Бывшие. Сыграй мою жену

— Прекратите это читать.

Я не прекратила.

— «Если вы хотите защитить её, вам придётся хотя бы на время стать тем, чем вы когда-то были. Семьёй. Не на бумаге. Не в суде. В глазах тех, кто будет решать её судьбу».

Марк смотрел в окно.

Так неподвижно, будто каждое слово резало его изнутри.

Я дочитала последнюю строку — и голос всё-таки дрогнул:

— «Пожалуйста. Сыграйте любовь, если настоящую уже похоронили. Только не отдавайте мою девочку им».

Лист задрожал у меня в руках.

Мила стояла рядом. Молчала.

Я боялась посмотреть на неё.

Потому что понимала: если посмотрю — уже не смогу уйти.

Валерия медленно выпрямилась.

— Это ничего не меняет.

Марк повернулся к ней.

— Меняет.

— Ты не посмеешь.

— Посмею.

Его голос стал другим. Низким. Спокойным. Тем самым, которым мужчины вроде Марка Громова подписывают приговоры и контракты.

— Мила останется со мной.

— С тобой — возможно, — Валерия прищурилась. — Но не с ней.

Она кивнула в мою сторону.

— Органы опеки увидят правду. Вы разведены. Вы не живёте вместе. Вы ненавидите друг друга. У тебя ненормированный график, у неё нет отношения к семье. И если ты думаешь, что одна фраза мёртвого сына заставит всех закрыть глаза на очевидное, ты глупее, чем я считала.

Марк молчал.

И я поняла, что она права.

Это было хуже всего.

Завещание не превращало нас в семью. Не стирало пять лет. Не делало нас пригодными для ребёнка, который нуждался в стабильности. Со стороны мы выглядели как катастрофа.

Марк медленно перевёл взгляд на меня.

Я уже знала, что он скажет.

Поняла раньше, чем он открыл рот.

— Нет, — сказала я.

Он не отвёл глаз.

— Алиса…

— Даже не думай.

— У нас нет другого выхода.

Я отступила на шаг.

— У тебя нет. У меня — есть. Я могу уехать.

Мила тихо втянула воздух.

И я прокляла себя за эти слова в ту же секунду.

Марк посмотрел на девочку. Потом снова на меня.

— Месяц.

Я рассмеялась, но в горле было больно.

— Ты серьёзно?

— Проверки, собеседования, документы. Нам нужно показать, что у Милы есть дом.

— У неё есть дом.

— Нет, — Марк покачал головой. — У неё есть особняк, полный людей, которые делят её будущее, пока она сидит в углу с игрушкой.

Я ненавидела его за то, что он сказал правду.

— Я не вернусь в твою жизнь.

— Я не прошу.

— Просишь.

Он шагнул ближе.

— Я прошу тебя помочь ребёнку.

Вот теперь он ударил правильно.

Не по моей гордости. Не по прошлому. Не по остаткам любви, которые я так долго душила.

По тому месту, которое ещё умело болеть за чужих детей.

— На месяц, — сказал Марк. — Мы будем жить в доме Кирилла. Вместе с Милой. Подадим документы. Пройдём проверки. Убедим всех, что она не останется с моей матерью.

Валерия резко усмехнулась:

— Вы не убедите даже самих себя.

Марк не посмотрел на неё.

— А потом? — спросила я.

— Потом ты уйдёшь, если захочешь.

— Как благородно.

— Не благородно. Честно.

Это слово между нами прозвучало почти оскорбительно.

Я подошла к нему ближе, чтобы Мила не слышала. Хотя, конечно, она всё равно слышала.

— Ты понятия не имеешь, что такое честно.

Он выдержал мой взгляд.

— Знаю. Поэтому и не прошу тебя верить мне.

— А чего просишь?

Марк посмотрел на мою руку. Ту самую, где когда-то было тонкое кольцо. Я сняла его в больнице. После. И больше никогда не носила ничего на этом пальце.

— Сыграй мою жену.

Меня будто толкнули в грудь.

Не просьба.

Не приказ.

Приговор.

Я хотела ударить его. Сказать, что он потерял право произносить это слово. Что женой я была тогда, когда верила ему. Когда ждала. Когда носила под сердцем его ребёнка и думала, что если скажу — он вернётся.

Но Мила подошла ко мне и осторожно взяла за пальцы.

Её ладонь была маленькой и холодной.

— Пожалуйста, — сказала она.

И всё во мне сломалось не там, где ломал Марк.

Там, где ещё оставалось живое.

Я закрыла глаза.

Месяц.

Всего месяц.

Тридцать дней рядом с человеком, который однажды назвал меня ошибкой.

Тридцать дней в доме его семьи.

Тридцать дней лжи ради ребёнка, которому правда могла стоить будущего.

Я открыла глаза и посмотрела на Марка.

— Условия будут мои.

В его взгляде что-то вспыхнуло.

Не радость.

Надежда. А может, страх.

— Говори.

— Мы не вспоминаем прошлое.

— Хорошо.

— Не касаешься меня без необходимости.

— Хорошо.

— Не лжёшь мне.

Он замолчал.

Вот тут больно стало уже мне.

Я усмехнулась.

— Сложный пункт?

— Нет, — сказал он тихо. — Самый важный.

Я отвернулась первой.

Потому что ещё секунда — и я могла поверить.

А это было опаснее Валерии Громовой, суда и всех семейных тайн вместе взятых.

Валерия подошла к двери.

— Вы пожалеете об этом оба.

Я посмотрела на неё.

— Возможно.

Марк добавил:

— Но не сегодня.

Она ушла, не хлопнув дверью. Такие женщины не хлопают. Они оставляют после себя тишину, в которой становится холоднее.

Мила всё ещё держала меня за руку.

Марк смотрел на нас.

И впервые за пять лет мы стояли втроём так, будто были чем-то похожим на семью.

Фальшивую.

Невозможную.

Опасную.

А потом Мила тихо спросила:

— А вы будете спать в одной комнате?

Я поперхнулась воздухом.

Марк отвернулся к окну, но я успела заметить, как дрогнул уголок его губ.

Первый раз за день.

Первый раз за пять лет.

И от этого почему-то стало страшнее, чем от всего завещания.

Потому что ненавидеть Марка Громова было легко.

А вот помнить, как он умел улыбаться, — смертельно.

Глава 3. Дом для троих

Я согласилась не сразу.

Точнее, губы уже произнесли «условия будут мои», Марк уже кивнул, Мила уже вцепилась в мою руку так, будто боялась, что я растворюсь, но внутри меня всё ещё кто-то кричал.

Нет.

Не делай этого.

Не возвращайся туда, где тебя однажды не выбрали.

Но дети умеют быть жестокими без всякого желания причинить боль. Они просто смотрят на тебя так, будто ты можешь спасти их мир. И ты вдруг понимаешь, что не имеешь права быть слабой.

Даже если сама давно не спасена.

Мы вышли из кабинета Кирилла почти последними.

В коридоре всё ещё стояли гости. Они шептались, делая вид, что рассматривают картины, цветы, старинные вазы, но на самом деле смотрели только на нас.

На Марка.

На меня.

На Милу между нами.

И я почти физически чувствовала, как новость расползается по дому.

Бывшая жена вернулась.

Кирилл оставил ребёнка ей.

Марк Громов снова рядом с той, из-за кого когда-то был скандал.

Я отпустила руку Милы первой.

— Мне нужно забрать вещи, — сказала я Марку.

Он остановился.

— Я отвезу.

— Не надо.

— Алиса…

— Я сказала, не надо.

Мила подняла голову.

Я заставила себя смягчить голос:

— Я вернусь. Сегодня.

Девочка молчала.

Не верила.

И это было хуже любых обвинений Валерии Павловны.

Я присела перед ней.

— Смотри на меня, Мила. Я не исчезаю. Просто мне нужно взять одежду, документы и зубную щётку.

Она чуть нахмурилась.

— И зайца?

— Заяц уже с тобой.

— У вас тоже должен быть.

Я не поняла.

Мила протянула мне своего потрёпанного зверя, потом передумала и прижала обратно к себе.

— Нет. Этого нельзя. Он папин.

В груди кольнуло.

— Тогда я возьму своего, — сказала я.

— У взрослых не бывает зайцев.

— Ошибаешься. У взрослых бывают такие зайцы, что детям лучше не знать.

Мила впервые за весь день почти улыбнулась.

Почти.

Я поднялась и поймала взгляд Марка. Он смотрел так, будто увидел во мне что-то, чего не ожидал. Или вспомнил то, что не имел права помнить.

Я отвернулась первой.

— Адрес дома Кирилла скинь сообщением.

— Ты не поедешь одна.

— Марк, если мы начинаем этот месяц с приказов, он закончится сегодня.

Он молчал секунду.

Потом достал телефон.

— Хорошо.

Слово прозвучало тяжело, будто он не привык произносить его в мой адрес.

Когда я вышла из особняка, дождь уже стал мельче. Не ливень — противная мокрая пыль, которая забирается под волосы, под одежду, под кожу.

Я села в машину и наконец позволила себе выдохнуть.

Руки дрожали.

Я положила их на руль и смотрела на свои пальцы. На пустой безымянный.

Когда-то там было кольцо.

Тонкое, почти незаметное. Марк надел его на меня в маленьком ЗАГСе на окраине города, где нас не знал никто. Он тогда смеялся, потому что я перепутала руку, а сотрудница смотрела на нас устало и равнодушно.

— Ветрова, — прошептал он после подписи, — ты понимаешь, что теперь официально моя проблема?

— Громов, — ответила я, — это ты теперь моя проблема.

Мы были идиотами.

Счастливыми идиотами.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Марка.

Адрес.
И следом второе:

«Возьми тёплые вещи. В доме Кирилла плохо с отоплением на втором этаже».

Я почти усмехнулась.

Пять лет молчания.

А теперь он сообщает мне про отопление.

Как заботливый бывший муж.

Как будто между нами не было той ночи, когда я стояла у ворот этого особняка под дождём, а он не вышел.

Как будто я не умоляла охранника передать ему, что мне нужно поговорить.

Как будто на следующий день не проснулась в больнице.

Я завела машину так резко, что мотор вздрогнул.

Нет, Марк.

Не получится.

Ты не вернёшься в мою жизнь через заботу о батареях.

Дома я двигалась быстро.

Чемодан. Одежда. Документы. Ноутбук. Аптечка. Пара книг для Милы — профессиональная привычка, ничего больше. Детям после утраты нельзя сразу говорить «всё будет хорошо». Это неправда. Им нужно дать безопасное место, где можно злиться, молчать, скучать и не быть удобными.

Я стояла у шкафа и выбирала свитер, когда телефон снова зазвонил.

На экране высветилось: Даниил.

Я закрыла глаза.

Вот только этого сейчас не хватало.

— Да?

— Алиса, ты где? Я звонил три раза.

Голос у него был спокойный, но в этом спокойствии уже слышалось напряжение. Даниил всегда держал себя в руках. Адвокат до мозга костей. Даже чувства у него были аккуратно разложены по папкам.

— На похоронах была.

— У Громовых?

Я промолчала.

Он выдохнул.

— Значит, правда.

— Что правда?

— Мне уже позвонили. Сказали, ты устроила там представление.

Я устало опустилась на край кровати.

— Быстро же у нас разносят скорбные новости.

— Алиса.

— Что?

— Ты опять рядом с ним?

Я посмотрела на раскрытый чемодан.

На свитер в руках.

На свою жизнь, которая ещё утром казалась сложной, но хотя бы моей.

— Это не то, что ты думаешь.

— Обычно так говорят, когда всё именно так.

Я усмехнулась, но без радости.

— Мне нужно помочь ребёнку.

На том конце стало тихо.

Даниил знал, куда бить нельзя. Точнее, знал, где у меня всё ещё кровит.

— Какому ребёнку?

— Дочери Кирилла. Ей пять. Он оставил завещание. Там моё имя.

— Почему твоё?

Я закрыла чемодан.

— Хороший вопрос.

— И Марк?

Я не ответила сразу.

— Тоже.

Даниил выругался почти неслышно.

Для него это было как крик.

— Алиса, послушай меня. Семья Громовых — не люди, с которыми можно играть в благородство. Ты сама это знаешь лучше всех.

— Поэтому я и не могу оставить девочку им.

— А себя им оставить можешь?

Я застыла.

Вопрос был честный.

Ненавижу честные вопросы. На них невозможно обидеться достаточно сильно, чтобы не отвечать.

— Это на месяц.

— С ним?

— С ребёнком.

— Не уходи от ответа.

Я встала.

— Да. С ним. Мы должны показать, что у Милы есть стабильная семья.

— Семья? — в голосе Даниила впервые прорезалась злость. — Алиса, он твой бывший муж. Мужчина, после которого ты годами собирала себя по кускам.

— Не напоминай.

— Кто-то должен.

Я сжала телефон.

— Я не прошу разрешения.

— Знаю. И это хуже всего.

Мы оба замолчали.

Даниил был хорошим человеком. Надёжным. Тёплым. Он никогда не давил. Никогда не требовал большего, чем я могла дать. Может быть, поэтому я так и не смогла его полюбить — с ним не нужно было выживать.

А я слишком привыкла путать любовь с пожаром.

— Я приеду, если понадобится, — сказал он уже мягче. — Как адвокат. Как друг. Как кто угодно.

— Спасибо.

— Алиса.

— Да?

— Не оставайся с ним наедине, когда будет больно.

Я хотела сказать, что уже давно не та девочка.

Но это была бы ложь.

— Постараюсь, — ответила я и сбросила.

Потом ещё минуту стояла в тишине, держа телефон в руке.

Не оставайся с ним наедине, когда будет больно.

Если бы всё было так просто.

Дом Кирилла находился не в центре, а на окраине старого парка.

Не особняк Громовых. Не мрамор, не холод, не музей богатства. Двухэтажный дом из тёмного кирпича, с широкой верандой и запущенным садом. На крыльце стояли две детские резиновые сапожки — одна ровно, другая на боку.

От этой мелочи мне стало больнее, чем от всего кладбища.

Марк встретил меня у двери.

Без пальто. В чёрной рубашке, с закатанными рукавами. Волосы чуть влажные — видимо, тоже недавно вернулся. Он выглядел уставшим. Не эффектно уставшим, как мужчины на обложках, а по-настоящему: с тенью под глазами, с лицом человека, который держится из последних сил и злится на себя за это.

— Ты быстро.

— Я хотела успеть до того, как передумаю.

Он принял чемодан.

— Я могу сам.

— А я могу сама.

Он всё равно поднял его.

Я решила не устраивать войну из-за колёсиков.

В доме пахло деревом, кофе и детским шампунем. На вешалке висела маленькая жёлтая куртка. На полу у стены стоял рюкзак с нарисованной лисой. В гостиной — фотографии. Кирилл с Милой на качелях. Кирилл в смешной шапке. Мила с мороженым на носу. Кирилл живой.

Я остановилась у одной рамки.

Он держал девочку на плечах и смеялся так широко, что сердце не выдерживало.

Марк подошёл рядом.

— Это было прошлым летом.

— Она похожа на него.

— Когда улыбается.

— Значит, мы пока не знаем, насколько.

Марк посмотрел на меня.

Я пожалела, что сказала это вслух.

Сверху послышался тихий стук.

— Она в своей комнате, — сказал Марк. — Не выходит.

— С похорон?

— Да.

— Ела?

Он отвёл взгляд.

Я поняла ответ.

— Марк.

— Я пытался.

— Приказал?

Он сжал губы.

— Попросил.

— Твоё «попросил» иногда звучит как «если не сделаешь, я куплю твою планету и выселю тебя».

В его глазах мелькнуло что-то почти живое.

— У меня нет планет.

— Пока.

Он неожиданно тихо сказал:

— Я рад, что ты всё ещё умеешь язвить.

Я застыла.

Нет.

Вот так — нельзя.

Нельзя говорить со мной так, будто между нами есть место для старых привычек.

— Не путай, — сказала я. — Это не «всё ещё». Это заново. После тебя пришлось научиться защищаться всем, что было.

Улыбка, которой почти не было, исчезла.

— Алиса…

— Где моя комната?

Он помолчал.

— Наверху. Рядом с Милой.

— Хорошо.

— Моя в конце коридора.

— Ещё лучше.

— Но есть проблема.

Я медленно повернулась.

— Какая?

Марк посмотрел на лестницу, потом на меня.

— Няня ушла.

— В смысле?

— Мать убедила её, что оставаться здесь опасно для репутации.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Валерия Павловна не угрожает сразу. Она выдёргивает опоры одну за другой, чтобы ты упал сам.

— Кто будет с Милой завтра?

— Я.

Я открыла глаза.

— У тебя совет директоров в понедельник, похороны брата сегодня и война за опеку с собственной матерью. Прекрасный план.

— Тогда ты.

— У меня работа.

— Я оплачу…

— Даже не заканчивай.

Он замолчал.

Я подошла к лестнице.

— С графиком разберёмся потом. Сейчас ребёнок не ел.

— Она не пустит.

— Меня пустит.

— Ты уверена?

Я посмотрела на него сверху вниз с первой ступеньки.

— Нет. Но, в отличие от тебя, не буду выглядеть так, будто пришла подписать с ней контракт на ужин.

Марк опустил голову.

И снова этот почти незаметный изгиб губ.

Я отвернулась быстро.

Смертельно.

Комната Милы была приоткрыта.

Я постучала.

— Можно?

Тишина.

Я вошла не сразу. Сначала села прямо на пол у двери, оставив щель.

— Я принесла с собой книги, — сказала я в пустоту. — Но если ты сейчас не хочешь никого видеть, я могу просто посидеть здесь.

Молчание.

Потом тихий голос:

— На полу холодно.

— Это намёк, что ты обо мне беспокоишься?

— Нет.

— Отлично. Значит, я могу замёрзнуть спокойно.

Пауза.

Дверь открылась чуть шире.

Мила стояла в пижаме с маленькими облаками. Лицо у неё было бледное, глаза красные, но сухие.

— У вас правда есть заяц?

— Нет, — призналась я. — Я соврала.

Она нахмурилась.

— Взрослым нельзя врать детям.

— Согласна. Поэтому исправляюсь. У меня нет зайца. Но есть очень вредный кот на работе, который считает себя директором центра.

Мила подумала.

— Он кусается?

— Только плохих людей. И иногда бухгалтерию.

Она открыла дверь полностью.

— У папы был кот.

— Знаю?

— Нет. Он умер раньше. Папа сказал, что коты уходят проверять, хорошо ли на небе.

Я почувствовала, как горло сжалось.

— Твой папа умел придумывать красивые объяснения.

— Он не придумывал. Он знал.

Я кивнула.

— Тогда, наверное, знал.

Мила села на кровать. Я осталась на ковре, не приближаясь.

— Ты голодная? — спросила я.

— Нет.

— Я тоже так говорю, когда очень голодная, но хочу, чтобы все отстали.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Вы будете жить здесь?

— Некоторое время.

— С дядей Марком?

— Да.

— Вы снова муж и жена?

Вот оно.

Детская прямота — самый жестокий судья.

Я подбирала слова осторожно.

— Мы с Марком когда-то были мужем и женой. Сейчас мы… пытаемся помочь тебе вместе.

— Бабушка сказала, вы обманщица.

Я не вздрогнула. Почти.

— Бабушка много чего говорит.

— Вы обманщица?

— Иногда. Сегодня, например, соврала про зайца.

Мила задумалась.

— А папа говорил, вам можно верить.

Я опустила глаза.

— Я постараюсь, чтобы он не ошибся.

Снизу раздался звонок в дверь.

Резкий.

Долгий.

Мила вздрогнула так сильно, что схватила зайца обеими руками.

Я поднялась.

— Я сейчас вернусь.

Но она вдруг сказала:

— Не уходите.

Я подошла к ней и присела рядом.

— Тогда пойдём вместе?

Она покачала головой.

Снизу послышались голоса. Марк говорил тихо, но в его тоне уже был металл.

Потом я услышала женский голос:

— Проверка условий проживания ребёнка. По срочному заявлению.

Я замерла.

Валерия.

Не завтра. Не через неделю. Сразу.

Конечно.

Мила смотрела на меня.

— Нас заберут?

Сердце ухнуло вниз.

Я протянула ей руку.

— Нет.

— Точно?

Я не имела права обещать.

Но всё равно сказала:

— Точно.

И впервые сама взяла её за руку.

Мы спустились вниз вместе.

В прихожей стояла женщина лет сорока с папкой в руках и усталым, профессионально непроницаемым лицом. Рядом с ней — Валерия Павловна.

Элегантная. Спокойная. Безупречная.

Марк стоял напротив, и по его лицу было понятно: он едва сдерживается.

Женщина из опеки посмотрела на меня, потом на Милу, потом на наши сцепленные руки.

— Алиса Сергеевна Ветрова?

— Да.

— Нам сообщили, что ребёнок находится в нестабильной обстановке. Конфликт взрослых, отсутствие постоянного ухода, спорное завещание.

Валерия мягко добавила:

— Я лишь беспокоюсь о внучке.

Мила спряталась за мою спину.

И в этот момент Марк сделал то, чего я не ожидала.

Он подошёл ко мне, остановился рядом и спокойно положил ладонь мне на плечо.

Тёплую.

Тяжёлую.

Слишком знакомую.

Я напряглась всем телом.

Он наклонился чуть ближе и сказал так, чтобы услышали все:

— В доме всё стабильно. Моя жена только что приехала. Мы вместе позаботимся о Миле.

Моя жена.

Два слова.

И весь воздух в доме стал другим.

Валерия улыбнулась.

Не победно.

Хищно.

— Как интересно, — сказала она. — Тогда, надеюсь, вы не будете возражать, если проверка начнётся с вашей спальни.

Глава 4. Одна спальня

На секунду мне показалось, что я ослышалась.

Спальня.

Валерия Павловна произнесла это слово с таким безупречным спокойствием, будто просила показать ей гостевую ванную. Но я видела её глаза. Видела тонкую улыбку. Она не сомневалась: сейчас мы провалимся.

Потому что никакой нашей спальни не существовало.

Была моя комната рядом с Милой.

Была комната Марка в конце коридора.