнь, вытащив его из перестрелки, которая должна была стать для того последней.

Второй раз — Булат вытащил Филиппа из такой передряги, что сам подполковник до сих пор вздрагивал по ночам, вспоминая запах крови и собственного бессилия. С тех пор мужчины и сблизились — странной, противоестественной дружбой, в которую никто вокруг не верил.

Филипп долгое время сам не верил в дружбу между ментовским полковником и криминальным элементом, но на поверку Булат оказался адекватным и надёжным мужиком. Более того — Безбашенный регулярно подкидывал Филиппу информацию на тех кадров, кто интересовал ментов: на педофилов, на наркоторговцев, на тех, кто переступал черту даже по понятиям.

Но сейчас, когда Булату понадобилась дочь той самой мрази — Саида Сафарова, — Филипп решил вмешаться. Потому что слишком решительно был настроен Булат. Слишком холодно и беспощадно звучал его голос по телефону. Если бы Безбашенный первым нашёл Аиду — отдал бы её на растерзание своим людям, не думая, живой она выйдет из этого ада или нет.

Такое поведение с женщиной Булату было совсем несвойственно. Но желание отомстить Сафарову затмило всякий здравый смысл в горячей голове когда-то рассудительного мужчины.

Булату явно нужно было остыть. Филипп знал это так же точно, как знал, что за окном — ночь, а в груди — тяжесть давней обиды. Обдумав всё как следует, Булат не тронет Аиду. Но только если она доживёт до того момента, когда он остынет.

Аида откуда-то узнала, что её разыскивает не только Булат, но и люди отца. Сбежала, бросив и работу, и квартиру — просто собрала сумку посреди ночи и исчезла в неизвестном направлении.

Перед этим продала за копейки хорошую машину своей подруге Виктории, даже не предупредив её о риске. Именно Вика, сама того не желая, угодила в лапы к Булату вместо Аиды — и теперь расплачивалась за чужой страх.

Филипп заходил кругами вокруг девушки, размышляя, и каждый шаг отдавался глухим стуком в полупустой комнате. Девушку пока что нужно припрятать.

Посмотреть на поведение Саида. Этот подонок перепоганил Филиппу не только личную жизнь — до его родственников добрался, до стариков, которые ни в чём не были виноваты. Отомстил за то, что подполковник не внял угрозам и сунулся к нему, поспособствовав отправке Саида на нары.

Со своими связями Сафаров сидел недолго — каких-то пару лет, которые для человека его уровня пролетели как один миг. Но он запомнил всех тех, кому был обязан этим. Вышел на волю — и отомстил каждому, до кого смог дотянуться грязными руками.

Смерть своих родителей Сафарову Филипп не забудет никогда. Никогда, даже если проживёт ещё сто лет. В своём желании отомстить этому гаду Филипп, не колеблясь, опустит все ментовские принципы и переступит через закон, который когда-то клялся защищать.

Этого гада он более не будет отправлять на нары — суды, адвокаты, апелляции, вся эта бюрократическая возня закончилась в тот миг, когда он увидел тела тех, кого любил. Дорога ему лишь одна — туда же, куда ушли и родители Филиппа. Только у подлого пса даже могилы не будет: сгинет без следа, без имени, без памяти.

О том, как сильно Сафаров привязан к дочери, Филиппу было хорошо известно. Девушка воспитанная по восточным традициям: отца не перечит, честь бережёт, в чужие глаза без разрешения не смотрит. И Сафаров уже подыскал для неё жениха — нужного человека, с нужными связями. Только забрать дочь не успел — Аида сбежала. Сбежала ли она от отца — или от Безбашенного, или сразу от обоих… Филипп этого ещё не понял, но в груди зашевелилось нечто, похожее на уважение к этой нелепой попытке вырваться.

Впрочем, от дочки Сафарова можно ожидать чего угодно. Неудивительно, что девица подставила невинную девушку и умотала в закат, даже не оглянувшись. Отродье Сафарова не думает о последствиях — печётся лишь о собственной драгоценной шкуре. Истинная дочь своего отца-мрази.

— И что же понадобилось от меня подполковнику ФСБ? — спросила девушка, неожиданно громко нарушив тишину, и голос её прозвучал на удивление твёрдо для той, кто только что тряслась от страха.

Филипп подошёл к ней, и пальцы его быстро — почти небрежно — освободили руку девушки от холодного металла наручника. Аида потёрла запястье, ощутив себя свободной. Впрочем, это чувство свободы было полностью фальшивым — как дешёвый фантик, под которым скрывалась пустота.

Мужчина присел рядом с ней — так близко, что она теперь смогла рассмотреть его лучше. Тёмно-каштановые волосы, падающие на лоб, карие глаза, в которых притаилась усталость, и густые ресницы, которым позавидовала бы любая женщина. Ямочка на подбородке — почти мальчишеская, красиво очерченные губы, которые сейчас были плотно сжаты.

Вместе с тем на его лице застыло выражение гордыни, надменности и завуалированной, глубоко запрятанной злости, таящейся в каждой черте, в каждом напряжённом мускуле. Взгляд девушки прошёлся по широким плечам и синей футболке мужчины, которая не скрывала мощные бицепсы — на них, на смуглой коже, отчётливо виднелись татуировки, рисунки которых нельзя было разобрать в полумраке.

Девушка резко повела шеей и застонала, ощутив тупую, пульсирующую боль в затылке. И вот теперь — только теперь — в карих мужских омутах Аида увидела искорки сочувствия. Настоящего, живого, не наигранного.

Филипп дотронулся до её плеч — осторожно, но уверенно. Девушка дёрнулась, пытаясь освободиться от его прикосновения, как дикий зверёк, попавший в капкан, но он не позволил. Его пальцы сместились к затылку Аиды, перебирая пряди, ощупывая кожу там, где под волосами пряталась боль.

Нащупав небольшую шишку — твёрдую, горячую, от которой девушка вздрогнула всем телом, — мужчина поджал губы.

Девчонка оказалась вся такая хрупкая и нежная. Вроде бы несильно он её и приложил, чтобы вырубить — по-отечески, с досады. А на деле нанёс травму.

— Больно? — спросил тихо, почти прошептал, и в голосе его скользнуло что-то, похожее на вину.

— Больно, — прошипела Аида, посмотрев на него исподлобья, и в этом взгляде смешались ненависть, страх и то странное любопытство, которое возникает к палачу, если он вдруг оказывается не чудовищем.

— Что же… через пару дней всё пройдёт, — выдохнул он, отстраняясь, но не убирая руки с её плеча — слишком резкое движение могло испугать.

— У тебя будут неприятности, подполковник. Я напишу на тебя заявление и обвиню в нападении с рукоприкладством, — голос её дрогнул, но прозвучал твёрже, чем она сама ожидала.

— Милая девушка, — Филипп усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки, только усталость и какая-то горькая нежность, — ты сейчас не в том положении, чтобы мне угрожать.

= 3 =

Аида смолкла, когда мужские пальцы принялись изучать её затылок — словно оценивали степень серьёзности травмы, словно проверяли, не ушла ли она в мир иной от одного лишь его прикосновения. А после Филипп резко сорвался с места, вышел из комнаты, но вернулся обратно уже минут через пять.

— Ой! — вскрикнула она, когда он приложил к её затылку что-то холодное и влажное. Хотелось выразиться грубо, выпустить наружу всё, что накипело за эти минуты ужаса. Но слова застряли в горле, превратившись в колючий ком. Аида, словно загипнотизированная, следила за мужчиной. Изучала каждое его движение, каждую морщинку на лбу.

Вслушивалась в то, как его пальцы сжимали её плечо — сильно, почти до боли, но в этой боли чувствовалась странная забота. Вторую руку он не убирал от её затылка, продолжая держать то самое холодное. Ледяной компресс слегка остудил голову девушки, притупляя пульсирующую боль и возвращая способность мыслить хоть сколько-нибудь здраво.

Аида заметила, как нахмурился мужчина. Приблизился к ней так близко, что она ощутила тёплое дыхание, ласкающее её щёку, словно невидимая ладонь. От него приятно пахло — не резким одеколоном, а чем-то глубоким и живым.

Его парфюм имел смесь чего-то цитрусового, морского и того чисто мужского запаха, свойственного лишь этому мужчине — опасному, чужому и почему-то притягательному. Карие глаза встретились с её чёрными, и Аида увидела в глубине его зрачков собственное отражение — испуганное, растерянное, почти сломленное.

Девушка не могла понять его настроение. Зачем он ей? Для чего весь этот спектакль с заботой? Кроме того, его странная реакция очень напрягала.

На лице Филиппа мелькали самые разные эмоции — как тени на ветру. И среди них были не только гнев или злость, но и некое недоумение, будто он сам не рад тому, что делает.

Аиду захлёстывала паника — липкая, удушающая. Хотелось послать мента к чёрту вместе с его ледяными компрессами и наигранной заботой. Но она побоялась нарушать тишину. Не стоит его злить по пустякам. Мало ли… вдруг снова приложит по голове — и тогда уже точно не встанет.

Мужчина резко встал и отошёл от Аиды. Пакет с кубиками льда отшвырнул в сторону, словно тот был оскорблением для его достоинства.

Резко стал меняться в лице — словно маску сбросил. В его взгляде больше не было и намёка на сочувствие. Теперь в глубине карих омутов сверкало холодное безразличие.

Словно ему плевать на девушку, на её боль, на её страдания. Словно минуту назад он играл роль, а теперь спектакль окончен.

Непонятно, какие чувства побудили мужчину проявить к пленнице подобие человеческой заботы, но сейчас он снова держал все эмоции под контролем — железным, непроницаемым.

— Тебе уже лучше, Аида. Я вижу. — Его голос звучал ровно, будто ставил диагноз.

— Это ты так издеваешься? — прошипела она, чувствуя, как внутри закипает злость. — У меня голова болит. Ты меня чуть не убил.

— Сама виновата. — Филипп даже не моргнул. — Нечего было дёргаться и задавать кучу вопросов.

— То есть, это я виновата в том, что ты напал на меня? Что едва ли не пробил мне череп и после похитил? — Голос Аиды дрожал от негодования. — У тебя с логикой всё хорошо, господин подполковник? — Внутри девушки бушевали эмоции, которые она жаждала выплеснуть на того, кто причинил ей столько страданий за последние часы.

— Я спас тебя, Аида. — Он говорил медленно, словно вдалбливал истину в её непослушный разум. — Думаю, что когда ты хорошенько обо всём подумаешь, то поймёшь — я говорю правду. Полагаю, что моё общество будет для тебя гораздо приятнее, чем компания Булата или твоего папочки.

— То есть, ты следил за мной для того, чтобы помешать мне угодить в лапы к Булату или моему отцу? — Аида прищурилась, пытаясь разгадать его игру.

— Браво, Аида. — В его голосе послышалась издевательская нотка. — Всё же мой удар не повредил тебе мозг и не повлиял на умственные способности. Ты совершенно права.

— Ладно. Если это так, то зачем я тебе? — Она вцепилась в его слова, как в соломинку. — Ты же не без цели меня забрал из отеля.

— А ты начинаешь соображать. — Филипп усмехнулся, но улыбка вышла кривой и злой. — Хотя, я уже сожалею о том, что пожалел тебя. Когда ты подставила свою подругу Викторию, ты не сильно тревожилась о том, что с ней сделают.

Аида всматривалась в строгие, почти брутальные черты мужского лица. Сейчас в его глазах были видны искорки презрения — холодные, острые, направленные прямо на неё. Он действительно не самого лучшего мнения о ней. Но почему? Что она ему сделала плохого? Чем заслужила такую ненависть?