Парфия и Рим. Четыреста лет побед и поражений

Эта статья стала ядром «концепции Бокщанина», ее положения вошли в двухтомник «Парфия и Рим» (1962–1966). Книга учитывает результаты исследований, проведенных советскими археологами на городище Ниса, где с 1946 года работала экспедиция под руководством М.Е. Массона[41].

В этой своей работе московский профессор более осторожен – и одновременно готов к более широким обобщениям. Он рисует свою концепцию всемирной истории в момент постепенного кризиса античного общества.

Обе великие державы (Парфия и Рим) возникли на развалинах эллинистического мира. Процесс развития рабовладельческих общественных отношений дошел в них до полного завершения, то есть до полного распада этой общественной системы. Но время этого развития в Римской империи и Парфянской державе хронологически не совпадало.

Генезис системы новых, более прогрессивных феодальных отношений, по его мнению, начался в Парфянской державе раньше, чем на территориях ее западного соседа и соперника, где он протекал крайне медленно, так как его тормозили пережитки рабовладения. Надо учитывать, что советские историки вынуждены были по идеологическим причинам отстаивать рабовладельческий характер парфянского общества, в то время как среди западных историков доминировало представление о том, что это было феодальное общество. Конечно, источники рисуют государство Аршакидов скорее как феодальное, и Бокщанин делает все возможное, чтобы показать эту позицию[42].

Он пишет, что «крупные рабовладельцы, занимавшие господствующее положение в Римской империи, неоднократно пытались реституировать систему рабовладения в западных частях Парфянской державы»[43]. Вполне естественно, что римская экспансия на Восток была так же остро враждебна для населения Армении, Мидии, Атропатены, Двуречья, как ранее была враждебна экспансия македоно-греческих завоевателей. В результате парфянский период в истории Ирана и Двуречья стал переходным временем, когда рабовладельческие порядки стали уступать место новому строю. Это и позволило Аршакидам, невзирая на полную неудачу попытки восстановить Иранскую державу в границах владений Ахеменидов, решительно остановить римскую экспансию на Восток.

Отпор, данный римской экспансии на Востоке парфянами, сделал невозможным расширение территории античного рабовладения до пределов завоеваний Александра Македонского, что в известной степени способствовало наступлению кризиса системы рабовладельческих общественных отношений в целом.

В итоге в работах Бокщанина формулируется геополитическая и историко-философская модель, в которой Запад и Восток противостоят друг другу. Запад отождествляется с социальными антагонизмами, рабством, на Востоке тоже есть эксплуатация и классовое неравенство, но его социальная система носит более прогрессивный характер, потому что уже начался переход к раннефеодальным отношениям[44].

Отечественный историк спорит с Гегелем, по мнению которого в «римской истории и заключалось историческое развитие поздней всеобщей истории в период поздней Античности»[45]. Эта устарелая идеалистическая, реакционная историко-философская схема легла в основу западной науки XIX – начала XX века. «К сожалению, эта схема не была полностью преодолена советскими историками даже в общих работах. Более того, она до конца не преодолена и в советской науке»[46]. Наверное, можно согласиться с мнением А.С. Балахванцева, что Бокщанин, по сути, руководствуется той же гегелевской схемой, что и «ожесточенно критикуемые им западные исследователи, лишь по-другому расставив „плюсы“ и „минусы“»[47].

Бокщанин обвиняет своих оппонентов в «европоцентризме»[48], заявляя, что «абсолютно не отвечает данным современной исторической науки и представление о том, что центром мирового экономического и социально-исторического развития был только Средиземноморский бассейн, в районе которого будто бы только и происходили события, определявшие весь ход мировой истории»[49]. В настоящее время, «учитывая достижения советских и прогрессивных историков и археологов Запада», необходимо совершенно равноправно рассматривать ход исторического развития как в странах Средиземноморского мира, так и на Переднем Востоке, и в Южной и Восточной Азии. Но именно в передневосточных странах раньше, чем в Средиземноморском бассейне, по мнению Бокщанина, сложились условия для возникновения феодального строя.

Историк считает, что историческая роль Рима в Восточном Средиземноморье была глубоко консервативной. Римляне поддерживали и защищали систему колониальной рабовладельческой эксплуатации, созданную македоно-греческими рабовладельцами. Политика империи тормозила процесс исторического развития и сохраняла пережитки рабовладельческих общественных отношений. Короче говоря, «свет с Востока»[50].

Подводя итог, надо сказать, что концепция Бокщанина включает два элемента:

• надо рассматривать не отношения Парфии и Рима, а «треугольник»: Парфия – иудеи – Рим;

• в начале новой эры Восток (Парфия) демонстрирует более высокие темпы социального развития.

Как и многие историки, я изучал прежде всего «Парфию и Рим», которая стала на десятилетия настольной книгой тех, кто интересуется историей государства Аршакидов. Говоря откровенно, прочитал статью 1950 года к тому моменту, когда основная концепция этой книги у меня уже сложилась, однако был поражен интеллектуальной и гражданской смелостью московского историка. Поэтому сейчас, из искреннего уважения к его работе, убежден, что мы должны говорить о «концепции Бокщанина». По существу, он нашел ключ и вставил его в замок. Теперь мы должны повернуть ключ в замке, открыть дверь и сделать шаг вперед.

Кризис «архаической глобализации»

Начнем с важной детали: монография Бокщанина «Парфия и Рим» имеет подзаголовок «Становление системы политического дуализма в Передней Азии». Книга была издана вскоре после Карибского кризиса и, казалось, имеет вполне прозрачные геополитические аналогии: политический дуализм двух сверхдержав, СССР и США, в период первой холодной войны.

История человечества действительно проходит через циклы становления и распада мировых империй. Если внимательно изучать мировую историю, то следы этих процессов все время будут перед нашими глазами.

Чтобы правильно оценить этот подзаголовок, надо вспомнить, что «граница по Евфрату», которая на столетия разделила Римскую империю и «варварскую Парфию», сейчас многим исследователям кажется естественной и органичной. Действительно, Запад и Восток были разделены на семь веков и политически объединены только в эпоху исламских завоеваний VII века. Но в I веке до н.э., когда эта граница была проведена, она могла казаться (да и часто казалась) временной, потому что ранее более целых шесть веков (!) такой границы не существовало. Воспоминания о том, что «граница случайная и временная», всплывали на каждом витке римско-парфянского (а потом римско-персидского) конфликта. Например, царь Парфии Артабан, о котором упоминалось в первой главе, хотел вернуться к «границам Кира и Александра».

В начале 1970-х появилось исследование французского археолога Даниэля Шлюмберже[51]. Об этом историке, развенчавшем так называемый «бактрийский мираж», следует сказать отдельно. Нумизматам давно и хорошо были известны монеты царей Греко-Бактрии[52] (Диодота, Эвтидема, Эвкратила и др.). Золотые и серебрянные драхмы и особенно тетрадрахмы этих правителей по праву считаются одной из вершин ювелирного искусства эллинистической эпохи. На протяжении долгого времени не были известны археологические памятники Греко-Бактрии, поэтому среди ряда исследователей доминировала гипотеза, что на территории современного Афганистана не происходило никакого расцвета эллинистической культуры («бактрийский мираж»). Однако в 1964 году король Афганистана Мухаммед Захир-шах во время охоты случайно обнаружил остатки эллинистического города Ай-Ханум и пригласил французских археологов для исследования[53]. Обнаружены дворец, храмы, гимнасий, театр, героон и многие другие объекты, исследование которых дало огромный материал. Было убедительно доказано существование оригинального и интересного феномена Греко-Бактрии – эллинистического общества в горах Афганистана.

Фрагмент мужской головыиз Ай-Ханума

Обобщающая работа Д. Шлюмберже, в которой он дал свою интепретацию развитию эллинизированной культуры от Месопотамии и Аравии до Индии, опубликована в 1970 году[54].

Карта Месопотамии и ее соседей

Французский исследователь спорит с европоцентризмом многих исследователей, которым кажется, что до IV века до н.э. «граница между греками и варварами» проходила между греческими владениями на морях, в прибрежных зонах и континентальным Востоком, объединенном персами. Поход Александра вовлек мир в войны и беспорядки, и только через долгих три столетия граница между «цивилизацией и варварством» стала проходить от Черного моря до Красного по Евфрату и разделяла расширившийся греко-римский мир с Востоком (соответственно сузившимся), причем последний теперь потерял выход к Средиземному морю. Таким образом римляне представляются подлинными наследниками Александра: чтобы победить Митридата и сдерживать Аршакидов, чтобы присоединить три больших эллинизированных страны средиземноморского Востока – Анатолию, Сирию, Египет, а следовательно, преградить к ним доступ парфянским варварам, они выступали в роли «спасителей» эллинизма. «Эта точка зрения современных историков является не чем иным, как отражением точки зрения самих римлян», – считал Шлюмберже.

На самом деле для мыслителей III–IIвв. до н.э. ойкумена (обитаемый мир) простирался от Гибралтара до Инда. Только в римскую эпоху ойкумена «съеживается», и «верное представление, что известный мир после походов Александра – это мир греческой культуры, незаметно оказалось представлением, что известный и цивилизованный мир тождественен римскому миру»[55].

На самом деле, по мнению Шлюмберже, граница по Евфрату не является границей цивилизованного мира, и по обе стороны этой границы жили «греки» (не по происхождению, а по языку). «Нам следует привыкнуть к мысли, что Рим воспринял только одну часть эллинистического наследия, другая, восточная, часть этого наследия тоже играла важную роль»[56].

Шлюмберже совершенно прав, с одним, но очень важным уточнением. Он пишет о распаде эллинизированного мира, но на самом деле мир, единство которого разрушила «граница по Евфрату», возник не в III в. до н.э., а на сотни лет раньше, еще в VIII веке до н.э.

Это единство возникло, когда ассирийский царь Тиглатпаласар III, а затем и его сыновья Салманасар V и Саргон III объединили под своей властью Междуречье Тигра и Евфрата, Сирию и Палестину. Ассирийские цари к тому времени уже несколько веков претендовали на титул «царя царей», потому что рассматривали свою империю как мировую державу.

Через несколько десятилетий правитель Ассирии Синаххериб, подчинил Египет[57], фактически все цивилизационные центры Ближнего Востока были объединены под одной властью. Титул «царь царей» ассирийские правители носили совершенно законно, они и были творцами первой мировой империи, первой «глобализации».

На рубеже VII–VI вв. до н.э. эта держава рухнула, но правители Вавилона стали их основными преемниками, историки называют это Нововавилонским (Халдейским) царством. Наибольшей силы оно достигло при Навуходоносоре II, который покорил Сирию и Палестину (в 586 г. до н.э. пал Иерусалим, и значительная часть его населения была переведена в Месопотамию – вавилонское пленение евреев) и пытался завоевать Египет. Могущество Вавилона оказалось недолговечным, и в 539 г. до н.э. он был взят персидским царем Киром Великим.

Персидская династия Ахеменидов была мировой империей, которая простиралась уже от порогов Нила до Сырдарьи и от Фракии до Инда. Персы выстроили единую вертикальную систему управления (сатрапии), единую налоговую систему, транспортную связь. Делопроизводство шло на т.н. арамейском имперском языке, который стал международным еще в ассирийскую эпоху[58].

Власть персидских царей продержалась значительно дольше – практически два века, но в первой половине IV в. до н.э. начались знаменитые македонские завоевания. Армия Александра Великого прошла с боями от Геллеспонта (Дарданелл) до Яксарта (Сырдарьи) и Инда. Возникла новая огромная держава, которая включала теперь и Элладу.

Империя великого македонца распалась сразу после его смерти на Сирийское царство (Междуречье, Сирию, Иран, часть Малой Азии и др.), Египет, Македонию, Пергам (запад Малой Азии). Но все эти государства воспринимались как части единого (мы сейчас говорим «эллинистического») мира.

Повторюсь еще раз: на протяжении практически шести веков Сирия и Месопотамия (часто и Египет) были частью единого государства. С 700 г. до н.э. до 100 г. до н.э. существовало политическое единство, которое, конечно, прерывалось войнами, но снова восстанавливалось. Шесть веков, тридцать поколений боролись не за то, будут ли Вавилон и Дамаск в одном государстве, а выясняли, кто будет руководить этим единством: ассирийцы, халдеи, персы или македонцы…

Многие мыслители имперской древности[59] очень хорошо понимали суть происходящего. Особенно это заметно в творчестве тех, кто формировался с опорой на ветхозаветную традицию. Например, в Книге пророка Даниила[60] очень образно описывается эта смена царств. Во второй главе пророк толкует сон царя Навуходоносора об огромном истукане:

Ты, царь, царь царей, которому Бог небесный даровал царство, власть, силу и славу, и всех сынов человеческих, где бы они ни жили, зверей земных и птиц небесных Он отдал в твои руки и поставил тебя владыкою над всеми ими. Ты – это золотая голова! После тебя восстанет другое царство, ниже твоего, и еще третье царство, медное, которое будет владычествовать над всею землею. А четвертое царство будет крепко, как железо; ибо как железо разбивает и раздробляет все, так и оно, подобно всесокрушающему железу, будет раздроблять и сокрушать (Дан. 2: 31–41).

Эта же мысль проводится затем в седьмой главе, где пророк говорит о четырех больших зверях, которые означают: «четыре царя восстанут от земли» (Дан.7: 17).

«Я в ночном видении моем, и вот четыре ветра небесных боролись на великом море, и четыре больших зверя вышли из моря, не похожие один на другого.

Первый – как лев, но у него крылья орлиные; я смотрел, доколе не вырваны были у него крылья, и он поднят был от земли, и стал на ноги, как человек, и сердце человеческое дано ему.

И вот еще зверь, второй, похожий на медведя, стоял с одной стороны, и три клыка во рту у него, между зубами его; ему сказано так: „Встань, ешь мяса много!“

Затем видел я, вот еще зверь, как барс; на спине у него четыре птичьих крыла, и четыре головы были у зверя сего, и власть дана была ему.

После сего видел я в ночных видениях, и вот зверь четвертый, страшный и ужасный и весьма сильный; у него большие железные зубы; он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами; он отличен был от всех прежних зверей, и десять рогов было у него» (Дан. 7: 2–7).

Обратим внимание, что пророк, находящийся в Вавилоне, говорит о едином мировом царстве, которое возникает, распадается и снова возникает.

Например, описывая торжество македонских завоевателей («вот, с запада шел козел по лицу всей земли, не касаясь земли; у этого козла был видный рог между его глазами»), он рассказывает об их успехе («козел чрезвычайно возвеличился») и распаде единой империи («когда он усилился, то сломился большой рог, и на место его вышли четыре, обращенные на четыре ветра небесных»).

Это четыре царя, поделившие империю Александра («козел косматый – царь Греции, а большой рог, который между глазами его, это первый ее царь; он сломился, и вместо него вышли другие четыре: это – четыре царства восстанут из этого народа, но не с его силою») – Сирийское царство Селевка, Египетское царство Птолемея, Македония Кассандра и царство Лисимаха в западной части Малой Азии.

Переда нами – описание диалектики центростремительных и центробежных процессов.

Следует учитывать, что «архаическая глобализация»[61] в районе Плодородного Полумесяца опережала аналогичные процессы в других регионах Старого Света. В то время, когда персы уже контролировали основные цивилизационные центры на западе Евразии, в Китае еще целых триста лет будет длиться период «сражающихся царств», а единая империя возникнет только в начале III в. до н.э. Правители из династии Мауриев смогли объединить Индию только в IV в. до н.э. и только на одно столетие.

«Граница по Евфрату» между Римом и Парфией положила конец этому архаическому «глобальному миру», который перестал существовать практически на семьсот лет, единство было восстановлено арабскими завоеваниями в VII веке.

В чем причины этого распада первой глобализации? Известный английский историк Арнольд Тойнби[62] описывает это, как обычно, метафорично: «Победы Александра способствовали распространению эллинизма на Восток. В течение примерно двух столетий влияние его на территории бывшей Ахеменидской империи все более возрастало. Затем маятник вновь качнулся на Запад с силой, пропорциональной первоначальному удару Александра. В период между падением монархии Селевкидов и восточными кампаниями Помпея ситуация была такова, что, казалось, мятежный Восток сметет эллинизм не только с поверхности Азии, но покорит и Грецию. Интервенция римлян вновь качнула маятник на Восток, но на сей раз он был остановлен приблизительно на полпути… В течение семи столетий, вплоть до арабского завоевания, примерное равновесие вдоль этой линии не могли серьезно поколебать ни восстания иудеев и других обитателей римского Востока, ни войны Рима с Аршакидами и Сасанидами, которые вспыхивали со все возрастающей частотой и интенсивностью»[63].

Это понятная метафора, но она не объясняет сути. В самом деле: почему «маятник пошел обратно»? Разве в общественных отношениях «действуют» законы физики? Почему «маятник» остановился «приблизительно на полпути»?

В самом деле, почему один мегаполис царства Селевкидов (Антиохия на Оронте) оказался под властью римлян, а другой мегаполис (Селевкия на Тигре) – под властью парфян? Почему римляне не смогли повторить поход Александра на Восток? Ведь планировали…

Цезарь планировал повторить поход Александра: «Готовился к войне с парфянами, а после покорения их имел намерение, пройдя через Гирканию вдоль Каспийского моря и Кавказа, обойти Понт и вторгнуться в Скифию, затем напасть на соседние с Германией страны и на самое Германию и возвратиться в Италию через Галлию, сомкнув круг римских владений так, чтобы со всех сторон империя граничила с Океаном»[64].

Так же рассуждал и писатель эпохи Августа Николай Дамасский, который утверждал, что Цезарь замышлял «поход на восток против Парфянского и Индийского царств, с тем чтобы, покорив также и их, объединить в одной державе всю власть над землей и морем»[65].

Поход Антония против Парфии, как мы увидим, развивался по плану Цезаря. Император Траян планировал поход в Парфию и Индию, были походы Луция Вера и Септимия Севера.

Очевидно, что императоры Рима не смогли повторить «подвиг Александра» и остановились «приблизительно на полпути».

Это тем более странно, потому что римские авторы единодушно сообщают о том, что в решающем сражении у Гавгамел войско Александра насчитывало 47 тысяч, а персов «очень много». «Очень много» – это на порядок (!) больше… Античные источники приводят различные оценки численности персидского войска. Арриан, Диодор Сицилийский и Плутарх пишут о миллионной армии[66] персидского царя Дария III, Юстин – о полумиллионной[67], Квинт Курций Руф – о 200 тысячах пеших воинов и 45 тысячах всадников[68]. Нам сейчас неважно, сколько персов было на самом деле, автор этой книги согласен с Дельбрюком, что на самом деле Дарий не имел численного превосходства[69]. Но античные авторы думали, что у персов огромное численное преимущество.

Важно, что римские авторы не сомневаются в качественном преимуществе римских легионов над македонцами и имеют право ожидать, что римские легионы покажут более впечатляющие результаты. Но этих результатов нет.

Но особенно показательно, что римские авторы признают, что парфянская армия была намного меньше, чем римская. Повторюсь: «не меньше, чем персидская, которая воевала с Александром Великим», а меньше, чем римская армия, которая двигалась на Восток. Получается, что великий македонец, имея армию в разы (или десятки раз) меньше варварской, сделал то, чего римляне не смогли добиться, имея численное превосходство? Унизительно и странно для создателей мировой «железной империи».

Тойнби обращает внимание на еще одно важное обстоятельство: рассуждая о «типичной» продолжительности существования кочевых империй, он признает, что длительное (140 до н.э. – 226 н.э.) владычество парфян над Ираком и Ираном представляется исключением.

Несколько лет назад эту же мысль развил видный современный отечественный специалист по Парфии – А.С. Балахванцев. «В начале нашей эры четыре сверхдержавы Древнего мира – Рим, Парфия, Кушанское царство и Ханьский Китай – разделили между собой почти всю цивилизованную Ойкумену от Атлантики до Тихого океана. Для достижения положения великой державы каждому участнику этой четверки пришлось пройти кровавый, трудный и долгий путь. Пять с половиной столетий воевал Рим с италийскими племенами, Эпиром, Карфагеном и Македонией, прежде чем на рубеже III–II вв. до н.э. возникла его средиземноморская держава. Не меньше времени ушло на междоусобную борьбу „воюющих царств“, пока в конце III в. до н.э. не родилась общекитайская империя. И даже государство Великих Кушан было создано Куджулой Кадфизом, примерно через двести лет после того как его кочевые предки разрушили Греко-Бактрию.

На этом фоне парфяне выглядят настоящими избранниками судьбы. Уже через сто двадцать лет после вторжения Аршака в Парфиену держава его потомков простиралась от Евфрата до Амударьи. В реальности же период „великих завоеваний“ был еще более скоротечным и продолжался примерно сорок лет (160–120гг. до н.э.). Но и этого мало. В отличие от многих оказавшихся эфемерными государств, которыми правили династии кочевнического происхождения (Сельджукиды, Хулагуиды, Кара-Коюнлу, Ак-Коюнлу[70]), империя Аршакидов просуществовала более трехсот лет[71], став, наряду с государством Сасанидов, одной из самых долговечных держав, которые когда-либо возникали на территории Ирана. В чем же заключается объяснение секрета относительной быстроты и прочности парфянских завоеваний?»[72]

А.С. Балахванцев совершенно прав: парфяне не только смогли создать великую империю и остановить Рим, но еще и сделали это быстрее римлян. Кроме того, их царство оказалось долговечнее многих: держава Ахеменидов существовала двести лет, держава Селевкидов – столько же. Созданное кочевниками Кушанское царство существовало меньше двухсот лет.

Как и почему это случилось?

Эра Аршакидов

В самом общем виде на этот вопрос есть два ответа, и оба ответа были высказаны еще на рубеже новой эры.

Первый ответ дал великий географ Страбон «Арсак, скиф, вместе с некоторыми из даев, так называемых апарнов, кочевников, живших по реке Оху, напал на Парфию и завоевал ее. Вначале Арсак был бессилен…как он сам, так и его наследники, впоследствии же они настолько усилились от постоянных завоеваний соседних областей, благодаря военным успехам, что в конце концов стали властителями всей области по эту сторону Евфрата. Они захватили также часть Бактрианы… В настоящее время они владеют такой обширной страной и таким множеством племен, что по величине своей державы являются до некоторой степени соперниками римлян. Причина этого – их образ жизни и обычаи, во многом варварские и скифские, но еще более благоприятствующие господству и военным успехам»[73] (выделено мной.– Л.Н.).

Второй ответ – такова Судьба – предложил Помпей Трог: «Судьба, благосклонная к парфянам, довела их до вершины могущества»[74].

«Скифы – варвары» и/или удачливые счастливчики…

Сейчас, как и две тысячи лет назад среди отечественных исследователей имеются как сторонники, так и противники данных объяснений[75].

«Здесь хранится вечный огонь…»

Самое время дать читателю самое общее представление о державе Аршакидов. Она просуществовала более четырех с половиной столетий, намного больше, чем Персидская держава Ахеменидов (про которую рассказывают в школьных учебниках), и столько же, сколько просуществовала «новоперсидская» империя Сасанидов, которая пришла им на смену.

«Парфяне, которые, как бы поделив весь мир между собой и римлянами, в настоящее время держат власть над Востоком, произошли от скифских изгнанников. Это явствует из самого их наименования, ибо на скифском языке слово „парфы“ значит „изгнанники“. Во время [господства] ассирийцев и мидян парфяне из всех восточных народов были наименее известными». Они оказывались как добыча в царствах мидян, персов и македонцев, «как безымянная народная масса»… «Поэтому можно только удивляться, как им удалось своей доблестью достичь такого успеха, что они повелевают теми самыми народами, под властью которых они были не чем иным, как скопищем рабов»,– рассказывает об Аршакидах Помпей Трог[76].