Бывшие. Сыграй мою жену

Глава 1. Чужая на похоронах

Я поняла, что зря приехала, ещё до того, как вышла из машины.

У ворот старого особняка Громовых стояли люди в чёрном. Много людей. Слишком много для чужого горя и слишком мало для настоящей любви. Они прятали лица под зонтами, шептались, бросали взгляды на подъезжающие автомобили и тут же отворачивались, будто боялись увидеть в чужих глазах собственную смерть.

Дождь бил по стеклу так резко, словно кто-то снаружи пытался меня остановить.

Не выходи.

Не возвращайся туда, где тебя однажды сломали.

Я сжала пальцами ручку сумки. На внутренней стороне ладони ногти оставили четыре красные полоски.

Пять лет.

Пять лет я не видела этот дом. Пять лет не слышала эту фамилию вслух без того, чтобы внутри не поднималась тошнота. Пять лет училась жить так, будто Марка Громова никогда не существовало.

И вот я снова здесь.

На похоронах его брата.

Кирилл был единственным из этой семьи, кто когда-то посмотрел на меня не как на ошибку. Не как на девочку не из их круга. Не как на опасность для наследника Громовых.

Он просто сказал:

«Алиса, если он тебя обидит — я первый дам ему в челюсть».

Тогда я рассмеялась.

Сегодня смеяться было некому.

Я открыла дверь и вышла под дождь.

Холод сразу забрался под воротник пальто. Волосы прилипли к щеке. Каблук провалился в размокший гравий, и я едва не оступилась, но удержалась. Вот уж нет. Не перед ними.

У входа в особняк стояла Валерия Громова.

Даже траур на ней выглядел как власть.

Чёрное платье. Идеально уложенные волосы. Тонкие пальцы в перчатках. Ни одной слезы. Только лицо женщины, которая привыкла хоронить всё, что мешает её семье оставаться великой.

Она увидела меня сразу.

И в этот момент несколько человек рядом с ней тоже обернулись.

Шёпот прошёл по толпе, как сквозняк.

— Это она?

— Та самая?

— После всего ещё посмела прийти…

Я расправила плечи.

Валерия медленно спустилась на одну ступеньку. Не подошла. Конечно, нет. Такие женщины не сокращают расстояние сами. Они заставляют других чувствовать себя ниже.

— Алиса Ветрова, — произнесла она так, будто моё имя было грязью на её дорогих туфлях. — Не ожидала увидеть вас здесь.

— Я приехала проститься с Кириллом.

— Проститься? — уголок её губ дрогнул. Не улыбка. Удар. — Удивительно, как у некоторых людей хватает смелости появляться там, где их никто не ждёт.

Я выдержала её взгляд.

Когда-то я боялась эту женщину. Её голоса. Её тишины. Её способности улыбаться, пока она вырывает у тебя сердце.

Больше нет.

— Кирилл меня ждал бы, — сказала я. — Этого достаточно.

В её глазах мелькнуло что-то холодное.

— Кирилл был слишком добр к тем, кто этого не заслуживал.

Я хотела ответить. Острым, точным, болезненным. Хотела сказать, что доброта была единственным нормальным, что осталось в их семье.

Но не успела.

За моей спиной кто-то произнёс:

— Тебе не стоило приезжать.

Я не обернулась сразу.

Глупо, да?

Пять лет убеждать себя, что забыла голос человека. И всё равно узнать его с первого звука. Не просто узнать — почувствовать кожей. Так, будто прошлое положило ладонь мне на затылок и заставило вспомнить всё.

Его руки.

Его смех.

Его губы у моего виска.

Его фразу:

«Уходи, Алиса. Ты была ошибкой».

Я медленно повернулась.

Марк Громов стоял в нескольких шагах от меня.

Чёрное пальто. Прямая спина. Жёсткая линия подбородка. Лицо старше, чем в моей памяти. Не хуже — опаснее. Пять лет сделали его не просто красивым. Они сделали его человеком, рядом с которым хотелось отступить, даже если ты пришла воевать.

Но глаза остались теми же.

Серые. Холодные. Невыносимо знакомые.

Я посмотрела на него и поняла страшную вещь: ненависть не вытеснила любовь. Она просто выросла поверх неё, как колючая проволока поверх старого сада.

— А тебе не стоило когда-то открывать рот, — сказала я ровно. — Но мы оба здесь.

Кто-то рядом тихо ахнул.

Марк не изменился в лице. Только пальцы на ручке зонта сжались сильнее.

— Это похороны моего брата.

— Я помню, чей гроб стоит в доме, Марк.

Впервые за всё время его имя сорвалось с моих губ. И ударило по мне же.

Он сделал шаг ближе.

Валерия тут же положила руку ему на локоть, будто возвращала сына на поводок.

— Не устраивайте сцену, — сказала она негромко.

Я посмотрела на её пальцы на рукаве Марка.

Когда-то эти же пальцы положили передо мной папку с документами и сказали:

«Вы уйдёте тихо. Или я сделаю так, что ваш отец не выйдет из суда ближайшие десять лет».

Тогда я ещё верила, что Марк защитит меня.

Наивная девочка.

Марк перевёл взгляд с матери на меня.

— Кирилл бы не хотел скандала.

— Кирилл бы много чего не хотел, — ответила я. — Например, лежать в гробу в тридцать шесть.

Эта фраза получилась слишком резкой. Даже для меня.

Марк побледнел.

И я впервые увидела не наследника Громовых, не мужчину из прошлого, не того, кто разбил мне жизнь.

Я увидела брата, который не успел спасти брата.

На секунду стало стыдно.

Но только на секунду.

Потому что боль не делает человека невиновным. Иногда она просто показывает, где ещё можно ударить.

— Проходите, Алиса, — внезапно сказала Валерия. — Раз уж приехали.

Её голос был мягким. И от этого страшнее.

Я кивнула и вошла в дом.

Особняк не изменился.

Мраморный пол. Тёмное дерево. Высокие зеркала. Запах дорогих цветов и чужой роскоши. Здесь всё всегда было слишком правильным, чтобы быть живым.

В гостиной стоял гроб.

Я увидела Кирилла и на мгновение перестала слышать дождь, шёпот, шаги за спиной.

Он был слишком неподвижен.

Люди после смерти часто становятся похожими на самих себя, только без главного. У Кирилла забрали улыбку. Ту самую, немного кривую, нахальную, которой он когда-то спасал самые тяжёлые вечера.

Я подошла ближе.

— Прости, — прошептала я.

За что именно — я не знала.

За то, что не писала ему чаще. За то, что вычеркнула всю семью Громовых вместе с ним. За то, что жива.

На краю гроба лежала маленькая белая роза.

Детская.

Я сглотнула.

— Где Мила? — спросила я, не оборачиваясь.

Тишина за моей спиной стала плотнее.

— Не думаю, что это вас касается, — ответила Валерия.

Я всё же повернулась.

— Я спрашиваю о дочери Кирилла. Не о вашем мнении.

Губы Валерии сжались.

Марк смотрел на меня странно. Так, будто не ожидал, что я вообще знаю имя девочки.

— Она наверху, — сказал он. — С няней.

— Ей пять лет, Марк. Она только что потеряла отца. Ей не нужна няня. Ей нужен кто-то живой.

— А ты теперь специалист по чужим детям?

Я усмехнулась.

— По травмированным — да.

Он замер.

Конечно, он не знал.

Он ничего обо мне не знал. Ни где я жила эти годы. Ни кем стала. Ни сколько ночей меня рвало от одного воспоминания о нём. Ни как я сидела в больничной палате, прижимая ладонь к животу, где уже никого не было.

Не знал — и не имел права знать.

— Мила не выйдет к гостям, — сказала Валерия. — Это решено.

— Кем?

— Семьёй.

Я посмотрела на Марка.

— Ты тоже так считаешь?

Он молчал слишком долго.

Вот за это я ненавидела его сильнее всего. Не за жестокие слова. Не за предательство. Даже не за то, что он не пришёл за мной.

За молчание.

Пять лет назад оно убило меня окончательно.

— Сегодня не день для споров, — сказал он наконец.

Я почти улыбнулась.

— У тебя каждый день не день для правды.

Он резко вдохнул.

Валерия шагнула между нами.

— Довольно.

И в этот момент в дверях появилась девочка.

Маленькая. Худенькая. В чёрном платьице с белым воротничком. Волосы тёмные, как у Кирилла. Глаза огромные, испуганные, серые.

Глаза Громовых.

Она держала в руках потрёпанного плюшевого зайца. Один его глаз был пришит криво, ухо болталось на нитке.

Няня торопливо наклонилась к ней:

— Мила, тебе нельзя сюда.

Но девочка не двигалась.

Она смотрела не на гроб.

На меня.

Я не знаю, почему сделала шаг первой. Может, потому что все остальные в этой комнате стояли так, будто ребёнок был неудобной деталью траурной церемонии. Может, потому что в её лице было одиночество, которое я слишком хорошо знала.

Я опустилась перед ней на корточки.

— Привет, Мила, — сказала тихо. — Я Алиса. Я знала твоего папу.

Девочка прижала зайца к груди.

— Он говорил про вас, — прошептала она.

За моей спиной кто-то резко втянул воздух.

Я не повернулась.

— Правда?

Мила кивнула.

— Сказал… если будет страшно, надо найти Алису.

Мир качнулся.

Я почувствовала, как холод проходит от горла к груди.

Кирилл. Что ты сделал?

Марк подошёл ближе.

— Мила, — сказал он глухо. — Иди к няне.

Девочка посмотрела на него, потом снова на меня.

— Вы останетесь?

Я не могла ответить.

Потому что правильный ответ был: нет.

Я приехала проститься. На час. Максимум на два. Потом уехать обратно в свою жизнь, где нет Громовых, нет этого дома, нет Марка и его серых глаз.

Но ребёнок смотрел так, будто я уже однажды пообещала ей что-то важное.

Хотя я не обещала.

Не ей.

Когда-то я обещала другому ребёнку, которого так и не взяла на руки.

Грудь сдавило.

— Я пока здесь, — сказала я.

Мила протянула мне зайца.

— Подержите?

Я взяла игрушку осторожно, будто она была живой.

Марк смотрел на мои руки.

И в его взгляде впервые не было холода.

Только вопрос.

Слишком поздний. Как и всё, что между нами осталось.

После похорон нас попросили пройти в кабинет.

Не всех. Только семью.

Я уже собиралась уйти, когда ко мне подошёл невысокий пожилой мужчина в строгом костюме.

— Алиса Сергеевна Ветрова?

— Да.

— Я нотариус Кирилла Андреевича. Вам необходимо присутствовать при оглашении завещания.

Я решила, что ослышалась.

— Мне?

— Да.

Марк, стоявший у окна, медленно повернул голову.

Валерия застыла у письменного стола.

— Это какая-то ошибка, — сказала она.

Нотариус поправил очки.

— Ошибки нет.

Я хотела отказаться. Правда хотела.

Но потом увидела Милу. Она сидела в кресле у стены, прижимая к себе зайца, которого я вернула ей после церемонии. Её маленькие ноги не доставали до пола.

И я осталась.

Кабинет Кирилла пах табаком, бумагой и дождём. На столе лежала запечатанная папка. Валерия села во главе, будто даже чужое завещание должно было подчиняться ей.

Марк остался стоять.

Я тоже.

Нотариус начал читать.

Слова сначала проходили мимо. Акции. Доля. Счета. Дом за городом. Благотворительный фонд. Всё то, чем живут люди, привыкшие измерять даже смерть документами.

Потом прозвучало имя Милы.

Я подняла голову.

— Основная доля активов Кирилла Андреевича Громова переходит его дочери, Миле Кирилловне Громовой, до достижения ею совершеннолетия…

Валерия едва заметно кивнула, будто уже знала.

— …с управлением через назначенных законных представителей.

Нотариус сделал паузу.

Мне вдруг стало нечем дышать.

Не знаю почему.

Наверное, потому что Марк тоже напрягся.

— В случае моей смерти, — продолжил нотариус, — прошу назначить совместными опекунами моей дочери Милы Кирилловны Громовой Марка Андреевича Громова и Алису Сергеевну Ветрову.

Тишина ударила громче грома.

Я не сразу поняла смысл фразы.

Марк и Алиса.

Совместными опекунами.

Милы.

— Нет, — сказала Валерия.

Всего одно слово.

Но в нём было больше угрозы, чем в крике.

Нотариус поднял глаза:

— Это воля Кирилла Андреевича.

— Мой сын был не в себе.

— Документы оформлены надлежащим образом.

— Эта женщина не имеет к нашей семье никакого отношения.

Я медленно повернулась к ней.

И сама не узнала свой голос, когда произнесла:

— Ошибаетесь.

Марк посмотрел на меня.

Валерия тоже.

Я должна была остановиться. Должна была промолчать. Должна была уехать, пока прошлое снова не сомкнулось вокруг горла.

Но Мила сидела в кресле и смотрела на меня.

А Кирилл однажды сказал ей: если будет страшно, надо найти Алису.

Я выпрямилась.

— Я была женой вашего сына, Валерия Павловна.

Лицо Марка стало каменным.

Комната будто провалилась в пустоту.

— Бывшей, — добавила я, глядя прямо на него. — Но всё-таки женой.

Глава 2. Бывшая жена

Слова уже прозвучали.

Их нельзя было вернуть обратно, затолкать в горло, спрятать под чёрное платье, под траур, под дождь за окном. Они остались висеть в кабинете Кирилла — тяжёлые, невозможные, почти неприличные.

Я была женой вашего сына.

Марк не шелохнулся.

Валерия Павловна смотрела на меня так, будто я только что плюнула на крышку гроба.

Нотариус замер с листом в руках. Даже Мила перестала теребить ухо плюшевого зайца.

Первой пришла в себя, конечно, Валерия.

— Что за дешёвый спектакль? — произнесла она тихо.

Тихо — у неё всегда значило опасно.

Я медленно повернула к ней голову.

— Не знаю. Вы в этой семье по спектаклям главный специалист.

Её лицо не изменилось, но пальцы на подлокотнике кресла побелели.

Марк сделал шаг вперёд.

— Алиса.

Одно моё имя. Низко. Предупреждающе.

Когда-то от этого голоса у меня слабели колени.

Теперь захотелось рассмеяться.

— Что, Марк? — я посмотрела на него. — Теперь я должна молчать? Опять?

Он сжал челюсть.

— Не при ребёнке.

Я перевела взгляд на Милу.

Девочка смотрела на нас широко раскрытыми глазами. Не плакала. И от этого было хуже. Дети, которые не плачут в такие моменты, обычно уже поняли: взрослые слишком заняты собой, чтобы выдержать их слёзы.

Я выдохнула.

— Простите, — сказала я ей мягче. — Это не из-за тебя.

Мила кивнула, хотя вряд ли поняла.

Валерия поднялась.

— Мила, выйди.

Девочка прижала зайца к груди.

— Нет.

В кабинете стало ещё тише.

У Валерии Павловны дрогнули брови. Кажется, она не привыкла, что ей отказывают. Особенно маленькие девочки в траурных платьях.

— Мила, — её голос стал ледяным. — Выйди к няне.

— Я хочу остаться с Алисой.

Это было сказано почти шёпотом.

Но меня словно ударили.

Я почувствовала, как Марк смотрит на меня. Тяжело. Внимательно. С тем самым выражением, от которого когда-то хотелось спрятаться у него на груди и рассказать всё. Теперь я только крепче сцепила пальцы.

Валерия усмехнулась.

— Как быстро.

— Мама, — резко сказал Марк.

Она обернулась к нему.

— Что? Неужели ты снова начнёшь защищать её? На этот раз хотя бы вовремя?

Он побледнел.

Удар попал точно.

Я увидела это и неожиданно поняла: она била не только меня. Она била всех, кто был рядом. Просто делала это так изящно, что жертвы сами чувствовали себя виноватыми за кровь.

Нотариус кашлянул.

— Прошу прощения. Я должен закончить оглашение.

— Продолжайте, — сказал Марк.

Его голос стал глухим.

Я не хотела слушать дальше. Во мне всё уже сопротивлялось происходящему. Опека. Завещание. Семья Громовых. Мила, которая за час стала живым узлом на моей шее.

Но я осталась.

Потому что девочка не вышла.

И потому что Кирилл почему-то поставил моё имя рядом с именем Марка.

Нотариус снова опустил глаза к листам.

— В приложении к завещанию Кирилл Андреевич оставил личное пояснение. Цитирую: «Если со мной что-то случится, я не хочу, чтобы моя дочь росла в доме, где любовь считается слабостью. Марк сможет защитить её. Алиса сможет научить её жить».

Я почувствовала, как воздух застрял в лёгких.

Алиса сможет научить её жить.

Кирилл, дурак ты невозможный.

Почему ты решил, что я умею?

Нотариус продолжил:

— «Я понимаю, что мой выбор вызовет сопротивление. Поэтому прошу учесть: на момент составления документа Алиса Сергеевна Ветрова являлась человеком, которому моя дочь доверяла заочно по моим личным рекомендациям. Кроме того, Алиса Сергеевна имеет профессиональный опыт работы с детьми, пережившими травму».

Валерия резко повернулась ко мне.

— Вы специально поддерживали связь с Кириллом?

— Нет.

— Ложь.

— Я не обязана вам отчитываться.

— Вы пять лет выжидали?

Я рассмеялась. Тихо, неприятно даже для самой себя.

— Чего? Когда умрёт человек, который относился ко мне по-человечески, чтобы я получила на руки испуганного ребёнка и войну с вами? Великолепный план. Почти в вашем стиле.

Марк шагнул между нами.

— Достаточно.

— Нет, — сказала Валерия. — Недостаточно. Я хочу увидеть документы.

Нотариус молча достал из папки ещё один лист.

— Свидетельство о заключении брака Марка Андреевича Громова и Алисы Сергеевны Ветровой зарегистрировано пять лет назад. Брак расторгнут четыре года и восемь месяцев назад.

Мила вдруг спросила:

— Вы были мужем и женой?

Никто не ответил.

Даже дождь за окном будто стал тише.

Я присела рядом с ней, хотя внутри всё дрожало.

— Да, — сказала я. — Очень давно.

— А потом перестали?

Я почувствовала, как у меня пересохли губы.

— Да.

— Почему?

Вот он. Самый простой детский вопрос. Тот, на который взрослые строят годы лжи, адвокатов, обид и молчания.

Я не успела придумать мягкий ответ.

Марк сказал за меня:

— Потому что я совершил ошибку.

Я резко подняла на него глаза.

Он смотрел не на меня. На Милу.

— Большую? — спросила девочка.

Марк медленно кивнул.

— Очень.

В груди что-то болезненно сжалось.

Нет. Не надо.

Не смей сейчас выглядеть человеком.

Валерия хлопнула ладонью по столу.

— Это не имеет значения. Завещание не делает эту женщину опекуном автоматически.

Нотариус кивнул.

— Разумеется. Решение будет принимать орган опеки и суд при необходимости. Однако воля отца ребёнка будет иметь существенное значение.

— Я оспорю.

— Это ваше право.

— И докажу, что она не подходит.

Теперь Валерия смотрела прямо на меня.

— Одинокая женщина. Без семьи. Без стабильного дома для ребёнка. С сомнительным прошлым, после которого она исчезла из жизни моего сына.

У меня внутри всё стало холодным.

Вот оно.

Началось.

Марк резко повернулся к матери.

— Хватит.

— А что не так? — спокойно спросила она. — Мы ведь говорим о благополучии Милы. Или ты готов отдать ребёнка женщине, которая однажды уже разрушила эту семью?

Я не успела ответить.

Марк сказал:

— Алиса ничего не разрушала.

Эти слова прозвучали как выстрел.

Слишком поздний.

До смешного поздний.

Я посмотрела на него и почувствовала не благодарность. Ярость.

Пять лет назад мне было двадцать четыре. Я стояла в этом же доме, в другой комнате, и ждала, что он скажет хотя бы это. Одну фразу. Один раз. При всех.

Алиса ничего не разрушала.

Тогда он молчал.

А теперь сказал.

Когда уже некому было спасать ту меня.

— Как трогательно, — Валерия медленно улыбнулась. — Запоздалая верность.

Марк сделал шаг к ней.

— Не начинай.

— Нет, сын. Это ты не начинай. Кирилл мёртв. Его дочь — последняя часть его жизни, которая осталась в этом доме. И я не позволю какой-то бывшей ошибке забрать её у семьи.

Мила вздрогнула.

Маленькое движение, почти незаметное. Но я увидела. Потому что дети слышат всё, даже когда взрослые делают вид, что говорят не о них.

Я поднялась.

— Она не вещь.

Валерия перевела взгляд на меня.

— Что?

— Мила не часть наследства. Не доля. Не способ удержать власть. Не доказательство, что вы всё ещё главная. Она ребёнок, который сегодня похоронил отца.

На лице Валерии впервые мелькнуло настоящее раздражение.

— Не учите меня семье.

— А вы сначала попробуйте ею быть.

Марк схватил меня за локоть.

Не больно.

Но слишком знакомо.

Я резко выдернула руку.

— Не трогай.

Он отпустил сразу. Будто обжёгся.

Нотариус снова вмешался:

— Прошу всех сохранять спокойствие. Есть ещё одно условие.

Я замерла.

Марк тоже.

Валерия медленно повернулась.

— Какое ещё условие?

Нотариус достал последний лист. Он выглядел неофициально — плотная бумага, неровный сгиб, почерк вместо печати.

— Это личное письмо Кирилла Андреевича к Марку Андреевичу и Алисе Сергеевне. Оно должно быть передано только в случае их совместного присутствия.

Он протянул лист Марку.

Марк не взял.

Тогда нотариус протянул мне.

Я тоже не взяла.

Мила вдруг поднялась с кресла, подошла и взяла письмо сама. Маленькими пальцами, серьёзно, будто понимала: взрослые опять струсили.

Она протянула его мне.

— Прочитайте.

Я посмотрела на Марка.

Он едва заметно кивнул.

Я развернула лист.

Почерк Кирилла был таким же, как он сам: резким, живым, немного небрежным.

«Если вы читаете это вместе, значит, я всё-таки оказался прав: по отдельности вы оба упрямые идиоты, но рядом с Милой у вас может включиться сердце».

Я закрыла глаза на секунду.

Даже после смерти он умудрялся говорить так, что хотелось ударить и обнять одновременно.

Я читала дальше вслух.

— «Я знаю, что прошу невозможного. Алиса, ты имеешь полное право ненавидеть Громовых. Марк, ты имеешь привычку всё портить молчанием. Но у меня нет никого, кому я доверяю больше. Моя мать сделает из Милы наследницу, куклу и оружие. Не дочь. Не живого человека».

Валерия побледнела.