Голос, спрятанный в молчании

Я сжимала свой новый, пахнущий кожей портфель — родительский подарок, полный надежд. В этот день я чувствовала себя и затерянной песчинкой, и окрылённой птицей. На первую зарплату, заработанную в папином магазине, я купила строгий блейзер с подплечниками и юбку-карандаш — мой первый доспех взрослости. Туфли-лодочки выстукивали по щербатой брусчатке чёткий, неумолимый ритм, который я отчаянно пыталась вбить в собственное сердце.

Внутри, среди конспектов, покоился мой дневник. Белый, как чистый лист, украшенный Милдред Хаббл. Он уже хранил первую запись: «Лесли, ты бы рассмеялась, но я изо всех сил стараюсь выглядеть на сорок, чтобы меня не проглотили здесь заживо».

Мы же мечтали об этом университете вместе. И наша мечта сбудется. Теперь я жила за двоих. И этот дневник стал нашим тайным храмом знаний, где дружба обрела бессмертие.

Мой первый урок, «Введение в английскую литературу», проходил в старом корпусе. Преподаватель, почтенный мужчина с седыми бакенбардами, с глубоким чувством прочёл нам строки из Джона Мильтона, «Потерянный рай»:

«В любви ищи радостей, не в страсти, в которой нет настоящей любви. Любовь облагораживает мысли, возвышает душу, она основывается на разуме и благоразумна; она послужит тебе лестницей, по которой ты можешь возвыситься до любви небесной, если не погрязнешь в чувственных наслаждениях…»

Мой взгляд блуждал по золоту осенних клёнов за окном, а мысли уносились в Портри, к маяку, к Лесли. Странно, но лишь через строки давно ушедшего поэта горечь утраты вдруг обретала чёткие контуры, становилась почти осязаемой. И её последняя просьба, которую я хранила, словно сокровище, открывалась мне в новом, пугающем свете.

В школе я никогда не стремилась к встречам с мальчиками, хоть и предложений хватало. Моё сердце принадлежало книгам. Шуму ветра. Безмолвию долгих, уединённых прогулок. Конечно, их внимание было приятно, но на это просто не было времени. «Быть может, здесь я обрету нечто большее», — мелькнуло в сознании. Я окинула взглядом своих шумных, ярких однокурсников и с горечью усмехнулась: на их фоне я казалась самой настоящей мамой.

Прослушав лекцию о смысле любви и веры, я неспешно спускалась к выходу, когда вдруг меня резко взяла под руку невысокая девушка с чёрными длинными волосами, утончённой внешностью, в красивом чёрном платье в горох. Я опешила, едва не споткнувшись.

— Не тормози! Тут один несносный лорд пытается меня на свидание пригласить, а я совершенно не хочу, — выпалила незнакомка, ускоряя шаг. — Я вообще не в ту аудиторию зашла.

Её серые глаза умоляюще посмотрели на меня, а потом она рассмеялась и тихо буркнула:

— Притворись, что тебе тоже смешно.

Я неуверенно хихикнула, выдавив из себя подобие смеха.

— Ты вообще смеяться умеешь? — улыбнулась она и снова залилась смехом.

Я пыталась изобразить веселье, остро ощущая, как все взгляды прикованы к нам. Яркая, искрящаяся девушка и я — в своём костюме сорокалетней дамы.

Когда мы вышли на улицу, она продолжала тащить меня через кампус. Потом, оглядевшись и убедившись, что парень не увязался, выдохнула с облегчением.

— Одетт Морель, — она поправила своё платье, слегка потеребив подол.

— Фет Конли.

— Будем дружить, — решительно заявила она. — Ты на литературе?

— Ну да... А ты?

Она снова осмотрелась.

— Юридический. Буду защищать светских леди от назойливых кавалеров, — подмигнула Одетт. — Сколько у тебя ещё пар?

— Ещё семинар, и всё.

— У меня тоже. Значит, есть время для обеда. Голодна?

— Не особо...

— На диете? — она осмотрела меня с ног до головы. — Костюмчик у тебя топ.

И меня словно встряхнуло. Она так напомнила мне Лесли. Только напористее и взрослее.

— Судя по взглядам других, я выделилась, — смущённо призналась я.

— Забей. Пошли обедать, у нас вся студенческая жизнь впереди. А на голодный желудок учиться сложно.

Моя новая подруга Одетт оказалась ярчайшей вспышкой в Илинге. Первый год я не вылезала из библиотеки, с головой уходя в «Грозовой перевал» и Вирджинию Вулф, яростно споря на семинарах о феминизме у Маргарет Тэтчер. А вечерами меня затягивало в водоворот жизни, которую вела Одетт.

Своё восемнадцатилетие мы встретили не в Лондоне, а в Биаррице — её родители, самые замечательные люди, приняли меня как родную дочь. Её отец, смеясь, часто говорил, что я — тот самый якорь, ради которого их безбашенная дочь немного сбавляет скорость на крутых виражах.

А я лишь вдохновлялась нашими безумными проделками. Мы прорывались на светские вечера к её друзьям в Челси, где спорили о последнем клипе Дэвида Боуи; тряслись на задних рядах на концертах «The Cure», заливаясь вселенской тоской под «Boys Don’t Cry», и постоянно экспериментировали с модой: то выряжались в подплечники и юбки-карандаш, создавая образ «деловых акул», то уже на следующий день меняли их на рваные джинсы и кеды, чтобы походить на Кейт Буш.

Прошёл год, и когда на календаре вновь появился Хэллоуин, я с удивлением поняла, что готова встретить его не со слезами, а с вызовом.

31 октября 1989 года, Лондон

«Три года как тебя нет… Три года я с замиранием сердца смотрю на цифры календаря и вспоминаю тот звонок. Наши с тобой посиделки. Мне кажется, ты рядом.

Даже Одетт... Она мне послана тобой, я уверена. И ты бы её оценила.

Три года я ем яблоки в карамели и перечитываю нашу книгу. Моя ведьма... Я скучаю...»

— Эти лосины — перебор? — пробормотала я, пытаясь стащить с себя кричащий наряд, но Одетт уже включила на магнитофоне свою любимую Bananarama.

На мне теперь были ярко-розовые лосины, поверх них — чёрная кожаная юбка-мини, майка-балахон с рваным вырезом, множество чёрных резинок на шее и запястьях, серьги-перевёрнутые кресты и белые кеды. Ну и, конечно, волосы, вздымающиеся сильным начёсом. Вот образ, который она мне выбрала.

Одетт же блистала в фиолетовых лосинах, клетчатой мини-юбке, облегающем топе, кожаном жилете и сетчатых перчатках.

Мы схватили бигуди, превращая их в импровизированные микрофоны, и отчаянно танцевали, подпевая припеву «Venus». А затем её друг пригласил нас в паб «Три подковы». Это было место паломничества множества наших студентов, и для меня — совершенно новый мир.

Добирались на метро. Взгляды прохожих не пугали — наш вагон был забит под завязку ведьмами, инопланетянами и такими же, как мы, яркими, вызывающими созданиями.

«Три подковы» оказался храмом всего самого нового и оглушительного. Стены, плотно обклеенные афишами никому не известных групп, буквально вибрировали от грохочущих басов. Здесь не танцевали парами — здесь толкались в такт, перекрикивали друг друга через весь зал, приветствуя знакомых, и яростно спорили, кто круче — «The Smiths» или «The Cure».

К нам сквозь толпу пробрался её друг — высокий брюнет с повязкой на голове, в растянутой майке и с нарисованными фломастером «вампирскими» шрамами.

— Майкл Маршалл к вашим услугам, он же внучатый племянник Дракулы, ры-ры-ры, — он оскалил пластиковые клыки, состроив страшную гримасу.

Одетт фыркнула и стукнула его по плечу.

— Мак, прекрати пугать мою слишком чувствительную подружку.

— Ладно, ладно, не буду.

В колонках заиграла «Totally Wired» группы «The Fall», и Одетт, подхватив меня, принялась выкрикивать слова песни, вздымая руки к потолку. Мы танцевали и смеялись в самом эпицентре этого безумия, среди оборотней, вампиров и прочей нечисти, забыв обо всём на свете.

— Я пойду выпью, — крикнула я Одетт на ухо, едва перекрикивая музыку.

Я протиснулась к барной стойке. Рядом, совершенно не вписываясь в пестроту праздника, возвышался парень. Его серые глаза моментально, как хищник добычу, оценили меня. Чёрная рубашка, русые волосы идеально зализаны назад, клетчатые брюки, туфли, выбивавшиеся белыми носками. Воздух вокруг него дрожал от дорогого парфюма. Он поднёс пухлые губы к стакану, сделал глоток и резко поставил его на стойку.

— Зачётный костюм. Кто ты? — голос прозвучал, как вызов.

— У вас тоже интересный, — парировала я, не опуская взгляда. — Кажется, вы ошиблись шабашем.

— Не люблю показушную клоунаду, — его тембр завораживал. А глаза впивались в меня так, что мне стало не по себе.

— Я Керен Вудворд, из группы...

— Bananarama, — перебил он.

— Да. А вы? Принц или лорд?

— Дилан Эванс.

— Какой-то герой из книги?

— Нет. Я просто Дилан, — его самоуверенность прожигала насквозь.

— О, и ты тут! — Одетт хлопнула его по плечу. — Знакомься, это самый занудный и заносчивый мужчина на всём потоке бизнес-управления.

— Спасибо за лестную характеристику, Одетт. Жаль, я не так красноречив. Был рад видеться. Помнишь про день рождения? — спросил он её, не отрывая от меня взгляда.

— А можно я с ней приду? — Одетт бросила на него умоляющий взгляд, а я ощутила, как меня обдало жаром стыда.

— Без проблем. Буду ждать тебя, Керен...

Я перебила его.

— Фет.

Он усмехнулся и ушёл. А я уже и пить не хотела.

— Что, залипла? Понравился? — подскочила Одетт.

— Что? Нет... Просто странный.

— В этом и есть весь Дилан, — пожала плечами Одетт. — Строгий парень, мечтающий покорить мир.

Одетт снова пустилась в пляс, а у меня в голове неотступно крутился его образ. Он был похож на Хью Гранта — с той же харизмой, опасностью во взгляде и загадочностью, от которой по коже бегали мурашки.

Я отмахнулась от наваждения. И с головой пустилась в пляс, смеясь и танцуя до самого утра. Это был мой первый Хэллоуин, прожитый не в темноте, а наполненный светом. Как она и просила. Как я и обещала.

1988-1989 годы, Лондон

Фет Конли

Одетт Морель

Фет и Одетт

Дилан Эванс и Фет Конли

Глава 4

5 ноября 1989 года, Лондон

«Целый день пролетел в суматохе магазинов. Сегодня — день рождения Дилана Эванса, и мы с Одетт, по её утверждению, предстанем перед самой лондонской элитой. Как же хорошо, что в нашем с Одетт споре о выборе платья я всё-таки выиграла! Моя подруга, конечно, настаивала на чём-то более кричащем, но я терпеть не могу выделяться из толпы».

Мама, как всегда, бережно убрала мои волосы, ставшие за этот год длиннее и послушнее. Пшеничные, с лёгкой рыжинкой, они наконец-то поддались и легли в изящную причёску. В зеркале на меня смотрела уже не та девчонка-студентка, которой я себя помнила, а... уверенная в себе, по-настоящему красивая девушка. Всего лишь лёгкие стрелки, едва заметный взмах туши и капля нюдовой помады. И оно — моё спасение — длинное платье цвета лесной хвои, мягко струящееся складками при каждом движении, словно река. Оно было абсолютно неброским, но именно в его сдержанной простоте заключалась та сила и уверенность, которой мне так катастрофически не хватало.

— Моя леди, — мама поцеловала меня в макушку.

— Серая мышка, — улыбнулась я.

— Зелёный тебе идёт, — отец, стоявший в проёме, одобрительно кивнул. — Мне тебя забрать?

— Нет, пап. Отец Одетт заедет за нами поздно вечером.

— Береги себя, милая. И будь примерной девушкой. Про семью Эвансов я слышала много хорошего…

Папа, увидев волнение мамы, тут же подошёл, обнял её за талию и с гордостью произнёс:

— Реджина, наша малышка — самая воспитанная девушка, чего ты переживаешь?

Я лишь улыбнулась. Волнение подкатывало к горлу, обволакивая, словно густой туман. Это был не просто ужин, не обычные посиделки в кафе или наши шумные дебаты в пабах. Это был мой первый выход в тот самый свет.

Я мучительно размышляла над подарком для человека, который, очевидно, никогда не привык считать деньги. Одетт, недолго думая, прикупила ему дорогие часы. А мне это казалось до банальности скучным. Дарить то, что можно просто купить, такому человеку — бессмысленно. Я перебирала в уме десятки возможных вариантов, и все они казались неправильными...

А потом меня вдруг осенило: а что, если просто нарисовать ему открытку? С морем и маяком в Портри. Ведь море — большое, бескрайнее, символ свободы. А он, как сказала Одетт, мечтает покорить мир. Пусть посмотрит, как выглядит эта самая свобода. И, чтобы мой жест не выглядел совсем уж голословным, я приложила к ней винтажное издание «Старика и моря» Хемингуэя. Не понравится — выбросит. Но моё море... его не выбросишь.

На улице нас уже ждал красный BMW 3-й серии мистера Мореля. Отец Одетт коротко помахал моим родителям. Моя подруга выглядела безупречно, как всегда: строгое чёрное платье, обнажающее плечи, поверх которого был накинут жаккардовый кардиган с золотыми пуговицами, сверкающими в сумерках. Длинные волосы, обычно распущенные, были убраны в элегантный, продуманный пучок. «Мы точно две ведьмочки» — в голове мелькнуло воспоминание о Лесли.

— Дева Мария, ты выглядишь, как леди из далёкого прошлого, — усмехнулась Одетт.

И всё во мне внутри съёжилось. Её мнение всегда било точно в цель. Я и сама постоянно искала в себе изъяны, но сегодня... сегодня я впервые чувствовала себя собой. Мой наряд был тихим, но уверенным. Он не кричал о принадлежности к их миру. Он просто был мной.

Я вздохнула.

— Переодеться?

— Ты когда-нибудь начнёшь воспринимать мои комплименты как «вау, детка, ты прекрасна», а не как «что-то снова не так»?

— Так, девочки, время! — перебил нас мистер Морель. — Мне ещё нужно успеть на встречу.

Он открыл мне дверь машины, и я устроилась на заднем сиденье, прижимая к себе подарок. Одетт села рядом.

— Волнуешься? — мягкий вопрос Одетт прорвался сквозь мои мысли.

— Немного, — ответила я, не отрывая взгляда от танцующих огней за окном. Мой слух улавливал её беззаботный щебет о новой коллекции Jean-Paul Gaultier и планах на Биарриц, но внутри меня всё сжималось от страха. А вдруг я действительно не впишусь? Не стану частью этой их «тусовки»?

Закрыв глаза, я представила маяк в Нейс-Пойнт: вот я сижу на обрыве, Атлантика с грохотом бьётся о подножие скал, ветер треплет волосы, щекочет шею...

Как же я скучаю по дому.

— Эй, мы почти приехали, — Одетт коснулась моего плеча. — Выдыхай. И не отходи от меня далеко. Я не дам тебя в обиду.

Я лишь кивнула.

Машина замерла, и мистер Морель открыл мне дверь. Холодный воздух Челси резко вдохнул в меня реальность. Я представляла себе старинный особняк в Суррее, но мы прибыли к шикарному таунхаусу с дверью из тёмного дерева, за которой уже бился ритм диско-фанка.

Я переступила порог и... замерла. Гостиная гудела от голосов и смеха. Золотая молодёжь Лондона, словно персонажи модного журнала, заполняла пространство: девушки в минималистичных чёрных платьях, парни в идеально скроенных пиджаках цвета бургунди, с привычной лёгкостью поднимающие бокалы с шампанским. Их смех был громким, уверенным, а взгляды — быстрыми, словно рентген. Моё платье цвета хвои, такое уютное дома, вдруг показалось мне провинциальным и неуместным.

Одетт, словно хозяйка положения, уверенно повела меня через зал, рассекая толпу своей грацией. У старинного камина стояло трое парней. Внезапно Дилан обернулся — его взгляд, холодный, цепкий и до странности знакомый, сразу же выхватил меня из полумрака шумной комнаты и замер, выжидающе.

— Привет, взрослый мальчик, — Одетт встала на цыпочки, оставив звонкий поцелуй на щеке Дилана. Она окинула взглядом застывшую троицу и фыркнула: — Эй, вы чего все, как на подбор? Расслабьтесь, это же вечеринка!

— Прости, — Дилан оторвал взгляд от моего лица, перевёл его на подругу, а затем вновь вернул ко мне. — Знакомься, это Бернард Патель, а это...

— Твоего братика я и так отлично знаю! — Одетт без церемоний заключила в объятия третьего парня. Да, он был похож на Дилана, но его улыбка была такой открытой и такой... доброй.

— Люк Эванс, — его голос был мягким, а губы едва ощутимо коснулись моих пальцев, когда я неуверенно протянула руку.

— Где ваши манеры, джентльмены? — Одетт упёрла руки в бока. — Даже выпить не предложите?

Дилан усмехнулся и жестом подозвал официанта. Он взял с подноса два бокала. Первый протянул Одетт. Второй — мне. Наши пальцы оказались так близко, что я почти почувствовала его тепло.

— Я не пью, — сорвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Он не убрал руку, бокал всё ещё висел в воздухе между нами, а его взгляд стал ещё более пристальным.

— Совсем? — он чуть наклонил голову, изучая меня. — Или просто не хочешь пить за мои двадцать один?

— Совсем, — прошептала я, чувствуя, как краснеют щёки. — Я бы... выпила сока.

Взгляд Дилана, острый и холодный, задержался на мне на мгновение дольше, чем следовало. Затем, с какой-то нарочитой медлительностью, он вернул оба бокала шампанского на поднос.

— Тогда пройдём на кухню, — его голос был ровным, но в нём звучала непреклонная решимость, от которой у меня перехватило дыхание.

Я панически оглянулась на Одетт, ища спасения, но она уже беззаботно хохотала над Люком, полностью выключившись из нашей ситуации.

— Я подожду, — выдавила я, чувствуя себя пойманной в ловушку.

Но его пальцы уже обхватили моё запястье. Не больно, но с такой силой, что мне оставалось только подчиниться. Он повёл меня через зал, и я, словно марионетка, поплелась за ним, чувствуя, как волны осуждающих, любопытных взглядов обрушиваются на мою спину. Шёпот замирал, а затем, словно эхо, возобновлялся с новой силой за нашими спинами. Обрывки фраз, тихие усмешки — всё это заставляло меня гореть от стыда. Каждый шаг казался испытанием, каждый сантиметр пути — раскалённым полем.

На кухне его пальцы разжались. Без лишних слов он взял стакан со стола и налил сок из хрустального графина.

— Апельсиновый? — сорвалось с моих губ, прежде чем я осознала глупость вопроса; насыщенный жёлтый цвет красноречиво кричал, что это что угодно, но не апельсин.

— Манговый, — спокойно поправил он. — Хочешь апельсиновый?

Паника нарастала. Мне не нравилось быть здесь наедине с ним, вдали от спасительного гула музыки и Одетт.

— Я хочу воды. Точнее... ничего не хочу, — резко бросила я и, развернувшись, почти побежала прочь, вцепившись в подарок.

Спасибо, что прочитали эту главу! Если вам понравилось продолжение истории, буду очень рада вашей поддержке — оцените главу и поделитесь мнением в комментариях. Для автора это лучшая мотивация творить дальше.

Ноябрь, 1989

Фет и Одетт

Глава 5

Я пробилась обратно в гостиную, буквально врезавшись в толпу, и нашла Одетт, ухватившись за её руку, как за якорь. Вид её знакомого, озорного лица моментально вернул мне почву под ногами. Ни за что. Больше ни за что я не отойду от неё.

— Всё хорошо? — Одетт улыбнулась мне.

— Да, — я выдавила из себя что-то похожее на улыбку, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо. — Дилан... показывал кухню.

Подруга в ответ фыркнула, и её смех, неожиданно громкий, прозвучал как выстрел в гулкой комнате.

— Показывал кухню? — она отпила шампанское, её взгляд был полон изумления и лёгкого сарказма. — Это так на него непохоже. Удивил…

И тут что-то холодное коснулось моего локтя. Стакан с водой.

— Ты забыла.

Я вздрогнула и обернулась. Его серые глаза встретились с моими зелёными. В горле пересохло, а по спине пробежали мурашки — странная смесь досады и любопытства. Я взяла стакан и сделала торопливый глоток. Дилан лишь слегка усмехнулся.

— Вот так-то лучше.

С этими словами он резко развернулся и двинулся прочь, растворяясь в компании других парней. А я застыла на месте, чувствуя, как подкашиваются ноги и мир вокруг теряет свои очертания. Я смотрела ему вслед, но в этот раз в моем сознании не было бушующих волн. Я смотрела на неприступную, равнодушную скалу.

Вечеринка набирала обороты. Дилан, кажется, уже забыл о моём существовании, сосредоточившись на высокой брюнетке в облегающем платье с зебровым принтом. Её красота была отточенной, словно для глянцевой обложки: жемчужные бусы, идеальная улыбка. Она была истинной леди, олицетворением всего, чего, как мне казалось, у меня нет. Она непринуждённо касалась его руки, и он отвечал ей той же лёгкой, привычной фамильярностью, от которой у меня сжималось сердце.

А я, чтобы не казаться совсем уж потерянной, делала вид, что внимательно слушаю Люка, младшего брата Дилана. Его болтовня о группе «Level 42», перемежающаяся слащавыми комплиментами, которые он сыпал без разбора, уже успела меня измотать.

Одетт, кажется, всерьёз увлеклась Бернардом — он, к моему облегчению, казался милым, совсем не заносчивым и, что было настоящей редкостью в этой блистательной компании, умел слушать. И это хоть как-то меня радовало.

Но я была измотана. Устала от приклеенной улыбки, от бесконечных, пустых разговоров о показах мод и курортах, которые были для меня лишь абстракциями. Единственным желанием было оказаться дома, в тишине моей комнаты, ведь завтра меня ждал семинар по «Тэсс из рода д’Эрбервиллей». Горькая ирония, словно тяжёлый плащ, давила на плечи: я разбирала глубочайшую трагедию женской доли, а на деле не могла решить куда более простую, до смешного примитивную задачу — просто вручить этот дурацкий подарок...

Мой взгляд скользил за Диланом, который легко переходил от одной группы к другой. Он стоял с девушкой, улыбался. Собрав волю в кулак, я, медленно, но решительно, сделала шаг в их направлении.

— Дилан, я хотела...

Он повернулся. Его взгляд скользнул по мне, и я увидела в нём лишь ту холодную вежливость, которая отталкивает сильнее любого хамства.

— Извини, но меня ждут, — бросил он механическим голосом и тут же растворился в гуще толпы, оставив меня одну, с невысказанными словами, пылающим лицом и ненужным подарком.

Я стояла, словно пригвождённая к полу, посреди этого роскошного, безразличного мне безумия, сжимая подарок. Чувствовала себя до абсурда нелепой и никчёмной. Терпение окончательно лопнуло. С меня хватит.

С почти отчаянной скоростью я рванула к Одетт и Бернарду, словно пытаясь убежать от самой себя.

— Извините, что прерываю, — выдавила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я… я очень хочу домой.

Одетт взглянула на электронные часы на камине.

— У нас ещё есть час. Папа скоро приедет.

— Могу подбросить, — предложил Бернард.

— Ты же пил? — удивилась Одетт.

— Всего один бокал.

— Буду очень благодарна, — выдохнула я облегчённо. Спасение было так близко.

Беглый взгляд по залу подтвердил мои худшие опасения (или лучшие, это уж как посмотреть) — Дилана нигде не было видно. И слава богу. Решено: уйду по-английски, не прощаясь.

Подойдя к старому камину, я осторожно оставила на его широкой полке книгу. Открытка была подписана ещё дома, он поймёт, от кого. Если, конечно, вообще обратит внимание.

Одетт взяла меня под руку, и мы, подгоняемые моим внутренним желанием сбежать, вышли на улицу. За нами следовал Бернард. Его серая Volvo 240 GL стояла всего в паре домов отсюда. Облегчение накрыло меня с головой, смывая всю усталость и неловкость — свежий ноябрьский воздух был пьянящим, а предвкушение свободы — абсолютным. Больше ничего не было нужно, только уехать.

Мы уже почти подошли к машине, когда сзади, словно гром среди ясного неба, раздался до боли знакомый, насмешливый баритон.

— Бернард Патель, и это твой способ поздравить меня с днём рождения? Уехать, не попрощавшись?