Тиран моей мечты

1

Конечно, грех желать зла живому существу, даже если это существо – сволочь, тиран и деспот до мозга костей. Но не могу я не желать!

– Ты чего зубами скрипишь, Тин? – поинтересовалась у меня Таня Войнова. Мы с ней ближе всех сидели к кабинету нашего начальника и узурпатора по совместительству.

– Да как тут не скрипеть, – прошипела я, кивая на монитор. – Смотри, что ОН мне прислал!

Пояснять, кто этот таинственный ОН, было не надо. Таня сочувственно посмотрела на меня, а потом на экран.

«Кристина! – гласило письмо. – Заявки на договоры из этого архива должны быть переделаны в собственно договоры до конца рабочего дня».

И ладно, если бы это было всё! Но под этим текстом горделиво красовалась ссылка на ютуб, и я, конечно, кликнула по ней. Там оказалось видео, которое, по-видимому, наш тиран считал забавным и мотивирующим.

Называлось это видео «Хули ты жалуешься?!» Молодой парень, проникновенно сверкая на меня лукавыми глазками, пел что-то типа: «Где-то в Китае дети собирают планшеты и телефоны, чтобы ты тут был весь из себя понтовый. Где-то люди пьют воду из лужи, не опуская заряженного оружия. Так хули ты жалуешься?!»

Придурок.

– Очень смешно, – вздохнула Войнова, плюхаясь обратно за свой стол. – Особенно если учесть, что до конца рабочего дня остался час.

– Угу, – буркнула я, открывая архив. Чтоб ему икалось и пукалось, сволочу.

Заместителя генерального директора юридической фирмы «Юркон» терпеть не могли все без исключения сотрудники. Кажется, его собственная секретарша готова была в любой момент подсыпать яд ему в чай и останавливала её только перспектива сесть в тюрьму. Да и остальные работники не горели желанием играть в «Убийство в Восточном экспрессе» и совершать массовую казнь над тираном.

Но в мечтах Назара Миролюбовича Чёрного каждый из нас убил уже не единожды. Я так вообще укокошивала его по три раза в день. Обычно сразу после прихода на работу, затем ближе к обеду, и в последний раз – перед уходом. Его, конечно, не моим.

Относился он ко мне хуже, чем к остальным, и это было не удивительно. Другие сотрудники давно и прочно получили высшее образование, я же, увы, нет. У меня за плечами были только три курса юридического факультета, чего, конечно, мало для получения высокооплачиваемой должности и уважения такого человека, каким был Чёрный. И у меня ожидаемо не водилось ни того, ни другого.

Устроил меня сюда родной дядя, брат мамы. Она нажаловалась ему, что мы с ней и Юлькой, моей дочерью, скоро сдохнем с голоду. И дядя каким-то невозможным образом умудрился надавить на генерального «Юркона» – владельца фирмы и начальника над Чёрным, – и уговорил его взять меня на работу. Не представляю, как Жуков умудрился уломать Чёрного, но факт остаётся фактом – меня взяли.

Кем – другой вопрос. Официально в трудовой книжке я называлась «Помощник юриста», и зарплата была не сказать, чтобы очень маленькая. Для такого «специалиста», каким я была, точнее, не была, – большая. Но чувствовала я себя при этом преотвратно.

Я находилась здесь из милости, и Чёрный, кажется, спал и видел, чтобы меня уволить. Он всегда терпеть не мог блат и семейственность, и моё пребывание в «Юрконе» было для него как кость в горле. Вот и гнобил, и грузил так, что я уже четвёртый месяц света белого не видела. Хотя, надо отдать ему должное, он никогда не давал мне заданий, которых я не могла бы сделать, не грузил сверх обязанностей. Договоры по шаблонам – это и обезьяна сделает. А если уж меня просили составить договор, то проверял его потом лично Назар Миролюбович. И так отчитывал, когда находил ошибку, что мне сквозь землю хотелось провалиться.

Лучше бы я устроилась продавщицей в магазин возле дома, как и собиралась. Зря мама дяде пожаловалась. Впрочем, я её понимала. Маме всегда было обидно, что её любимая дочка, умница и отличница, умудрилась залететь в двадцать лет, не закончив институт. На что я всегда с иронией отвечала: «Не такая уж я и умница, как оказалось».

Но я всё равно не жалела. Никогда в жизни не согласилась бы променять Юльку на законченный институт и прочие блага.

Говорю же – дура.

2

– Алло. Мам…

– Что, опять? – она тяжело вздохнула. – Ладно, Тин. Юльку я из сада забрала, сейчас ужинать будем. Когда придёшь-то?

– К восьми надеюсь управиться. Значит, к девяти ждите.

– Ну, может, хоть успеешь её спать уложить, – вновь вздохнула мама. Я усмехнулась. Хотелось бы верить, что успею. Последние два дня домой я приходила, когда дочка уже спала.

Офис постепенно пустел. Ушла даже Нина Лунгина, начальница судебного отдела – она-то, в отличие от меня, любила задерживаться на работе, но и приходила к двенадцати дня дай бог. Неисправимая сова и любительница кофе. Ни разу не видела её без чашки с этим напитком за рабочим столом.

Вот уж у кого бы мне поучиться. Чёрный на Нину ни разу голос не повышал, обращался к ней всегда спокойно, вежливо. Хотя он и на меня не орал в прямом смысле этого слова, но… Разговаривал так, что сразу становилось понятно, кем он меня считает.

Я как раз приступила к предпоследнему договору, когда Назар Миролюбович вышел из своей приёмной, прижимая к уху телефон.

– Да, Марин. Нет, я же сказал. – Голос его был весьма раздражённым. – Не могу я сегодня. Ну договаривались, и что?

Молчание.

– И что прикажешь делать?

Опять молчание. Может, мне под стол залезть? Заметит же сейчас.

– Нет. Послушай, у меня нет времени выслушивать твои претензии. Звони, как успокоишься.

Положил трубку, пробормотав что-то вроде «пошла ты…»

Я сглотнула, и, наверное, сделала это слишком громко – Чёрный поднял глаза от страшно дорогого мобильника-лопаты и уставился прямо на меня.

Меня даже затошнило. Ладно бы, просто разговор, но он явно только что говорил со своей бабой. И я всё это слышала!

Интересно, уже надо начинать молиться, или пока подождать?

– Добрый вечер, – решила я прервать молчание первой.

Чёрный сузил глаза.

– Что вы здесь делаете, Кристина?

Кино смотрю, блин. Эротическое.

– Ваше задание, – ответила я голосом смиренной овцы.

– Задание?

Видимо, он забыл.

– Да. Вы прислали мне архив с шаблонами и заявки. И написали – сделать до конца рабочего дня.

Несколько секунд Чёрный молчал, глядя на меня с холодным равнодушием. Потом перевёл взгляд на часы, висевшие над выходом.

– Скажите, Кристина. Вы умеете читать?

А сколько презрения в голосе. Что я опять сделала неправильно?!

– Умею.

– Неужели? Мне так не кажется. Я написал «до конца рабочего дня». Ваш рабочий день заканчивается в шесть часов вечера. Вы не сделали, следовательно, не справились. И в сущности, неважно, когда вы будете доделывать эту работу – сейчас или завтра утром. Вы не справились.

Я не могла дышать от злости и возмущения.

– С такими успехами, как у вас, Кристина, до конца испытательного срока вы не продержитесь, – продолжал Чёрный спокойно. – Он ведь у вас полгода, верно я помню?

– Верно, – процедила я, с трудом удержавшись от желания метнуть в этого узурпатора чашку из-под чая.

– Очень рад, что так. Значит, мне осталось потерпеть всего пару месяцев, – заключил он, развернулся и пошёл по направлению к выходу, даже не удосужившись попрощаться.

Впрочем, зачем Назару Миролюбовичу со мной прощаться? Вы же не прощаетесь с тараканами, правда?

3

Юля ещё не спала. Так что я успела и обнять дочку, и даже почитать ей на ночь сказку про Белоснежку.

– Мамуся, ты завтра опять поздно придёшь? – спросила Юля с грустью, моргая сонными глазами. Несмотря на то, что дочке всего три года, говорит она прекрасно, ни с одной буквой проблем нет. По рассказам мамы, я была такая же. И Юля, как и я, уже потихоньку начинает читать.

«В нашу породу пошла, – говорит мама с гордостью. – Такая же умненькая!»

А я не знаю, радоваться мне по этому поводу или огорчаться. Что мама, что я – матери- одиночки. Только она ещё замуж успела выскочить за моего отца, а я даже не собиралась выходить за Олега. К тому моменту, как я узнала о беременности, успела целиком и полностью разочароваться в нём. Он был совершеннейшим прожигателем жизни.

Почему «был»? Разбился на своём мотоцикле через три месяца после рождения Юли, аккурат 1 января. Сел за руль пьяным и не вписался в поворот.

У дочки тогда часто болел живот, поэтому я не сразу осознала, что именно говорит мне мама. Когда несколько месяцев подряд почти не спишь, мозг становится вязким и вялым, вот и я… поняла, что Олега больше нет, только где-то через сутки.

Конечно, к тому времени я не была в него безумно влюблена, как когда-то, но мне всё равно было больно и грустно. Олег не был плохим – просто безответственным. Безответственно сделал мне ребёнка – впрочем, я виновата не меньше, – безответственно бросил институт, безответственно сел за руль после новогодних возлияний.

И всё равно жаль. Трёхмесячная Юля лишилась отца. Пусть беспечного дурака, но всё же отца.

Я своего тоже лишилась, но не в столь крохотном возрасте. Мне было шесть, когда мама с папой развелись, и он окончательно и бесповоротно ушёл к любовнице. Потом эмигрировал в Европу – и пропал. Последний раз он звонил мне по телефону, поздравляя с десятилетием, но с тех пор мы с мамой ничего о нём не слышали.

Так что… видимо, ум – это одно, а личное счастье – совсем другое. Мама, увы, так и не нашла своего мужчину, да и мне это вряд ли светит. Кому нужен чужой ребёнок? Даже такой умненький.

– Я постараюсь пораньше, Юльчонок, – ответила я, ласково поглаживая дочку по голове. Малышка зевнула, показав жемчужно-белые зубки, и прошептала:

– Постарайся, мамуся. Бабушка…

Что «бабушка», я уже не узнала. Юля склонила голову и сладко засопела.

Я осторожно чмокнула дочку в щёку, получше подоткнула одеяло – чтобы нигде, не дай бог, не задувало, – и вышла из детской.

Как хорошо, что завтра четверг. Осталось всего два дня до выходных…

Главное – дожить.

*

Мама пила на кухне чай с пряниками, а рядом на табуретке сидел Троглодит и смотрел на неё жадными глазами.

Троглодит – это наш кот. Чёрный, лохматый, с огромными зелёными глазами и порванными в боях ушами. Я притащила его домой десять лет назад, ещё будучи подростком – спасла от двух бродячих собак, которые хотели им то ли пообедать, то ли просто перекусить. Ух, как мама вопила… Ещё бы – совершенно чёрный, жутко грязный и блохастый кот у нас дома. Она хотела его выбросить, но я закатила истерику. Троглодит же, будучи на редкость умной сволочью, забился под диван в самый угол, и сидел там до тех пор, пока мама не передумала.

О своём решении она, кстати, не пожалела. Кот наш действительно очень умный, умнее некоторых людей. Единственный его недостаток – собственно троглодитость. Сожрать наш домашний питомец может, наверное, даже целого слона – только дай. Но мы, конечно, не даём, следим за рационом. Поэтому он вечно голодный.

Вот и сейчас Троглодит, заслышав мои шаги, повернул голову, сверкнул зелёными глазищами и громко сказал:

– Мяу!

– Ты ему не верь, – меланхолично отозвалась мама, отхлебнув чаю из кружки. – Он полчаса назад ел.

– М-р-ряу! – возмутился Троглодит, но маму на «мряу» не возьмёшь.

– Ел-ел, не притворяйся. Следующая порция только в шесть утра. Ночью есть вредно.

– Мыр, – уныло буркнул кот, косясь на пакет с пряниками. Мол, а сама-то!

– Согласна, – подтвердила мама. – Я козявка. Тин, ты чего застыла? Садись, поужинаешь.

– Да не хочу как-то, – вздохнула я, аккуратно садясь на табуретку так, чтобы не потревожить Троглодита. Он любит сидеть между ног или на коленках человека, который ест. Если повезёт, ему тоже что-нибудь перепадает, но это бывает редко. – Аппетита нет.

– Я тебе дам – нет аппетита, – нахмурилась мама. – Ешь, говорю! Там в сковородке картошка и две котлеты. Всё чтобы съела.

Я вздохнула и погладила Троглодита по голове. Он эту самую голову поднял и посмотрел на меня с надеждой. Во взгляде его читалось: «Может, отдашь мне котлеты? Раз сама не хочешь!»

Я не хотела, но мама права – надо поужинать. Вдруг на сытый желудок будет не настолько тошно?

– Ладно, Тин, – сказала мама, явно пытаясь меня утешить, – скоро твой тиран тебя оценит. Вот увидишь.

Я даже хмыкать не стала. Чтобы Чёрный смог меня оценить, я должна делать что-нибудь ценное. Я же выполняю работу, для которой юридическое образование не обязательно, достаточно просто иметь на плечах голову с небольшим количеством мозга.

Увы, подобными достижениями Назара Миролюбовича не впечатлить.

– А ты не хочешь попробовать… м-м-м… одеться пособлазнительнее? – протянула вдруг мама, и я подавилась котлетой.

– Мам!

– Ну а что? – она сделала невинные глаза. Прям как Троглодит, украдкой сожравший что-нибудь непозволительное. – Ты у нас девушка симпатичная, свободная, а он мужчина молодой и неженатый.

Я запила котлету чаем и ответила:

– Насчёт молодого ты погорячилась. Ему тридцать… шесть, кажется. А «неженатый» и «свободный» при нынешних свободных нравах – не одно и то же.

– Ерунда, – отмахнулась мама. – Современная молодежь недооценивает штамп в паспорте.

Я улыбнулась. Да уж, только нам с мамой и рассуждать о роли штампа в паспорте среди современной молодёжи. С нашим-то опытом семейной жизни.

– Надень завтра не костюм, а платье, – продолжала мечтать родительница. – Голубенькое то. Оно к твоим глазам подходит.

– Мама, – я не выдержала, – это платьице надо носить, когда на улице плюс двадцать, а ещё лучше – тридцать градусов. А сейчас – плюс восемь.

– Красота требует жертв! – припечатала мама, и я решила не спорить. Спорить с ней бесполезно, только нервы себе трепать.

Я-то знаю, что Чёрный не из тех мужиков, которые клюют на женские прелести. Правда, мама на подобное возражение заявила бы, что таких мужиков не бывает.

Бывает, ещё как. И вообще он не мужик, а тиран.

Возможно, даже тираннозавр.

4

Утром следующего дня я ещё успела немного потискать Юльку, а потом убежала на работу.

По моему скромному мнению, на работу надо ходить если не с удовольствием, то хотя бы без ненависти. Я же… буквально заставляла себя вставать с постели, одеваться, завтракать и тащиться в офис.

И я не уверена, что дело только в Чёрном. Он, конечно, тиран и деспот, но я ведь не все восемь часов с ним общаюсь. Бывали дни, когда я его вовсе не видела, а работу свою при этом ненавидела не меньше.

Увы, ещё на втором курсе я поняла, что ошиблась с выбранной профессией. Под впечатлением от книжки «Гнев ангелов» Сидни Шелдона я, семнадцатилетняя дурочка-одиннадцатиклассница, решила стать юристом, а лучше даже адвокатом. В то время я ещё не ведала, что книжки – это одно, а жизнь – совершенно другое. Мама меня, конечно, предупреждала, но упрямством я пошла в неё, поэтому не послушалась.

Училась я всё равно хорошо, несмотря на общее разочарование, но вот работать по специальности больше не хотела. Наверное, многие вчерашние выпускники так – не зная, куда податься, или поддавшись очарованию мечты, поступают в институт, а потом думают: «Нет, это же совсем не моё!»

Маме я так и не призналась. Сначала побоялась, а после было уже не до признаний. Она и без этого схватилась за голову, когда её двадцатилетняя дочурка принесла в подоле.

– Такая же дура, как я, – вздохнула мама тогда. Но, к её чести и моему облегчению, про аборт даже не заикнулась. Я бы на неё смертельно обиделась.

Впервые значение слова «аборт» я узнала лет в двенадцать и ужаснулась – как же можно убить своего ребёнка! Всю ночь проплакала, представляя, как маленького человечка выскребают из женщины, и поклялась, что никогда не совершу подобного поступка.

Теперь, конечно, я уже не столь категорична, как в двенадцать – да и в двадцать – лет. Знаю, что аборт бывает и по медицинским показаниям, да и не только. Ну и в целом – не нужно никого осуждать. И пусть сама никогда не решилась бы на такое, других я за это уже не презираю. Видимо, выросла.

Зазвонил стационарный телефон, и я вздрогнула. Кто может звонить мне пол-одиннадцатого? Скорее всего, Назар Миролюбович. Остальные ещё пьют кофе и продирают глаза, а он, как всегда, возмутительно бодр.

Вот, кстати, ещё одна его отличительная черта – кофе он не пьёт. Зато пьёт совершенно не сладкий чёрный чай. Как шутит его секретарь: «Чёрный пьёт только чёрный».

– Алло.

– Кристина, зайдите ко мне.

И бросил трубку.

– И вам здравствуйте, – пробурчала я, вставая с места. Таня Войнова, потерев глаза и зевнув, негромко поинтересовалась:

– Чёрный вызывает?

– Угу. Интересно, зачем. Вчерашнее задание я отправила ещё… вчера.

– Щас узнаешь, – хмыкнула Таня, и я, одернув пиджак, поспешила в кабинет Назара Миролюбовича.

По пути посмотрелась в зеркало и улыбнулась, вспомнив мамину сентенцию по поводу «одеться пособлазнительнее». Видела бы она, с каким лицом Чёрный на меня смотрит. Об такое лицо можно разбивать кирпичи.

– Доброе утро, – произнесла я вежливо, заходя в кабинет. Что меня всегда поражало в Назаре Миролюбовиче, так это его полнейшая организованность. Всё на своих местах, подписано, на столе ничего не валяется. Вот у Жукова – нашего генерального – в этом плане совсем иначе. Я не представляю, как он сам что-то находит в подобном хаосе.

Чёрный посмотрел на меня абсолютно бесстрастно, кивнул на стул.

– Садитесь.

Я села, разгладила юбку, стараясь не дрожать и не сжимать кулаки. Только в животе что-то бурлило и переворачивалось.

– Вот вам документы, – Назар Миролюбович протянул мне какой-то конверт. – Отвезёте их по адресу, который здесь указан. Потом вернётесь на работу. Вопросы?

Я посмотрела на конверт. Другой конец города… Он с ума, что ли, сошёл? У нас же курьер есть!

Он, может, и сошёл, но я-то нет. И поэтому я промолчала.

– Нет вопросов, Назар Миролюбович.

– Прекрасно. Идите. – Кивнул и потерял ко мне интерес, уткнувшись в монитор.

Секунды две я ещё сидела на стуле перед начальством, ощущая почти непреодолимое желание ударить его этим самым конвертом по лбу или носу, но в конце концов встала и на дрожащих ногах направилась к выходу.

Действительно, какая разница – я или курьер? Если есть место «ниже плинтуса», то Чёрный сейчас прекрасно указал мне на то, что я именно там.

5

На улице шёл проливной дождь. В сочетании с сырой промозглой осенней погодой это было очень неприятно, если не сказать хуже. Но меня больше беспокоила не сохранность собственного бренного тела, а промокаемость документов. Я прекрасно понимала, что со мной сделает Чёрный, если я хоть капельку намочу – или помну, что тоже ужасно – его драгоценный конверт. Поэтому бумажная ценность была предварительно заключена в файл, затем в пластиковую папку-уголок, а после ещё в два пакета. Я искренне надеялась, что этого хватит.

Полтора часа я добиралась до цели и за это время продрогла так, что руки дрожали. В самом же месте назначения я пробыла не дольше минуты – зашла, улыбнулась секретарю синими губами и оставила ей конверт.

– Да-да, – девушка закивала, окидывая меня удивлённым взглядом. – Мы предупреждены, ждём. Спасибо. – И, поколебавшись, добавила: – А что, на улице настолько холодно?

Улыбка моя стала слегка истеричной.

Может, мне было бы не так холодно, если бы я была готова к подобным поездкам. Но рассчитывая, что весь день проведу в офисе – а до метро мне от дома идти пару минут, и от метро до работы – тоже, – я не стала слишком уж утепляться. И теперь пожинала плоды собственной глупости.

Точнее, самодурства Назара Миролюбовича.

– Терпимо.

Во взгляде девушки отразилось сомнение, но объяснять мне ничего не хотелось. Я попрощалась и вышла на улицу. Вновь под проливной дождь.

В конечном итоге, перешагивая ещё через полтора часа порог нашего офиса, я выглядела хуже, чем кикимора болотная. Сине-зелёная, с мокрыми каштановыми волосами, облепившими голову, словно шапочка для бассейна, постоянно чихающая и шмыгающая носом. Про хлюпанье в туфлях я молчу. Как и про состояние моего тёмно-синего пальто.

Может быть, мой вид не был бы настолько плачевным, если бы на обратном пути зонт не вывернуло наизнанку сильнейшим порывом ветра. К сожалению, ещё и спицы поломало, так что пришлось выбрасывать бесполезную вещь. В ближайших магазинах зонтов не оказалось, из метро с некоторых пор убрали всяческие палатки – убить мало тех, кто это придумал, – и мне ничего не оставалось, кроме как бежать к офису под дождём, сцепив зубы и пытаясь не проклинать Назара Миролюбовича.

– Ничего себе, – почти присвистнула Таня, увидев меня. – Красивая, слов нет.

– Угу. Среди кикимор я точно завоевала бы первое место. – Я повесила пальто в шкаф, передёрнув плечами – представила, как буду надевать его вновь через три часа. – Пойду умоюсь и налью себе чаю. Так замёрзла, что чувствую каждую косточку.

– У меня бальзам есть, – шепнула Войнова, округлив глаза. Да, я прекрасно помнила о том, что коллега хранит рижский черносмородиновый бальзам в нижнем ящике тумбочки, прикрыв важными и не очень документами. Она, правда, называла его не «рижский», а «бальзам SOS». Для экстренных случаев, с повышенным коэффициентом опасности для нервных клеток.

– Это хорошо. Пригодится, – кивнула я и поспешила в туалет.

Приводить себя в порядок было в общем-то бесполезно, но я постаралась хотя бы немного прихорошиться, чтобы перестать быть похожей на труп. Умылась, чуть попудрила лицо, тронула помадой губы, а тушью ресницы. Волосы отжала, расчесала и убрала в пучок. Не красавица, но, что называется, с пивом потянет. Или с бальзамом.

Возле туалета у нас стоит кулер с водой, рядом – тумбочка с чаем, сахаром, кофе и прочими полезными штучками. Исключительно для «работяг» – у Чёрного и генерального свои запасы.

Идти за чашкой мне было лень, и, как в дальнейшем оказалось, зря. Я налила в одноразовый стаканчик кипятка, сунула туда чайный пакетик. Поколебавшись, кинула один кусочек сахара, отговорившись тем, что мозгу полезно. И направилась обратно к рабочему месту.

Возле моего стола уже стоял Назар Миролюбович и о чём-то тихо беседовал с Таней. И то ли он почувствовал моё приближение, то ли я так громко топала, что Чёрный услышал – так или иначе, но он обернулся и смерил меня своим фирменным бесстрастным взглядом.

А потом сказал:

– Надеюсь, документы вы довезли в менее влажном состоянии, чем вернулись сами.

Стаканчик в моей руке оказался безжалостно смят со злости. Секундой спустя я завопила и затрясла обожженной рукой, подпрыгивая на месте от боли.

Что творилось вокруг меня следующую минуту – не знаю. От резкой обжигающей боли на глазах выступили слёзы, поэтому я ничего не видела и толком ничего не слышала – только собственные всхлипы и причитания Таньки Войновой.

Неожиданно меня силой усадили на стул и хорошенько так дали по лицу. До звона в ушах.

Я моментально перестала плакать.

– Наконец-то, – ворчливо произнесли над головой в удивительной полнейшей тишине, неожиданно воцарившейся в помещении. А следом в ту ладонь, что не болела, легло нечто прохладное. – Вот вам мазь. И хватит уже рыдать. Это не смертельно.

Я попыталась разлепить глаза – ресницы склеились от слёз – и сказать спасибо, но не успела. Чёрный ушёл, оставив в моей руке тюбик «Пантенола».

6

Печатать одной рукой – вторая была вся в мази – когда в обычном режиме ты делаешь это вслепую… да, занятие не из приятных. Я чертыхалась и ненавидела саму себя, но делала это – на почте оказалось несколько важных заданий от Назара Миролюбовича.