Пташка для Сокола, или Солнце души моей

Даже кулачком ударила. Но слёзы выпили из неё все силы, удар получился слабым, а потом руки и вовсе безвольно повисли.

Она сдалась, перестала рваться из его медвежьих объятий, уткнулась лицом, как кутёнок, продолжая плакать безутешно и горько. И уже не шипела, когда он осторожно поглаживал её по шёлковым косам. А потом даже сама цеплялась тонкими пальцами за его рубаху, прижимаясь мокрой щекой там, где гулко билось сердце Сокола.

***

Он не знал, сколько они стояли так, сколько слёз она пролила. Казалось, целая жизнь пролетела…

По крайней мере, что-то успело измениться, что-то успело измениться в его судьбе, прямо здесь и сейчас. Шункар почувствовал, он был в этом уверен.

Всхлипы и стенания становились всё тише, но он не спешил разжать объятия. Да и она всё ещё плакала, пусть уже и не так горько и страшно.

И Шункар твердил себе, что просто ждёт, пока она успокоится. И дело вовсе не в том, что ему до безумия нравилось чувствовать её близость.

Не время сейчас для этого. Ей просто нужно немного тепла. Пусть даже от врага, от ханского пса, купившего её за серебро степняков.

Но как можно не замечать эту красоту? И как можно не замечать собственных чувств, тех странных, пугающих чувств, которые она пробуждала?

Ей нужно было немного человеческого тепла.

А вот от неё самой веяло зноем: летним солнцем, раскалённой степью, обжигающим ветром, жаром костра и жгучим перцем.

Разве так бывает? Прежде Шункар не встречался с таким.

Но её аромат выжигал разум и всякое здравомыслие, от него закипала кровь, сбивалось дыхание и пересыхало во рту.

Пора было разрывать эти мучительно-сладкие объятия, иначе он рискует напугать девчонку и добавить ей новых слёз. А её нужно было успокоить, уверить в том, что всё худшее позади. Да и себе вернуть немного благоразумия.

Наверное, поэтому он и решился сказать ей то, что сказал…

– Алия… – позвал негромко, дождался, пока она подняла голову, спрашивая взглядом, чего Шункар хочет. – Послушай меня! Услышь! Ты многое пережила… но теперь… Обещаю, что никому больше не позволю тебя обидеть! Клянусь, пока ты живешь здесь, в моём доме, никто больше не посмеет тебя обидеть! И я… я тоже не обижу. Клянусь, что не трону тебя… – он невольно сглотнул и добавил, – если сама этого не захочешь… Обещаю, что не подниму на тебя руку. Обещаю, что буду тебя защищать. Обещаю, что никогда никому тебя не отдам, не продам, не подарю. Памятью отца и матери клянусь, что буду верен своему слову. И да проклянёт меня Отец-Небо, если я не сдержу своих обещаний!

Она смотрела изумлённо, широко распахнув заплаканные синие глаза. Наверное, пыталась понять, можно ли ему верить.

– Только не убегай от меня, – Шункар осторожно погладил её по щеке, стирая мокрую дорожку, – прошу!

Она опустила глаза, смутившись, и кивнула.

– Хорошо… Спасибо… тебе… – Алия повела плечом, намекая, что объятия давно пора разомкнуть. – Можно… теперь я… пойду?

– Конечно. Если хочешь... – улыбнулся он, хоть на душе было вовсе не радостно. – Я тебя не держу.

Она вымученно улыбнулась и вышла прочь.

– Лети, Пташка! – добавил Шункар, когда она уже не могла услышать. – Может, однажды это место станет для тебя домом, а не клеткой.

***

11

Она ушла, и в комнате сразу стало как-то пусто.

Алия, конечно, занимала не так уж много места, ведь была довольно маленькой – хрупкой и невысокой, особенно по сравнению с самим Шункаром. Но странное ощущение, что теперь здесь слишком просторно, будто чего-то не хватает, никак не отпускало.

Сокол подошёл к окну, прислонился плечом к стене, чтобы не бросаться особо в глаза, и замер в ожидании. Скоро она должна будет пройти здесь…

Его довольно большой дом состоял из двух половин и зажатого между ними внутреннего дворика с садом. Вернее, с тем, что осталось от этого сада.

Жилища степняков обычно делились на женскую и мужскую половину. Даже у тех, кто кочевал, в юрте было принято так.

У Шункара не было семьи, жены или наложниц. В одной части дома жил он сам, в другой – только Зофия. Других слуг не имелось.

Старая велла сама справлялась со всеми хлопотами, Соколу этого казалось вполне достаточно, он никогда не был особо требователен. Если Зофие нужны были мужские руки, женщина нанимала в помощь на день-два одного пожилого акшарца, жившего неподалёку.

Или же Шункар помогал сам – он работы не гнушался. Разумеется, когда находился дома, в Анкачи.

Последний год отъезды случались всё реже.

Хан Темиран собрал в свой железный кулак все соседствующие с Анкачи земли. Сначала много воевал, подчиняя себе всё больше племён степняков. Потом, когда уже показал себя, как сильного, непобедимого воина и правителя, его битвы всё чаще стали происходить без кровопролития. Теперь свой острый язык Темиран пускал в ход охотнее, чем не менее острый меч.

Война затихла, словно устав от своих бесконечных сражений и шумных стай воронья, и уступила место переговорам и уговорам. В этом хан Анкачи тоже был хорош. Даже противники восхваляли его цепкий ум, красноречие и твёрдость характера.

С каждой луной Акшартостан прирастал новыми землями и союзниками, но кровь теперь лилась редко.

И Шункару такое положение дел пришлось по душе. Пусть сам он был воином, пусть не знал и не желал иной участи. Но он слишком хорошо осознавал, что стоит за словами: «Наш хан завоевал новые земли».

Пока Темиран и его ближние люди праздновали победу, кто-то предавал огню павших и отчаянно пытался спасти смертельно раненых. Причём и среди побеждённых, и среди победителей.

Уж лучше пусть хан сражается на словах, пусть покупает новых союзников, соблазняет их серебром и золотом, ублажает наложницами и изысканными яствами.

А Шункару и в мирном Анкачи всегда найдутся дела. Смерти Темирану желали, и когда он воевал, и когда строил мир. А значит, рядом с ним всегда должны быть такие, как Шункар, верные телохранители, которые никогда не ударят в спину.

Хан ценил Шункара и уважал. Некоторые даже по глупости думали, что хан Темиран считает Сокола другом. Но он не позволял себе таких заблуждений – всегда знал своё место, и понимал, как велика пропасть между ханом и обычным ратником, пусть и лучшим во всем Анкачи.

Да и о самом главном тоже забывать не стоило – о том, кто он такой, и какая кровь течёт в его жилах. Алия всё верно сказала: своим он никогда в Степи не станет, сколько бы ни старался.

Но он и не старался. Всегда был сам по себе, держался в стороне.

Наверное, этим и заслужил особое уважение хана. Да и не только его. К мнению Сокола порой прислушивались самые знатные баи Анкачи. Да, ему завидовали, кто-то, пожалуй, даже ненавидел, но при этом с ним считались.

И порой оставалось лишь удивляться, как причудливо сложилась его судьба. Ведь он вполне мог оказаться на том же невольничьем рынке, где купил сегодня Алию.

А он… не последний человек в ханском дворце, и именно Шункару Темиран даёт самые важные, сложные поручения – например, куда-то тайно доставить письмо или встретить и сопроводить в Анкачи очередного несговорчивого соседа, с которым хан намеревается заключить союз.

Это уж не говоря о том, что жизнь самого Господина Степей зачастую в руках Шункара.

Порой хан даже мог заглянуть в гости к своему ручному Соколу. Вот так, без предупреждения, по-приятельски, в очередной раз подтверждая байки о том, что они, дескать, друзья.

***

Алия показалась во дворе, и Сокол тотчас отвлёкся от своих мыслей…

Он ждал её, ведь она непременно должна была пересечь дворик, чтобы вернуться на женскую половину.

«Ещё не нагляделся за сегодня?» – зло уколол Шункар сам себя.

Но что толку с тех насмешек, если на неё хотелось любоваться бесконечно.

Сейчас она шла, понуро опустив голову и плечи, так что уже подсохшие после купальни волосы скрывали большую часть лица. Платье с чужого плеча висело на ней бесформенным мешком. Но она всё равно умудрялась быть прекрасной.

Алия внезапно остановилась у почти облетевшего куста роз.

Что её там могло заинтересовать? Одни сухие ветки, шипы, да пара уцелевших чудом листьев. Но она протянула руку, аккуратно, чтобы не уколоться, потрогала что-то там, и внезапно улыбнулась.

Кажется, это была первая настоящая улыбка, которую он увидел на её губах – тёплая, добрая, светлая, искренняя.

Шункар едва удержался, чтобы не окликнуть её в окно. Так хотелось знать, что же пробудило в сердце этой колючки радость.

Сокол понимал, отчего она стала такой. После всех испытаний, что уже выпали на долю этой девчонки, ещё и не так кусаться и жалить начнёшь. Но как бы ему хотелось, чаще видеть на её дивном лице вот такую нежную, тёплую улыбку.

Вскоре Алия исчезла в доме, а Шункар ещё долго стоял и смотрел на бледно-жёлтые камни, по которым только что ступали её босые ноги.

Мыслей в голове уже не было, лишь какие-то смутные ощущения: мимолётные прикосновения к её коже, аромат волос, горячие слезы, впитавшиеся в его рубаху, мягкость её тела, тихий стук сердца, жар дыхания, горестные рыдания, яростное пламя в синих глазах. Он собирал по осколкам всё, что принёс этот день, и выходило так, что теперь эти обрывки, мгновения рядом с ней и заполняли всю пустоту его одиночества, складывались в какой-то новый, причудливый рисунок, как кусочки цветной смальты в заморской мозаике.

***

12

За всеми этими непростыми разговорами и ещё более тяжёлыми думами Шункар напрочь забыл про обед. Зофия, не дождавшись, сама явилась напомнить, что пора бы хозяину подкрепиться.

Причём времени с тех пор, как его покинула Алия, уже минуло больше чем достаточно, а Сокол и не заметил.

Это уже начинало пугать по-настоящему.

Может, этой колючей девчонке, в самом деле, подвластны какие-то чары? Иначе как объяснить, что рядом с ней он словно переставал замечать мир вокруг?

Он далеко не юнец и знал разных женщин, его не смутить нагим телом или жарким поцелуем. Но этой дикой Пташке не нужно было даже прикасаться, чтобы разжечь в нём огонь желания. И уже одно то, что она просто стояла рядом, смотрела на него, говорила, пусть даже и колкие дерзости, наполняло сердце таким непривычным восторгом, трепетным и жарким. Он почти ничего про неё не знал, но, чудилось, будто способен угадать даже её мысли. Никогда прежде ни одна женщина не пробуждала в суровой душе воина таких странных чувств.

Даже сейчас, усевшись за щедрый стол и рассеянно поблагодарив Зофию, Шункар забрасывал в рот еду, почти не замечал дивного вкуса блюд, приготовленных доброй старой веллой. Все его мысли снова были о хрупкой, нежной Пташке, которую он совсем недавно бережно держал в своих объятиях.

Он убрёл в этих мыслях так далеко, что удивлённо вздрогнул, когда к нему обратилась Зофия.

– Господин, ты уж прости меня, старую, что я смею тебя допытывать… – смущаясь и пряча глаза, робко начала служанка. – Конечно, не моё это дело, но… уж больно мне девочку жалко! Что ты такое гадкое ей сказал? Какими словами обидел?

– Сказал? Что сказал? Как обидел? – растерянно захлопал глазами Шункар. – Ничего я не говорил! Не пойму, о чём ты?

– Ну… что ты её не словами, а делом обидел, я и вовсе думать не хочу, – сердито поджала губы старушка.

– Зофия! – гневно одёрнул её Сокол. Услышать такое от старой веллы было ой как досадно. – Ладно бы кто чужой… Но ты-то меня столько лет знаешь! Не совестно такое говорить?

– Прости, господин Шункар, прости! Видно, совсем из ума выжила, старая! – замахала руками женщина, покраснев от стыда. – Просто не знаю уже, что и думать…

– Да объясни толком, что случилось?! – Сокол и так ел не в охотку, а теперь и вовсе позабыл про обед.

– Так плачет она, господин, – вздохнула Зофия и сама смахнула блеснувшие на глазах слёзы. – Как вернулась от тебя, так всё плачет и плачет. Я спрашиваю, что случилось, чем помочь, господин что сказал, или болит что? Она только головой мотает и снова ревёт. Уже второй час, поди, без остановки! Разве так можно? Как бы не расхворалась! И так чуть живая, и спина рассечена… Так ещё слёзы лить надумала…

Шункар не дослушал печальные бормотания женщины, отшвырнул скомканное полотенце, которое всё это время терзал в руках, и вскочил из-за стола.

– Господин… – испуганно долетело в спину, но Сокол уже летел прочь.

***

Врываться вот так к чужой тебе девице, конечно, было совершенно непозволительно. Но меньше всего сейчас Шункар думал о приличиях.

Слова старой веллы разбередили в душе ещё более странные и незнакомые чувства, чем те, что уже поселились там сегодня.

Лишь оказавшись в комнате Алии, Сокол приостановился у порога на мгновение, смутившись. Но, отыскав её взглядом и убедившись, что она одета и, вообще, пока его даже не заметила, уже смелее подошёл ближе.

Алия, в самом деле, лежала, отвернувшись к стене, уткнувшись в подушку, сжавшись, обхватив себя руками. Она уже не плакала, как говорила Зофия, но дрожала всем телом, всхлипывала и даже постанывала тихонько, мучительно.

Боясь напугать её и расстроить ещё больше, Шункар опасался к ней прикасаться. Но зрелище, представшее его глазам, разрывало на части его чёрствое сердце.

Так хотелось подхватить её сейчас на руки, усадить к себе на колени, прижать к груди и снова ласково гладить по тёмным косам, пока не иссякнут эти слёзы, пока не отогреется в его объятиях.

И он не удержался, провёл рукой, ласково, едва касаясь, по шёлку её волос и плечу, окликнул осторожно:

– Алия… Что с тобой такое? Чем тебе помочь?

Она не ответила ничего, лишь всхлипнула ещё громче. Он снова коснулся её руки. Очень бережно.

Но она вздрогнула, заёрзала, стараясь скинуть его ладонь, бормоча, как в горячке:

– Не надо! Пусти! Не смей! Не смей!

– Эй, тише, тише, Пташка глупая! – попытался усмирить её Шункар. – Это я. Не бойся! Я же тебе обещал… Слышишь? Алия?

Она перевернулась на спину и, видно, потревожила свои раны – застонала ещё громче, бледное лицо исказила мука. Синие глаза закрыты, темные тени пролегли под ними. Пересохшие губы и вовсе были искусаны.

– Алия? – снова тревожно окликнул её Шункар, коснулся стремительно щеки и лба. – Этого ещё не хватало!

Не зря ему сразу показалось, что рука у Пташки слишком горячая. Девчонка огнём горела, её лихорадило, на груди выступили капли пота, влажные волосы завитками липли к шее.

– Зофия! Зофия! – закричал громко Шункар, не сомневаясь, что служанка где-то поблизости.

Женщина тотчас вбежала в комнату, ну, насколько позволяли её не слишком быстрые ноги.

– Глянь! У неё, и правда, горячка началась! – едва совладав с голосом, объяснил Сокол. – Что делать, Зофия? Ты ей спину лечила? Неужто от плети так?

– Не смей! Пусти! Пусти меня! – снова забилась Алия под его рукой.

– Ты только глянь, она пылает вся, бредит! – с отчаянием воскликнул Шункар. – Ведь ещё совсем недавно такой не была…

– Ох, вот беда, вот беда! – запричитала старушка, оглядывая несчастную рабыню. – Конечно, господин, всё сделала – спинку намазала, как ты велел. Видно, не в этом дело. Намыкалась она, бедняжка, такое даром не проходит. Лишь бы это не какая-то страшная зараза была. А так… выходим! Ты вот что, выйди-ка отсюда! Я ей сейчас на спину повязку сделаю, уксусом от жара оботру, настоем на травах напою. К утру снова будет птичкой порхать. Ступай, господин Шункар!

– Может… лучше лекаря привести? – мялся у порога Сокол, не решаясь уйти, хоть старая служанка уже подталкивала в спину. – Вдруг хворь тяжелая…

– Ох, не знаю, господин, – Зофия угрюмо покосилась на больную. – Как бы хуже не сделать! Лекари-то все мужчины. Боюсь, она даже сейчас к себе чужого мужчину не подпустит. Не знаю, что ей, бедной, на долю выпало, но лучше бы её не пугать ещё больше… Давай уж я сама болезнь отогнать попробую! Если до утра легче не станет… так и быть, лекаря позовём. Я тоже выхаживать умею, ты не бойся! Ступай к себе, отдыхай!

***

Отдыхай… Легко сказать!

Шункар весь вечер маялся, словно по углям горящим ходил.

К себе так и не ушёл. То под дверью у Алии сидел, то под окном. Слушал, как она стонет, как Зофия бормочет, утешая и баюкая бедную девочку. Тоскливым взглядом провожал старушку каждый раз, когда она туда-сюда с всякими кувшинами да тазами бегала.

Время от времени заглядывал в комнату:

– Ну, что, Зофия? Что?

– Пока всё по-прежнему, господин. Ступай спать! Тебе на службу завтра… – устало ворчала Зофия, сама едва держась на ногах.

«Ступай спать!»

Шункару хотелось в ответ зарычать и обругать добрую женщину, но он лишь сжимал кулаки, стискивал зубы и выходил из комнаты. Тысячу раз уже пожалел, что не привёл сразу лекаря. А теперь уже ночь глухая…

Твердо решил, что пойдёт за ним, едва рассветёт.

Но что, если Алия не дождётся рассвета?

От этой мысли Шункару делалось так скверно, что казалось, у самого сейчас душа с телом расстанется.

В очередной раз заглянув в комнату больной, Сокол обнаружил, что Зофия сдалась и задремала сидя, привалившись к стене. Бедная старушка совсем выбилась из сил.

Шункар тронул её за плечо, женщина спросонок удивлённо заморгала, оглядываясь по сторонам.

– Зофия, ступай, поспи хоть немного! Я тут останусь. Ступай!

– Но… как же… – попыталась заартачиться та. – Неловко это, господин… Чтобы хозяин рабыню выхаживал… Да и ведь вы мужчина, а она вон голышом…

– Зофия, брось эти глупости! Скажи лучше, что делать надо! – Шункар отступать не собирался.

Служанка поколебалась ещё несколько мгновений, но усталость взяла своё.

– Жар уже спал, теперь полегче будет, – начала объяснять она. – Если снова гореть начнёт, вот этой водицей обтирать. Особенно, грудь, лицо и руки. Настой из пиалы ещё хотя бы пару раз за ночь надо дать. Повязку со спины, как высохнет, здесь намочить и обратно наложить. Если хуже станет, зовите меня сразу, господин!

– Не станет, Зофия, не переживай! Иди, поспи! – обнял её за плечи Шункар. – Я самого хана охраняю, неужто одну маленькую пташку от шулмусов[1] не уберегу? Ступай!

Зофия наконец ушла, тяжко вздыхая и зевая.

А Шункар, помедлив, присел на край постели, коснулся бледного лба Алии, отметив, что теперь её кожа уже не так сильно пылала. Сейчас она казалась такой трогательной и беззащитной, ничего не осталось от дерзкой колючки.

Шункар взял в свои ладони её безвольную руку, склонившись ниже, зашептал, поглаживая тонкие, бледные пальчики:

– Я с тобой, Пташка. Ничего не бойся! Я с тобой. Я же поклялся, что никому тебя не отдам… И Смерти тоже не отдам. Слышишь? Ни смерти, ни болезни, никому! Пусть хоть сам Эрлик-хан, хозяин Подземного мира, за тобой явится – всё равно не уступлю. Не сдавайся, Пташка моя! Ты жить должна… И ты будешь жить. Долго жить, счастливо. Обещаю!

***

[1] Злые духи из подземного мира, которые всячески вредят людям. Например, сбивают с пути, «водят» по степи. В том числе, они насылают болезни.

13

Время в эту ночь не просто текло медленно, казалось, оно вовсе остановилось. Каждый миг превращался в вечность.

Шункар поглядывал на чёрный проём окна, тёмный и жуткий, как старый колодец, ждал, когда первые робкие лучи солнца заставят ночной мрак отступить… Но в небе было так же темно, как у него на сердце.

Однако в окно он смотрел лишь изредка, зато не спускал глаз с беспокойно спящей Алии. Она уже не горела так сильно, но всё ещё дышала хрипло и тяжело, временами стонала и металась. Бледное лицо казалось бескровным, неживым.

Шункар старался не выпускать её ладонь из своей, будто, в самом деле, мог удержать так не только её тело, но и её душу здесь, в мире живых.

Сейчас её руки были ледяными, в то время как тело продолжало полыхать жаром. Время от времени он, склонившись, целовал её тонкие пальцы, касался, едва-едва, словно хотел согреть их своим дыханием.

Не забыв наставления Зофии, Сокол попытался напоить Пташку травяным отваром, источавшим густой пряный запах.

Это было не так-то просто сделать. Алия всё это время находилась на грани забытья. Пришлось немного приоткрыть ей рот, и вливать зелье по глотку.

Теперь перед Шункаром встала задача ещё труднее. Нужно было посмотреть, что у бедной девочки со спиной, наложить ей новую повязку.

На первый взгляд, какие тут могут быть сложности? Она лёгкая, как пушинка – поверни на бок, развяжи бинты, замени повязку.

И просто не смотри на всё остальное!

Вот только Шункар, даже ещё не видя, что скрывается под тонким покрывалом, которым Зофия накрыла нагую рабыню, уже слишком ярко представлял себе эту картину. Он видел голые белые плечи, тонкие руки, манящие изгибы, проступавшие под лёгкой тканью, брошенное рядом мешковатое платье, и понимал, что сейчас на Алие нет вовсе ничего. Зофия, пытаясь сбить жар, раздела девицу и обтирала влажной тряпицей.

И думать нужно было в первую очередь об этом – о том, что неплохо бы взять кусочек ткани, намочить вон в том тазу, откинуть покрывало...

Шункар потряс головой и облизнул губы.

Даже сейчас, в эти тревожные и страшные часы, он не мог не замечать её красоты, которую не смогла испортить даже болезнь. Взгляд так и тянулся к вздымавшимся под покрывалом острым холмикам, и мысленно Сокол уже видел всё, что упрямо прятала от него бессердечная ткань.

И сейчас ему хотелось самому себе врезать хорошенько по лицу за все эти неуместные мысли и желания.

– Ладно! Сколько можно тянуть, Шункар! – вслух укорил он себя.

Решительно поднялся, склонился над спящей, осторожно взял за плечи… Почудилось, что кончики пальцев колют раскалённые иголочки.

Шункар бережно повернул девицу на левый бок.

Алия глухо застонала.

– Тише, Пташка, потерпи! Так надо. Мне, знаешь, тоже сейчас несладко… Ты не женщина, а какая-то бесконечная пытка…

Покрывало, сползшее вниз, приоткрыло его взору не только бинты на плечах и лопатках, но и гладкую спину, острые позвонки, проступавшие сквозь белый шёлк кожи, а ниже…

Шумно выдохнув, Шункар резко дёрнул проклятую ткань, пряча от собственных глаз всё то, отчего мгновенно закипела кровь.

Как же ему хотелось иметь право смотреть на неё! Не украдкой, а любоваться без всякого стыда и уколов совести этим юным, волшебным телом. Знать, что и ей приятен и дорог его восхищённый взгляд.

Если однажды такое случится, наверное, Шункар станет самым счастливым человеком на свете.

Сокол усмехнулся собственным горьким мыслям и ещё раз тяжко вздохнул.

Пора заняться делом. И выбросить из головы эти глупости.

Шункар осторожно развязал бинты, которыми Зофия закрепила большой кусок ткани, покрывавший всю верхнюю часть спины, медленно убрал саму повязку.

Алия жалобно застонала, а он втянул воздух сквозь стиснутые зубы, разглядывая чуть побледневшие, но всё ещё чёткие багровые рубцы на светлой коже. Шесть жутких отметин, как следы от хищных когтей.

Сейчас Шункару так хотелось вернуться на рынок, найти того торговца и выбить ему все его кривые зубы.

Смочив кусочек ткани в травяном отваре, Сокол мягко прошёлся по всем ранам на спине Алии, стирая остатки мази и сукровицу. Она снова застонала, задрожала мелко.

– Потерпи, Пташка! Сейчас, ещё мазь, и всё. Сразу станет легче, – Шункар не удержался: погладил её ладонью по спинке, там, где не было шрамов. – Я знаю, что говорю. В прошлом году на хана напали, мы едва отбились. Мне тогда так бок располосовали… Жуть! И ничего, всё срослось. А всё эта мазь! Зофия травы хорошо знает. И тебя научит… А я тебе буду байки рассказывать про свою кочевую жизнь. Если захочешь…

Приговаривая так, Шункар обильно смазал раны целебным снадобьем, накрыл чистым отрезом ткани, смоченным в очередной настойке Зофии. Уже поверх положил сухую плотную тряпицу, закрепил бинтами, чтобы не свалилась, даже если Алия, снова начнёт метаться.