Голос, спрятанный в молчании

«Не расцветёт она пред ним.

Но, если луч звезды дневной

Ворвётся пылко в мир земной, —

Цветок прелестный в тот же миг

Откроет солнцу чистый лик».

— Всё в порядке, мисс? — тихо спросил водитель, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Всё хорошо. Просто вспомнилось.

Машина остановилась, и Дилан тотчас открыл дверцу. Я протянула руку, и он помог мне выбраться.

— Рад тебя видеть, «недотрога».

— Я бы ответила тем же, но это прозвучало бы как издевательская лесть. Как любезно с твоей стороны, что по маминому распоряжению ты составишь мне компанию. Я ведь не ошиблась, и чай мы будем пить вместе?

— Нет. Чай — с мамой. А вот после — кофе со мной.

Я на мгновение застыла. Наше последнее кофе закончилось его уходом и моими сомнениями. Но на этот раз я не стала сопротивляться. Острую шпагу своей резкости решено было вложить в ножны. Хотя бы на время. Мне хотелось узнать его ближе. Не из-за родительского давления, твердившего, что он — «идеальная партия». А потому что под маской ухоженного красавца из высшего общества я разглядела целеустремлённого юношу, который, как и я, играл не свою роль.

— Хорошо. Тогда я буду держать мысли при себе. Вдруг снова задену твоё чувство юмора. А точнее — вдруг ты снова сделаешь вид, что его не понял.

Дилан поднёс мою руку к губам. Тепло разлилось мурашками, а грубая шерсть свитера под пальто вдруг показалась невыносимо колючей. Надо было надеть что-то тоньше…

— Смотрю, у тебя сегодня хорошее настроение. Мне нравится. Постарайся сохранить его до нашей прогулки.

Я взяла его под руку, и мы направились к дому. Дилан вёл себя как галантный кавалер, и это завораживало. Сняв в холле моё пальто, он внимательно окинул взглядом мой наряд. Что ж, да. Неброско. Небогато. И совсем не в стиле его Сары.

— Мне нравится, что ты остаёшься собой, — сказал он.

— Спасибо. Я не люблю показную клоунаду. Один знакомый как-то обронил эту фразу, и я её запомнила.

Дилан улыбнулся. Он оценил. Казалось, мы начали понимать друг друга в нашей битве умов. В его серых глазах я разглядела проблески робости и нежности — несколько страниц его пока ещё незнакомого характера я пролистала с высоко поднятой головой.

— Хороший у тебя знакомый... — он наклонился, и его шёпот обволакивал меня, лениво касаясь шеи. — Но я тоже не люблю клоунаду. А вот быть «просто другом» не в моих правилах.

Он отстранился. А я, словно припорошённая этим признанием, застыла на месте. Возникло ощущение, будто мы перенеслись в XVII век, и он, галантный обольститель, методично пробивает бреши в обороне моего сердца. Будь на мне перчатки, я бы, наверное, швырнула ему одну в лицо. Хотя нет... Платок подошёл бы куда лучше. Его уровень флирта с каждой встречей становился всё опаснее.

Дверь в гостиную открылась, и молодая девушка в белом платье с чёрным фартуком пригласила меня войти.

— Буду ждать, — сказал Дилан, передавая ей моё пальто. — Не бойся маму. Она очень хорошая, просто немного резкая.

Он направился к лестнице. Я провожала его взглядом, и в тот миг, когда на полпути он обернулся, наши взгляды вновь встретились. И тут я с поразительной ясностью поняла: чая мне совершенно не хотелось. Всё моё существо вдруг воспротивилось этому ритуалу. Я поймала себя на мысли, что жду не столько начала официальной церемонии, сколько её конца — того момента, когда мы наконец-то останемся одни за чашкой кофе.

— Простите, но миссис Эванс не любит, когда её заставляют ждать, — тихо, словно боясь за свою карьеру, произнесла горничная.

Я кивнула и, сделав глубокий вдох, переступила порог гостиной.

Лондон 1989

Барри Эванс и Клер Эванс. Родители Дилана и Люка.

Люк Эванс

Глава 12

На белоснежном диване сидела его мама. Один лишь её наряд — элегантный брючный костюм, аккуратно уложенные русые волосы и доброжелательная улыбка — уже вселял в меня спокойствие.

— Как я рада, что ты приехала. Присаживайся, пожалуйста, поближе. Вчера мы совсем не успели толком познакомиться. Надеюсь, вечер не оказался для тебя утомительным?

Я заняла место рядом. В ту же секунду горничная налила чай в тончайшую фарфоровую чашку.

— Нисколько. Ужин был замечательный.

— Мой сын ведёт себя прилично? — она внимательно следила за моей реакцией.

Я изо всех сил сдерживала себя, не желая выдавать ни единой эмоции.

— У вас замечательный сын, миссис Эванс. Умный, начитанный и тонко разбирается в литературе.

— Когда-то он и правда любил читать. Сейчас, конечно, его интересы сместились. Строит планы на будущее. Муж вложил в него всё — основы ведения бизнеса, стратегии успеха...

Да, родители всегда лепят из нас подобие себя. Мои — тоже, но не давлением, а мягким направлением. И я им благодарна. Мы — не копии своих родителей. Мы — продолжение. Следующая глава семейной саги, где собраны самые лучшие их черты.

— Для мужчины это похвально, — я отпила глоток тёплого чая. Сладковатого, с лёгкой терпкостью.

— Молока? — спросила горничная.

— Спасибо, не нужно.

— Значит, ты окончательно решила связать свою жизнь с издательством? — прозвучал вопрос от миссис Эванс.

— Пока это лишь первоначальный план. Не могу ручаться за будущее — оно непредсказуемо. А сейчас я полностью поглощена учёбой, наслаждаясь каждым моментом в мире литературы.

— Образование, конечно, тоже ценно, — с холодком заметила она, и в её тоне я безошибочно распознала разочарование.

Миссис Эванс явно не собиралась тратить время на бессодержательные беседы. Она изящно, но неуклонно вела меня к мысли, что её сын — моя единственная и самая выгодная «партия». Стало ясно, откуда у Дилана эта патологическая непереносимость отказов. Только Дилан действовал куда прямолинейнее.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Какие планы на Рождество? — спросила она, протягивая горничной свою чашку. — Молока, пожалуйста.

— Проведу его с семьёй. Дома. Приготовим с мамой чизкейк «Сан-Себастьян». Будем наслаждаться обществом друг друга, подарками, музыкой...

— Очень мило, — она не переставала меня изучать. — Не хотите присоединиться к нам?

Я боялась ответить неправильно, но праздновать с ними точно не хотела.

— Я невероятно признательна за ваше приглашение и искренне надеюсь, что вы меня поймёте. Но Рождество — это исключительно семейный праздник. И лично мне хотелось бы провести его не в парадном платье, а в пижаме, весело болтая с папой и обнимая маму на диване.

— Разумеется. Семья — это превыше всего.

Последующий час пролетел в её монологе о семейных ценностях, браке, достижениях. Но Дилана она ни разу не упомянула. Зато о Люке рассуждала охотнее — какой он «сопливый мальчишка», ещё не способный постичь отцовские бизнес-стратегии. Мне даже стало его жаль.

Я украдкой бросала взгляды на дверь, медленно потягивая остывший напиток, и моё недоумение лишь росло.

— Дилан сказал, что вы договорились выпить кофе в городе, поэтому не буду тебя задерживать. Мне было очень приятно провести с тобой время. Буду рада видеть тебя в нашем доме.

Миссис Эванс поставила чашку и встала. Я машинально поднялась вслед за ней. Она приблизилась и едва заметно поправила мой свитер.

— До встречи, — холодно обронила она и вышла.

Распахнув дверь, я обнаружила Дилана, беседующего с Люком.

— Она твоя, — бросила ему мать и тут же скрылась.

Эти слова прозвучали как приговор, лишая меня воздуха. Будто я только что покинула алтарь, а не просидела час за чашкой чая. Люк улыбнулся, его шаги были быстрыми, когда он подошёл ко мне.

— Мама, наверное, утомила? — спросил он.

Я, даже не взглянув на него, отрицательно покачала головой. Дилан наблюдал за мной с той самой самодовольной ухмылкой. Мне до боли хотелось кофе. И срочно покинуть это место.

— А может, куда-нибудь рванём, оторвёмся? — Люк буквально фонтанировал вопросами.

— У нас иные планы, — жёстко бросил Дилан, направляясь ко мне.

Люк обречённо плюхнулся на диван.

— Ладно-ладно, — махнул он рукой. — Принесите мне чаю! — крикнул он, скорее себе, чем горничной.

— Поехали? — Дилан протянул ладонь, и я вложила в неё свою.

Через холл мы шли уже, держась за руки. Он ловко помог мне надеть пальто и, снова перехватив мою руку, повёл к своей машине. Последние крохи сопротивления без следа растворились.

Машина скользила по трассе А3. За окном мелькали виллы Ричмонда, а я боялась смотреть на него, наблюдая за трубами электростанции Баттерси.

Он вдруг резко остановился на обочине. Я повернула голову — Дилан уже метнулся из машины, обошёл её и, распахнув мою дверь, протянул руку.

Мы стояли посреди дороги, где очертания моста расплывались в туманной пелене. Эта дымка схлопнула мир до нас двоих. Вот — мы. И ничего больше, кроме теней.

— Мама тебе что, «молчанку» в чай подсыпала? Ты не проронила ни слова за всё это время.

— Ты из-за этого остановил машину?

— Нет... — выдохнул он.

Его ладони обхватили мои щёки, и его губы мягко, но властно прижались к моим. Это был не долгий, обволакивающий поцелуй, а короткое, стремительное прикосновение, которое в один миг перевернуло мой внутренний мир. Он резко убрал руки, но его глаза не отпускали моих. Я никогда прежде не целовалась. Мои сжатые губы, наверное, не дали ему желаемого ответа. Но место их соприкосновения горело так, словно его отметили клеймом.

— Это было... — начала я. — Неожиданно...

— Ты мне нравишься, Фет Конли.

Я отступила на шаг, с трудом скрывая улыбку, которая так и норовила вырваться наружу. По логике, я должна была возмутиться, ударить его... Но нет. Его внимания мне хотелось до дрожи. Развернувшись, я раскинула руки.

Дилан подошёл и крепко обнял меня. Мы замерли в тумане, в нашем крошечном мире, отгороженном от всего остального. Его губы нежно коснулись моего лба. И ещё одна, совершенно неожиданная, страница его книги была мной прочитана — страница чистой, беззащитной нежности. Всё развивалось так стремительно, так неумолимо быстро, что внутри оставался лишь трепетный страх: а делаем ли мы всё правильно? И тут же перед глазами, как наваждение, встал образ Сары.

— А Сара? — вырвалось у меня.

— Я же объяснял, она моя подруга. Её отец — партнёр моего. Мы дружим с самого детства.

— Дилан, я... мне...

— Ты боишься?

— Да, немного... Это... всё не так. Не по...

— Всё будет, Фет. Поехали пить кофе.

И он снова поцеловал меня. Долго. Размеренно. Правильно. Он не торопил ни секунды, словно вписывал каждый миг в историю, которую мы начали творить вместе. По телу пробежали табуны мурашек, и даже колючий свитер растворился — его объятия были так сильны, что ощущалось лишь живое тепло. В щеках пылал пожар. Это было так невероятно прекрасно, что я впервые поняла глубину чувств романных героинь...

Но каждый раз, когда он отстранялся, чтобы провести большим пальцем по моей щеке, меня пронизывала странная оторопь. Не из-за него — а из-за фатальной неизбежности. Хрупкая преграда между нами рухнула, и дороги назад, в размеренный мир осторожных шагов и рассуждений, больше не существовало.

Его губы вновь настигли мои, и трепет с жаром, слившись воедино, унесли меня в невесомость.

А потом пришло головокружительное прозрение: первый поцелуй — это и есть первая строка новой, ещё не написанной нами книги.

20 декабря 1989 год, Лондон

«По дороге мы ненадолго застряли в пробке на Найтсбридже, и я невольно бросила взгляд на вереницу сверкающих огней рождественской ярмарки в Гайд-парке. Представила, как бы сейчас сидела там с Одетт, грея ладони о гигантский стакан дымящегося какао, хихикая над забавными безделушками...

Но сегодня я смеялась с ним. Долго. Искренне.