Подарок под елочку

Кириллу я не сказала, чтобы не злить, к тому же на деньги за аренду он никогда не претендовал. И я подумала, что ничего страшного не произойдет, если помогу подруге.

Но… прошло два месяца, а она все еще там.

Спала с моим мужем, жила в моей квартире, плакалась мне в жилетку о своих проблемах…

Может, мне еще и трусы свои ей дать поносить?!

До меня почему-то доходит только сейчас, что никакая она мне не подруга и давно ею не была.

Мы довольно хорошо дружили в школе, но все, что было в последние годы, — сплошное нытье на паршивую жизнь и бесконечные просьбы, просьбы…

Я друзьям помочь — всегда с дорогой душой.

Но когда эти друзья — коза драная, которая спала с мужем…

У меня аж подгорает изнутри от такой откровенной человеческой наглости!

О Кирилле думать не могу, слишком больно. В груди все сжимается в тугой комок, дышать становится трудно.

А вот об Ане…

Стоит только вспомнить ее наглую физиономию, и организм переполняется злостью.

Такси чуть трясет на ухабах, и меня толкает в бок. Сквозь запотевшее окно едва различаю знакомые очертания района. Слезы все катятся и катятся, размазываю по щекам тушь, когда их вытираю. Хорошо, что водитель не пристает с разговорами, мне сейчас точно не до него.

Когда подъезжаем к месту, выхожу на дрожащих ногах. Ветер хлещет по лицу, забивается под шубу. Щиплет глаза, и без того красные от слез.

Захожу в круглосуточный магазинчик рядом с домом, где располагается бабушкина квартира. Флуоресцентная лампа мигает над головой, отбрасывая неровный свет на полки с товарами. Пахнет чем-то кислым, затхлым — наверное, просроченной колбасой.

— Пакеты мусорные большие есть? — спрашиваю продавщицу.

Она смотрит на меня с любопытством и долей жалости — наверное, вид у меня еще тот. Глаза опухшие, тушь размазана, волосы растрепанные.

— Есть. На сто двадцать литров подойдет?

— Подойдет.

Дрожащими руками отсчитываю купюры, мелочь. Монетки звенят, одна падает на пол и катится куда-то под прилавок.

— Оставьте, — машу рукой продавщице, которая собирается нагнуться за монеткой.

Выхожу из магазина с упаковкой мусорных мешков.

Подъезд хрущевки встречает меня темнотой. Лампочка на первом этаже разбита, приходится подниматься, подсвечивая путь фонариком в телефоне. Откуда-то сверху доносятся крики — кто-то выясняет отношения на повышенных тонах.

Третий этаж. Дверь направо.

Достаю из сумочки ключи. Расстроенная донельзя, я едва попадаю в замочную скважину. Надо же, когда уже не надо, молния на сумочке сразу открылась, даже не заело ничего.

С тоской и грустью поглаживаю подарок. Красивая коробочка так и остается лежать на дне моего необъятного ридикюля. Издаю нервный смешок, вспоминая, как придумывала для мужа сюрприз. Теперь он точно не пригодится.

Открываю дверь, включаю свет и обалдеваю…

Ну и бардак же тут!

Хаос начинается еще в прихожей. На полу валяются туфли на каблуках — одна здесь, другая у самого порога. Пальто брошено прямо на пол, рядом с ним — черные колготки с затяжками.

В комнате еще хуже: немытые тарелки на столе, журналы разбросаны по дивану, на котором валяется халат, трусы и бюстгальтер. На подоконнике стоят бутылки из-под колы, а рядом — недоеденный бутерброд, который давно засох.

Раздеваюсь и, не разуваясь, прохожу в квартиру. Каблуки стучат по линолеуму.

Что ж, пора выкинуть мусор.

Вскрываю пачку с мусорными мешками, разворачиваю один и, не раздумывая, швыряю туда все вещи Ани, какие только вижу. Сгребаю с туалетного столика косметику — тушь, помада, какие-то кремы в баночках. Одежду с дивана и из шкафа — джинсы, кофточки, то самое черное платье, которое она одолжила у меня и не отдала. Туфли, сапоги, тапочки — все в мешок.

Тружусь не покладая рук, даже не отвлекаюсь на то, чтобы вытереть слезы.

Мешок быстро наполняется, приходится взять второй.

В ванной хватаю ее зубную щетку, шампунь, какие-то скляночки. Даже полотенце ее — розовое, махровое — отправляю туда же.

И вот за этим занятием меня застает звук открывающейся двери и визг подруги:

— Лиля, ты что тут делаешь?

Поворачиваюсь. Аня стоит в дверном проеме, бледная, с растерянным лицом и слипшимися волосами.

Действительно… Что это я делаю в собственной квартире?

Глава 8. Клочки по закоулочкам

Лилия

Не выпуская мусорного мешка из рук, я выпрямляюсь и делаю шаг в сторону Ани. Шелест полиэтилена в тишине квартиры звучит зловеще.

Аня пятится из ванной обратно в прихожую, и я вижу, как ее зрачки расширяются от испуга.

Хорошо. Пусть боится. Пусть наконец-то почувствует последствия своего поступка.

— Лиль, я… — начинает Аня.

По лицу подруги скользит до боли знакомое выражение. Тут все скопом: и круглые глаза а-ля пожалейте меня немедленно, и поджатые губы а-ля сейчас расплачусь. Даже дрожь в голосе она имитирует просто прекрасно — мастер своего дела, блин. А я — лохушка, которая велась на все это годами.

— Лиль, я не хотела вот так, но…

— Но хотела! — прерываю ее не пойми откуда взявшимся у меня твердым голосом. — Потому что, если бы не хотела, не сделала бы.

Аня моргает часто-часто, и я вижу, как по ее щеке стекает слезинка. Раньше при виде Анькиных слез я бы сразу растаяла, бросилась утешать. А сейчас… Сейчас мне хочется ее пристукнуть.

— Лиль, ты не понимаешь, я его люблю! — выдыхает она с отчаянием.

Услышать это из уст подруги, которой доверяла все свои секреты, делилась подробностями личной жизни, — больно. На секунду мне становится трудно дышать.

Я сокровенным делилась, а она улыбалась, трескала испеченные мной пирожные, а в душе желала мне сдохнуть? Ведь это должно было быть невыносимо для нее — сидеть и слушать рассказы про мужика, с которым она сама хотела быть.

— Ань, — говорю я медленно, четко выговаривая каждое слово, — с каких пор любовь, какая бы она ни была, дает право на подлость? То, что ты совершила, — подлость, причем хорошо спланированная.

— Ты не понимаешь… — шепчет Аня все с той же дрожью в голосе. — Он… Он… Набросился на меня! Натурально силой взял… Я не хотела, не собиралась с ним…

Не верю.

Вот не верю, и все тут.

Ни одному ее паршивому слову.

— Нормальную ты себе отмазку придумала, — усмехаюсь я с горечью. — Я не я, он сам, а потом я как приперлась на день рождения к собственному насильнику, как давай ему совать в руки подарочек с тестом с двумя полосочками. Его жена-клуша хорошую идею подала. Тебе самой не смешно, Ань?

Ее лицо краснеет, потом бледнеет.

— Нет, — отвечает она с запинкой. — Знаешь, мне совсем не смешно! Я беременна, и мне некуда идти, так что вообще не до смеха…

А вот в это верю. И в ноты отчаяния в голосе — тоже. И в панику, которая сейчас написана у нее на лице крупными буквами.

Вот только мне ее больше не жалко от слова «совсем».

— Стесняюсь спросить, — произношу я нарочито спокойным голосом, — почему меня должно это волновать? Я тоже беременна и с мужем развожусь, переезжаю в свою же квартиру, а где ты будешь жить — твои проблемы. Можешь к Кирюше попроситься, авось пустит на коврике поспать…

От моих слов Аня вздрагивает, будто я ее ударила.

— К нему сейчас нельзя, он злой на меня… — бормочет она. — Лиль, ну неужели ты меня вот так выкинешь на улицу? Правду говорят, настоящих подруг не бывает…

Это факт, подруг настоящих нет. По крайней мере, у меня.

И мне искренне непонятно, как у Аньки вообще хватает наглости отстаивать возможность проживания на моей жилплощади. После всего, что произошло! Я ведь ей сегодня утром признавалась в беременности и готовила подарок для мужа. А она мало того, что с ним спала, так еще и идею с подарком слямзила.

В ее глазах как по команде появляются слезы.

— Лиль, ну мне правда сейчас некуда, давай хоть через недельку… — всхлипывает она. — Будь человеком!

Звук капающего где-то крана отмеряет секунды. Кап-кап-кап…

Время идет, а я все стою и смотрю на эту… на эту…

Мне много чего есть ей сказать, но я не считаю нужным это делать. Все равно не поймет.

На вытянутой руке бросаю на пол мешок. Полиэтилен шуршит, ударившись об пол.

Каменным тоном произношу:

— Я тут тебе немного помогла с вещами, но еще не все успела собрать. Бери оставшиеся мешки, складывай вещи и выметайся.

— Лиль, ты не слышала меня? — Голос Ани становится жалобным, почти детским. — Я ж говорю, некуда, беременная я…

— Ты правда думаешь, — медленно произношу я, — что можешь спать с моим мужем, жить в моей квартире, и я вот это так проглочу?

Повисает тишина. Даже капающий кран и тот в обмороке от ее наглости.

— Лиль, но все не так было… — лепечет Аня. — Я ж не специально!

И тут меня прорывает:

— Даже слушать не хочу! Складывай все и уматывай. За пять минут справишься? Все, что не успеешь забрать, я выкину в окно.

Аня выпрямляется, и в ее глазах вспыхивает злость. Наконец-то сбросила маску!

— Это с какой такой радости? А ничего, что во всех моих бедах виновата ты?

Охренеть она вывернула ситуацию.

— А ты не обалдела вкрай меня во всем обвинять? — откровенно злюсь. — Я, что ли, тебя под своего мужа подкладывала? Или заставляла работать на уродской работе, где зарплата три копейки, что ты за квартиру платить не можешь? В чем еще я, по-твоему, виновата, ты дрянь такая!

— Во-о-от, полилось говно по трубам… — усмехается Аня с сарказмом. — А ничего, что изначально именно ты украла у меня Кирилла? Я всего лишь вернула должок…

Ага. Вот оно. Вот как она на самом деле видит ситуацию.

Еще в ресторане я смекнула, что мой муж, должно быть, и был тем самым МЧ, в которого Анька была безответно влюблена год назад.

И сейчас она только подтверждает это своими словами:

— Он, как только с тобой познакомился, и думать про меня забыл! Я, можно сказать, из-за тебя ребенка потеряла год назад, из-за нервов проклятых…

Вечно она норовит ввинтить свой выкидыш как главный козырь, благодаря которому ее надо жалеть. Вот только во мне она не нашла благодарного зрителя.

— Поправочка, — холодно говорю я, — выкидыш у тебя случился до того, как я познакомилась с Кириллом!

— Но бросил-то он меня после вашего знакомства! — вскипает Аня. — Знаешь, как он по-козлятски себя со мной повел? Вывернул всю душу наизнанку! Бросил, как котенка, выгнал…

— Во-первых, вы не жили вместе, — отчеканиваю я. — Ты тогда в общаге обитала, помнишь? Во-вторых, что ж ты его так стремишься вернуть, раз он такой козел? В семью мою влезла грязными сапогами…

Аня фыркает, и на ее лице появляется выражение, которого я раньше никогда не видела: злющее, хищное.

— Изначально это был мой мужчина! Мой! — кричит она. — Так что я у тебя ничего не крала, свое пытаюсь забрать!

Воздух в ванной комнате будто сгустился.

— Если уж на то пошло, — говорю я медленно, — могла сразу сказать, что это с ним у тебя был роман, я бы тогда не стала с ним встречаться. Но ты промолчала! Предпочла тихо ненавидеть меня и делать вид, что мы до сих пор подруги, а потом — нож в спину…

Анькино лицо кривится в усмешке.

— Тю… Ты разве послушала бы меня?

— Я бы никогда не стала встречаться с парнем подруги, — твердо отвечаю. — Это наше с тобой основное отличие.

Тишина.

Потом Аня хмыкает:

— Типа ты вся такая белая и пушистая, а я — отбросы? А вот поди ж ты, гульнул твой Кирюша именно со мной! Потому что я в постели буду получше некоторых…

Все. Приехали.

— Вот и вали к своему Кирюше, и делайте с ним что хотите! — ору я. — Пять минут, Аня!

Но она даже не двигается. Стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с вызовом.

— С места не сдвинусь… Вообще-то, по-человечески, ты обязана предупреждать квартиросъемщика за две недели, так что…

Ах, она еще и права качает.

— А ты мне что, деньги платила за эту квартиру? — спрашиваю ядовито.

Аня пожимает плечами:

— Еще за такую халупу платить… Ну ты вообще зарвалась, Лилька!

И тут во мне вскипает такая злость, что я перехватываю покрепче мешок с Анькиным барахлом, замахиваюсь и со всей дури луплю ее им же по башке.

Глухой удар.

Аня ойкает.

Мешок рвется, полиэтилен с треском расходится по шву. Вскоре Анькины вещи оказываются раскиданными по всей ванной — тушь катится по полу, помада где-то под ванной, трусики повисли на смесителе.

— Истеричка! — вопит Аня, потирая ушибленное плечо.

— Пошла вон отсюда! — ору я в ответ.

Хватаю первое, что попадается под руку, — а именно швабру. Старую, советскую, оставшуюся от бабушки. Древко потертое, но крепкое. И со шваброй наперевес гоню бывшую подружку вон из квартиры.

Аня пятится, спотыкается о собственные разбросанные шмотки:

— Сумасшедшая! Психичка!

— Да, я такая, бойся меня! — рычу я, размахивая шваброй.

С этими словами выпихиваю ее за порог и закрываю дверь. Щелчок замка звучит, как фанфары.

Анька скребется в дверь ногтями, ноет:

— Дай хоть вещи нормально собрать!

— У тебя был шанс… — бросаю я через дверь.

Но все же возвращаюсь к многострадальным вещам. Меня потряхивает от адреналина, но я методично складываю все в мусорные пакеты.

Выволакиваю их на лестничную клетку, где под светом тусклой лампочки рыдает Анька.

Она подбирает пожитки и плетется с ними вниз по ступенькам. При этом очень картинно всхлипывает, может надеется, что кто-то из соседей выйдет и пожалеет бедную обиженную девочку.

А я теперь искренне не понимаю, как вообще могла с ней дружить.

Возвращаюсь в квартиру и прислоняюсь спиной к двери.

Тишина. Наконец-то тишина.

Свобода от лживых подруг, от предательства, от необходимости быть хорошей девочкой.

И знаете что? Мне нравится.

Я бы даже насладилась моментом на полную катушку, но уже через пару минут в дверь звонят.

Смотрю в глазок, ожидаю увидеть Аньку.

Но там Кирилл…

Быстренько выключаю свет и играю в вымирание.

Потому что с ним-то у меня разговаривать нет никаких душевных сил.

Глава 9. Все объясню!

Лилия

Замираю на месте, практически не дышу.

В горле пересохло, а ладони вспотели от нервного напряжения.

Жду, когда Кирилл уберется куда подальше. Подумает, что тут никого, и уйдет.

Но где там! Муж с упорством, достойным лучшего применения, продолжает звонить в дверь.

Дин-дон! Дин-дон! Секундочка тишины, и снова это противное «дзынь» режет уши.

Вскоре вдобавок к этому он начинает стучать.

Стучит и стучит… Стучит и стучит! Дятел, не иначе.

Какой же настырный тип!

Не могу больше этого выносить. Каждый звук отдается в висках пульсирующей болью.

Сама не зная зачем, встаю на цыпочки и собираюсь укрыться в комнате. Авось там звук будет не такой громкий. Открывать я все равно не собираюсь, хоть убейся!

И тут слышу бас мужа из-за двери, властный и полный негодования:

— Лиля, прятаться бесполезно! Я встретил на улице Аньку, она сдала тебя с потрохами. Я точно знаю, что ты здесь. Открывай, иначе хуже будет!

Что хуже будет? У кого хуже будет? У меня вот, например, все и так максимально плохо. Муж изменщик, подруга предательница, крыша над головой шаткая…

Понимаю, глупо отсиживаться, дальше делать вид, что меня тут нет.

Но упорно продолжаю молчать в тряпочку в слепой надежде, что все-таки уйдет. Надоест же ему когда-нибудь стоять под дверью?

Как он вообще допер сюда заявиться? Я ведь не говорила ему, что квартиранты съехали. А к ним как снег на голову я бы точно не рискнула явиться, тем более выставлять на ночь глядя с дитем, чтобы поселиться тут самой.

Внезапно мою голову прошивает мысль, от которой становится дурно: что если Кирилл изначально сюда вовсе не за мной шел? Что если к Аньке? Ведь если они встречались за моей спиной, то она вполне могла водить его сюда. Может, у них тут целые романтические свидания происходили, пока я дома ему ужины наготавливала? Сколько раз он задерживался на работе, сколько ездил в командировки… А была ли та работа вообще?

Стоит только подумать об этом, как мой желудок скручивает тугим жгутом. От подобных вариантов развития событий хочется пообниматься с белым другом — унитазом то есть.

Но не успеваю сделать и шага в сторону ванной, как в замочной скважине раздается металлический скрежет поворота ключа.

Как так-то?! Откуда у него ключи?!

Это Анька ему дала? Так ведь нет — вон ее ключи, висят на гвоздике возле зеркала, где и положено… Она сама их повесила, когда заходила, а забрать связку я ей не позволила.

Тогда где он их взял? Сделал дубликат, чтобы проще было наведываться к любовнице?! Планировал заранее тайные свидания?

Как в замедленной съемке, с нарастающим ужасом наблюдаю, как двигается ручка двери, и она с тихим щелчком отворяется.

В дверном проеме появляется Кирилл. Он выглядит неважно — слегка помят, пальто расстегнуто, волосы растрепаны. Но глаза… глаза горят решительностью.

Я инстинктивно бросаюсь к двери, пытаясь ее захлопнуть, упираюсь всем телом в створку:

— Не смей! Не смей сюда входить! Я тебе не разрешала!

Кирилл деликатно, но твердо отодвигает меня в сторону, ведь силищи в нем немало.

Наглым образом проходит в прихожую, захлопывает за собой дверь и оборачивается ко мне с таким видом, будто ничего особенного не произошло.

— Скотина ты, Кирилл! — выпаливаю я, чувствуя, что срываюсь на визг. — Слышишь? Скотина!

Он даже не моргает. Спокойно снимает пальто, вешает на крючок, словно в собственной квартире.

— Так… — протягивает он, равнодушно оглядывая разгромленную прихожую. — Я вижу, истерия еще не прошла. Ну давай, выдавай, что там у тебя есть, выплескивай, я жду. Только знай, что потом наступит моя очередь.

Я пячусь, буравя его испуганно-недоуменным взглядом. Спиной чувствую холодную стену — деваться некуда. На меня потихоньку накатывает паника.

Зато муж выглядит на удивление спокойно, так, будто давно проиграл в голове все возможные варианты развития событий, мои фразы, свои ответы. И все это ему порядком наскучило. Словно надоевший спектакль, который он вынужден досматривать.

— Я тебя сюда не приглашала! — выкрикиваю, пытаясь придать голосу твердости. — Если немедленно не уйдешь, я… я… Я полицию вызову! Вот прямо сейчас им позвоню…

Показываю ему телефон, но Кирилл даже не пытается его отобрать.

Любой нормальный человек насторожился бы на его месте. Но то нормальные люди, а это Кирилл.

Он лишь нагло улыбается — эта знакомая кривая ухмылочка, от которой у меня всегда нервная почесуха, — и говорит с издевательским спокойствием:

— Хочу напомнить, что мы с тобой муж и жена. А на семейные разборки, тем более без мордобоя, они не приезжают. Так что поумерь пыл. Не забыла, что мы с тобой официально женаты?

— Я-то помню, что мы женаты! — огрызаюсь, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — А вот ты, похоже, забыл об этом, когда спал с моей подругой! Когда ты вообще собирался мне сказать, что до меня встречался с Анькой? Никогда? Это ведь так удобно — жена под боком, бывшая невеста — тоже… Хочешь с той спишь, хочешь с другой… Ну красота же!

В ответ на свои слова я жду от него очередного эмоционального взрыва, который сметет все на своем пути. Возмущений, ругани, обвинений — всего привычного набора.

Но Кирилл лишь тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу:

— Давай спокойно поговорим, я все объясню.

В его голосе слышится дикая усталость, будто он несет неподъемную ношу. И почему-то от этого мне становится только хуже.

Шмыгаю носом, четко понимая, что разговора все равно не избежать. Слишком много накопилось, чтобы держать это внутри.

Я молча киваю в сторону кухни.

На ватных ногах прохожу туда, чувствуя его тяжелый взгляд на затылке. Усаживаюсь за пустой стол на жесткую табуретку — та неприятно скрипит под моим весом.

Кирилл следует за мной.

С недовольным видом оглядывает оставленный Анькой бардак — крошки на полу, немытые тарелки в раковине. Морщит нос, но ничего не комментирует.

Муж усаживается напротив, упирает локти в стол и выжидательно на меня смотрит.

— Ну? — Складываю руки на груди. — Давай объясняй, как же так вышло, что моя подруга дарит тебе на день рождения положительный тест на беременность? Мне прям интересно, как это вообще можно объяснить?

Кирилл еще некоторое время молчит, продолжая буравить меня взглядом. Постукивает пальцами по столу — тук-тук-тук, нервный ритм.

— Начнем с того, — наконец произносит он, взвешивая каждое слово, — что никакая она тебе не подруга.

П-ф-ф, удивил так удивил! Эту информацию я уже худо-бедно усвоила за сегодняшний вечер.

Вспоминаю весь тот ушат помоев, который Анька вылила на меня год назад, рассказывая, как ужасно с ней поступил любимый человек. Как она страдала и мучилась, как он был с ней жесток и бессердечен. Тогда она рыдала у меня на плече, размазывая тушь по щекам, а я гладила ее по голове и успокаивала…

Вот только я и подумать не могла, что это она о моем Кирилле!

Ведь со мной-то он жесток не был — так, бурчал иногда, пытался ставить жесткие рамки, но не более того. Контролировал, да, но не унижал.

Теперь же я понимаю, что ни подругу не знала как человека, ни даже собственного мужа. Жила в каком-то розовом мыльном пузыре.

Мне много хочется ему сказать, о многом спросить. Например — как он мог так двулично себя вести? Любил ли меня вообще? Кто я для него? Мы ведь с ним планомерно делали ребенка, пока он с Анькой…

Но с моих губ слетает совсем не это.

— Почему ты мне не сказал, что встречался с Аней еще до меня?

Кирилл выпрямляется, снова барабанит пальцами по столу и наконец отвечает:

— Я много раз пытался открыть тебе глаза на то, что из себя представляет эта дрянь. Но ты ведь не слушала никогда, тайком с ней встречалась, деньги занимала. Я ведь в курсе всех твоих трат.

От его слов по спине пробегает неприятный холодок.

— Это каким же это образом ты в курсе моих трат? Ты следишь за моим счетом?

— Помнишь, месяц назад ты попросила меня установить тебе все приложения на новый телефон? — усмехается он. — Сама сказала свой ПИН-код.

— И ты залез в мой банковский аккаунт? — Не верю собственным ушам.

— Ты сама виновата, нельзя везде ставить одинаковый ПИН-код, Лиль. Да, залез, чутка полистал. — Он пожимает плечами с таким видом, будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся. — Не вижу в этом ничего плохого, потому что ты моя жена.

Кто бы знал, как меня бесит такое его поведение. Лазил везде, вынюхивал, контролировал, гад! Но как ловко он уходит от ответа, переводит стрелки.

Я — идиотка, которая дружила с коброй, а он-то вообще с ней спал!

— Но почему ты мне не сказал с самого начала, что встречался с моей подругой до женитьбы? — упрямо выпытываю ответ. — Вы же ребенка чуть не сделали еще год назад! Зачем эти тайны, чтобы ты дальше мог с ней спокойно спать, так получается?

Кирилл тяжело вздыхает, проводит ладонью по лицу:

— Ну и выводы у тебя… Но на самом деле все просто. Я знал, что будет, если выпущу этого джинна из бутылки. Но начнем с начала — когда мы с тобой познакомились, я и сам не знал, что ты ее подруга. Анька никогда не была моей девушкой в полном смысле этого слова. Я с ней спал, да, но на этом все. И однажды она заявила, что залетела. Я в любом случае не собирался на ней жениться и выдохнул с облегчением, когда она потеряла ребенка. Потом познакомился с тобой, и…