Лесная ведьма для горе-принца

И паутина исчезла, словно ее здесь и не было, высвобождая Сердолику. Натия погасила огонь на кончиках пальцев и бросилась к фамильяру. Лиса как будто спала, только дышала куда глубже обычного, и не проснулась, даже когда упала с исчезнувшей паутины. И потом, когда Натия взяла ее на руки, и начала тормошить. Паук, увидев, как на одной свободной руке ведьмы вновь загорается огонь, проскрежетал:

— «Она очнется с рассветом. Вон!!!»

Из леса показались и другие пауки, несколько десятков или даже больше, хоть они и уступали размерами этому, главному. И Натия не стала медлить, прижала к себе сильнее Сердолику и побежала так, как не бегала никогда. Ее сердце бешено колотилось, а руки дрожали, но она бежала до тех пор, пока не оказалась в своем домике на дереве. И даже там, уложив Лику на постель, Натия дрожала, словно от холода. Она тихо пробормотала:

— Если бы мой блеф не удался, они сожрали бы нас обеих. Мне не хватило бы сил уничтожить столько духов леса, даже их материальные облики!

И лишь сказав вслух то, о чем не хотелось даже думать, отчего-то сумела успокоиться. А что слезы текли из глаз, не останавливаясь… Натия предпочитала думать, будто ей это кажется. Как и невероятная удача, позволившая добежать домой в темноте, и не столкнувшись ни с чем пострашнее колонии пауков. До утра не могла уснуть, постоянно поглаживая Лику. Лишь к рассвету, когда лисица приоткрыла один глаз, Натия расслабилась и задремала, сидя на полу своего домика рядом с постелью, положив голову на кровать.

Проснулась ведьма от того, что Сердолика настойчиво облизывала ей нос. От сна в неудобной позе затекла спина и болели руки, но ничего не могло омрачить радость Натии. Вредная лисица действительно оправилась от своего короткого, но жуткого «приключения»! Даже, как рассмотрела Натия за спиной Лики, успела сбегать поохотиться и притащить очередную парочку перепелок. Тихо ругнувшись себе под нос, ведьма поднялась с пола, держась за кровать, а затем села на нее. За оставленным специально на такой случай окошком уже был белый день, хотя обычно Натия поднималась с первыми лучами солнца.

Сердолика, стоило Натии сесть, положила хозяйке на колени передние лапы и пушистую голову. Лиса смотрела на ведьму как щенок, который только что случайно укусил хозяина и теперь страшно раскаивается. Она даже как будто стала еще более пушистой, словно говоря: «Вот видишь, я раскаиваюсь, и я красивая — гладь, а не сердись!»

Натия рассмеялась, глядя на это представление, и Лика убрала лапы с ее колен, зато быстро положила на них аж целых четыре куропатки. По очереди. Налицо был подкуп, но выглядела Сердолика столь уморительно, что ведьма, глубоко вздохнув, произнесла:

— Считай, что я тебя простила. Но впредь ты будешь меня слушаться! — и погрозила лисице пальцем. Та повернула голову набок, и сунула длинную морду Натии под руку. Ведьма покорно погладила пушистую заразу, понимая, что так лиса обещает больше ее просьбы не пропускать мимо ушей.

Однако, нужно было понять, что же все-таки творится с лесом, и кроме Натии сделать это было некому. Поэтому, успокоившись после пережитого, ведьма глубоко задумалась, как достоверно выяснить, что же случилось. Пока она размышляла, успела и позавтракать добычей Сердолики, и привести свой лесной домик в порядок, и порыться в оставшихся от матери и бабушки свитках.

Там-то она и нашла описание нужного ритуала, в котором как раз могла помочь Лика. Прирученный лесной дух мог «позвать» своих добрых собратьев, и тогда они будут готовы ответить на три вопроса. Если, конечно, принести правильную жертву. Тут-то пригодились и остальные куропатки, и некоторые травы, что Натия собирала больше по устоявшейся привычке, чем из-за какой-то необходимости, и сушила на черный день.

В полночь, под луной, обнаженная Натия развела большой костер, где сожгла десяток пучков розмарина, свежую пижму и букет алого колокольчика. Там же она сожгла и трех из четырех куропаток, причем птицы быстро истлели до пепла, благодаря чему Натия поняла: жертва принята. А затем они с лисицей плясали возле огня, и та тявкала в такт движениям хозяйки, словно напевая какую-то дикую песню.

Наконец, в мареве огня показались трое. Полупрозрачные звери, не до конца воплотившиеся природные духи: Олень, Змея и Волчица. Натия знала, что она может задать по одному вопросу каждому из них, и ответы будут хоть и туманными, но правдивыми. Первой она обратилась к Змее:

— О мудрая госпожа, дух, воплощающий существо, что отвечает ударом лишь на удар, скажи, что вынуждает лес пожирать самое себя? Какая беда требует такого решения?

Конечно, вслух ей никто не ответил. Зато перед мысленным взором Натия увидела, как группа Алых жжет рыжеволосую девушку, пока та пытается погасить огонь призванными лианами. Пламя с легкостью пожирало все, чтобы она ни призвала, и зрением, данным духами, Натия видела, как сильнейшая природная магия девушки не включается в цикл перерождений, а словно утекает в трещину в небе. Натия знала, что эта магия поддержала бы лес, на другой стороне которого и происходила казнь, но огонь Алых просто забрал ее у мира! Выходит, это не совсем обычный огонь? Он чем-то примечателен?!

Словно в ответ на ее вопрос следующая «картинка» изображала Клерика Алых, в золотой диадеме с рубинами, как и все их высокопоставленные служители, который подошел к еще горящему костру и простер над ним руки, что-то беззвучно напевая. Духи не знали человеческого языка, так что Натия могла разбирать лишь по губам, но этого хватило, чтобы понять: Клерик забрал силу себе. И теперь это вовсе не чистая магия природы, а нечто совершенно иное. Но что? Ответа на этот вопрос духи явно не знали, потому что Натия очнулась, и теперь рядом с нею были лишь Олень и Волчица.

А Натия поняла, что неверно поставила свой вопрос, и потому вторым «ответчиком» выбрала Волчицу. Мех ее серебрился, привлекая взгляд ведьмы, и дух природы вышел вперед, оставляя Оленя за своей спиной. Над вторым вопросом Натия задумалась сильнее, и заговорила совсем не сразу:

— О, мудрая госпожа, дух, воплощающий существо, чья суть — верность семье и долгу, скажи, что дает лесу поглощение духов, для чего это необходимо?

Как и в прошлый раз, она получила ответ не словами, но образами. Сначала ведьма увидела, как исчезают напугавшие ее пауки, и никто больше не работает своего рода палачом на службе у волшебного леса. И как течет время вперед и вперед, а лес все больше теряет красоту, и вскоре от него остаются лишь сухие ветки, смотрящие в небо, да дикая пустошь, без следа какой бы то ни было жизни. И, словно сравнения ради, рядом стоит она сама и постепенно стареет. Лес в этом видении погиб раньше, чем Натия превратилась в глубокую старуху. А ведь духи леса наверняка не знают, что маги живут дольше обычных людей! Натия вскрикнула, осознав, что значит показанное ей, а видение сменилось на другое.

Здесь постепенно погибла и Сердолика, все же поглощенная колонией пауков, и те духи, которых она призвала для получения ответов, и многие другие. Однако рядом с ним стоящая женщина — на сей раз, почему-то, не Натия — успела найти супруга, завести детей, состариться и умереть. А затем так же нашли супругов, обзавелись детьми, состарились и умерли и ее дети, и дети ее детей, и даже их внуки. Только вот потом лес все так же погиб, пусть и не оставив земли бесплодными. И эти два видения, исстаяв, словно туман по утру, дали Натии исчерпывающий ответ. Рядом с нею остался лишь Олень, величественно кивнувший рогатой головой, словно Натия была его старой знакомой. А быть может, так оно и было?..

Третий вопрос ведьма знала еще в тот миг, когда созерцала яркий и болезненный ответ на второй. На сей раз не мешкая, она сказала:

— О, господин лесных чащоб, дух, воплощающий как воинскую удаль, так и милосердие, скажи мне, чем помочь лесу? Как остановить поглощение им самого себя, не обрекая все живущее здесь на погибель?

Конечно, ответом снова было видение. Натия оказалась рядом с некоей тенью, силуэтом человека без лица и каких бы то ни было выделяющихся черт. Но руки его светились зеленым, и призывая магию, силуэт призывал волшебные растения и животных. Оказавшись в лесу, загадочный маг сотворил волшбу, прошептав неизвестное заклятие, и в лесу началось буйство роста. На месте одного дерева появлялись три, на месте единственного кустарника — непроходимая чащоба, а травы разрослись так сильно, что доходили ведьме до шеи. Правда, вместе с неизвестным ритуалом, на маге появилось и незнакомое Натии одеяние — широкий плащ из звериных шкур и юбка из длинных белых перьев. Подходил не любой маг, владеющий силами природы? Или это значило что-то еще? Натия не понимала, но видение исчезло, тут же сменившись новым.

В этом видении, как ни удивительно, леса не было вовсе. Оно походило на бесконечное множество сменяющихся картин, или на калейдоскоп воспоминаний о не-случившемся. И все элементы видения объединяло одно: орден Алых Ряс и его члены в каждом из них уничтожался. Руками ли разъяренных магов, богами или самой природой, но чудовища в красных одеяниях погибали. И когда Натия в последний раз очнулась после видений перед потухшим костром, она поняла: Алые ломают что-то в самой сути мироздания.

К ее ногам бросилась Сердолика, и потерлась о них, словно кошка. Весь вид лисы выражал трогательное беспокойство за хозяйку, но Натия не сразу поняла, отчего та переживает. Лишь несколько минут спустя ведьма ощутила странный холод, несмотря на то, что вокруг царила теплая летняя ночь. Переведя взгляд на свои руки, она увидела, что они покрыты инеем. Обнаженная ведьма бросилась обратно в свой домик. Нужно что-то делать! Стоять в стороне просто нельзя!

Глава 10. Отчаяние. Аметис

Город Наирдж

Аметис

Аметис читал переданное гонцом письмо и с каждой строчкой все больше мрачнел. Текст послания гласил:

«О, опальный сын мой! Открылась мне истина, и знаю я, что ты заражен Скверной, опасной для всех жителей нашей родины. Я знаю, что долг мой — уничтожить тебя, как порождение мерзкой Единому магии, однако я слаб. Я не только правитель, но и любящий тебя отец.

А потому я не отдам приказ о твоем немедленном уничтожении, как настаивает Иерарх. Однако, ранее я распорядился, чтобы ты отъехал в имение, доставшееся тебе от покойной матери. Сим письмом, запечатанным моей личной печатью, и написанным мною по собственной воле, я приказываю тебе из Наирджа не возвращаться.

Если же ты получил мое послание уже в пути, то, как мой сын и вассал, ты обязан вернуться обратно. Вдали от Миертина ты и твои силы, дарованные богами-самозванцами, не причинят простому люду серьезного вреда, и потому ты сможешь жить там, насколько это возможно, в мире и согласии со мною и Иерархом.

Но знай: если ты нарушишь этот приказ, то каждый верный подданный будет обязан предать тебя справедливому суду. Во избежание войны, не оглашаю это решение публично, но передаю тебе в письме.

Следуй же ему, Аметис Неокаенный, и тогда любящему отцу не придется отдавать приказ, который он может не пережить от горя».

Дочитав, принц мрачно выругался себе под нос на трех из четырех известных ему мертвых языках. Это не отец! Почерк его, все верно, но он так просто не выражается! У Дионетиса всегда было строгое разделение, кому и как он пишет или говорит. Никогда личные письма не содержали ни пафоса, ни полуофициального тона. В такой переписке они были не королем и вассалом, а отцом и сыном. Всегда! Даже когда ругались и спорили!

И в то же время, он никогда не допускал, чтобы официальное письмо было хоть немного похоже на личное. Всегда обращался по титулу, всегда указывал точное название земель о которых идет речь, и, говоря с ним, как с вассалом, не затрагивал своих отцовских чувств. А здесь… какая-то смесь того и другого! Принц точно знал: по доброй воле и в трезвом рассудке отец бы такого не написал. А значит, его надо спасать. Но как? И, главное, где взять людей?

Он не любимец народа Лантис, второй принц, и не наследник — оба, как назло, выполняют дипломатические миссии у дальних соседей по поручению отца. Но пока они вернутся — не поздно ли будет его спасать?! Ведь если эти сволочи подобрались к нему настолько близко, что угрозами или магией вынудили написать этот… пасквиль, то король в огромной опасности. Его надо вытаскивать! А у него ни людей, ни народной любви… Да собственно, ничего, кроме знаний и магии. Только маги по всему миру бегут от Алых, и силой здесь не поможешь, по крайней мере, волшебной. Принц снова выругался. Смял письмо и собирался было его просто бросить под ноги, но в конце концов разгладил и убирал в карман камзола. Не стоит избавляться от возможного доказательства.

Голова Аметиса пухла от внезапно свалившихся проблем, и принц вполне искренне надеялся, что кто-то из братьев вовремя вернется и поможет разобраться. Однако, что-то отчетливо подсказывало: надеяться на это слишком сильно не стоит, как бы ни пришлось разочароваться. Вздохнув, он — жестом, не говоря ни слова — приказал кучеру остановиться и выбрался из кареты. Затем подал Жози руку и произнес:

— Мы с тобой приехали, чтобы подобрать управляющего. Как бы ни хотелось отомстить или поплакать в одиночестве, но сейчас лучше именно это и сделать. Ты поможешь мне?

Кухарка молча кивнула. Пока Аметис разбирался с бывшим капралом, Жози успела вернуться к своему обычному состоянию, хоть и старалась не смотреть на приснопамятное дерево: оттуда как раз снимали несправедливо повешенных горожан, чтобы похоронить их достойно. Аметис этого не приказывал — его бывшие телохранители приняли такое решение сами — но принц более чем одобрял его, и даже успел мимолетом удивиться, как не догадался распорядиться о похоронах сам. Впрочем, он о многом не догадывался, пока не становилось слишком поздно. Снова вздохнув, и взяв Жози под руку, принц отправился на поиски подходящего управляющего.

Эта проблема откладывала ту, что подкинуло письмо, но Аметис вдруг осознал, что просто не знает, где такого человека можно найти. В городе — да, но он и города-то не знает? И как с этим быть? Придется, выходит, просто довериться Жози и назначить того человека, которого она выберет. Но выберет откуда? Привыкший к книгам, а не к людям, Аметис даже замер прямо посреди главной площади Наирджа, куда привела его кухарка. Та, правда, непочтительно дернула его за руку, выводя из ступора, и все же притянула в большое здание из белого камня.

Крыша у здания была позолоченная, к двери вели высокие ступени, а сама дверь была обита толстой коричневой тканью. Рядом с нею, на деревянной жердочке, висел посеребренный колокольчик. В него-то Жози и позвонила. Ждать пришлось с четверть часа, и Аметис уже начинал терять терпение, когда дверь открылась и к ним вышел высокий, сухопарый мужчина в толстых круглых очках. Увидев принца на пороге, он тут же бросился перед на колени:

— Ваше Высочество! Я и не думал, что это именно вы звоните в наше скромное учреждение! — воскликнул мужчина тонким, старчески надтреснутым голосом.

На Жози он даже внимания не обратил. Аметис, хотевший было приказать ему немедленно встать, захлопнул рот, увидев это. Раз этот человек, кем бы он ни был, так относится к тем, кто не отличается знатностью, то пусть стоит на коленях, раз так хочет. За свои «убеждения» нужно отвечать сполна.

— Для начала, вы могли бы представиться, — холодно проговорил он, снова невольно копируя отца. — К сожалению, то, что кто-то знает о моей личности, не дает мне взамен знания о его.

Мужчина часто закивал, отчего неровно подстриженные седые пряди у висков упали на глаза. Поднявшись с колен, он глубоко поклонился, едва не подметая руками мостовую, и проговорил:

— Да-да, простите мою дерзость, Ваше Высочество! Мэр Наирджа, Георг Фортрадин, к вашим услугам! С какою целью… то есть, прошу прощения, что привело вас в мою скромную обитель?

Аметис пристально посмотрел на «мэра». Теперь он, во всяком случае, точно знал, кто пустил Алых в город, и кто нес подлинную ответственность за казни мирных жителей. Только если смещать его немедленно, он, Аметис, просто не сумеет быстро найти человека на замену! Ни опыта, ни своих, преданных ему лично людей для такого дела у принца не было. А значит, хотя бы временно, придется оставить все как есть. Ледяная магия снова засеребрилась в глубине его глаз, когда принц подумал об этом, и Георг снова бросился на колени.

— Я преданный слуга Вашего Высочества! — пропищал он скорее себе под ноги, чем Аметису.

— Я верно понимаю, что могу обращаться к вам, если мне что-то понадобится? И вы готовы беспрекословно выполнять приказы? — все тем же «теплым» тоном уточнил принц.

— Конечно, конечно, Ваше Высочество! — мужчина закивал. — Пройдемте в мэрию, я сумею принять вас, как подобает согласно Вашему положению!

— Пожалуй, — Аметис кивнул, и Георг наконец перестал ему кланяться. Зато впустил в оказавшееся довольно небольшим и скудно обставленным помещение. Жози он не пустил, демонстративно закрыв дверь прямо перед ее носом. Аметис отметил это, но — пока — промолчал.

Там не было почти ничего, даже ковра. Лишь широкий дубовый стол коричневого цвета, кресло, похожее на то, что стояло в «кабунете», да высокий деревянный стул перед столом, очевидно, для посетителей. На столе — чернильница, неожиданно ярко-красное перо и стопка чистых листов бумаги. На второй этаж вела винтовая лестница, на которой тоже не было ковра, но кроме этого — обстановка поражала своим аскетизмом. Не было ни картин, ни памятных безделушек или наград, ни одного хоть сколько-нибудь нефункционального предмета. Как, должно быть, неуютно было посещать это место для прочих жителей Наирджа? Или, быть может, мэр и добивался такого эффекта? Этого Аметис не знал, однако намеренно сел прямиком на «мэрское» кресло, вынуждая своего спутника умоститься на стуле просителя. Тот поморщился, но вслух не возразил, и даже заискивающе улыбнулся, стоило принцу посмотреть ему прямо в глаза.

Сев, Аметис задумался, как правильно объяснить, что ему нужно. Но для начала, приказал:

— Откройте дверь, и приведите сюда Жози. И впредь не решайте за меня, кто из моих спутников будет меня сопровождать, а кто нет. Если, конечно, желаете сохранить за собой хоть какую-нибудь должность.

Георг скривился так, словно выпил залпом полную чашу горького сока, но, коротко буркнув «да, вышвысочество!», покорно подошел к двери и пропустил Жози внутрь. Принц очень многозначительно посмотрел на них обоих, и напротив него в итоге сел не Георг, а кухарка, как он и хотел. Правда, села на самый краешек, ссутулившись, и на «мэра» совсем не смотрела, постоянно отводя взгляд. Аметис подавил в себе желание устало вздохнуть. Непривычная роль давила на него, но ее следовало отыграть до конца, если он хочет в конечном итоге все-таки навести порядок в городе. А без этого… разве сумеет он помочь отцу?

Дождавшись, пока все займут свои места, принц, наконец, заговорил по делу:

— Мне нужны люди. Надежные, по крайней мере, пока им платят. Конкретно — управляющий для имения и охрана. И, поверьте, если Жози скажет, что подобранные вами — ненадежны, я поверю именно ей, поскольку ее я хорошо знаю и в ней полностью уверен.

Бывшая кормилица принца при этих словах приободрилась и выпрямилась, победно улыбнувшись. Георг снова скривился, впрочем, тут же натянув, словно маску, дежурную улыбку. Аметис же спокойно смотрел на обоих и ждал, что предложит мэр, и что по поводу его предложений скажет Жози. Наконец, Георг заговорил, и теперь уже он отводил взгляд от «противницы»:

— У меня есть на примете несколько человек, подходящих на обе нужные вам роли. Если позволите, я прикажу привести их сюда — выберете сами, — проговорил он тихо. Даже подобострастность куда-то исчезла. Видно, его сдерживало присутствие Жози, но как — Аметис не знал. Он вдруг понял, что вообще ничего о ней не знает, как и о многих других людях вокруг. Зато вот древние свитки может цитировать наизусть! Только не пригождается что-то.

Принц подавил желание выругаться, понимая, насколько неуместно это будет выглядеть, и ответил:

— Хорошо, мэр Фортрадин, я готов подождать ваших кандидатур. Надеюсь, их найдут быстро.

— Конечно, Ваше Высочество! — вновь вернувшись к прежней манере, подтвердил тот. И, выдвинув ящик стола, позвонил в небольшой колокольчик, оказавшийся на удивление громким. Аметис поморщился, а со второго этажа вскоре спустилась миловидная темноволосая служанка лет семнадцати. Девушка была одета аккуратно, но бедно, и ее темно-серое платье было латано-перелатано, настолько много принц заприметил заплаток. И как «мэр» не стыдится показывать слуг в таком виде? Мало того, что скупость свою всем и каждому в нос сует, так еще и репутацию портит, как собственную, так и своего сюзерена. В очередной раз, но Аметис подавил желание вздохнуть. И даже ничего не сказал, хотя хотелось. Этот человек еще был ему нужен.

Георг перечислил девушке несколько незнакомых Аметису имен, и велел привести всех этих людей сюда. По прикидкам принца, искать шестерых человек хрупкой девчонке придется немало времени. Но, быть может, она знает, где они все и искать не придется? Он не вмешивался, стараясь сначала составить мнение и получить обоснование этого мнения, а потом уже действовать. Мало ли, почему мэр раздает именно такие приказы?..

Девушка убежала, а Георг, вопреки ожиданиям, не предложил ни воды, ни, тем более, перекусить, да и поддерживать со своим принцем беседу не стремился. Лишь молча смотрел прямо на него, стоя за спиной у Жози. Поняв, что, если он не возьмет дело в свои руки, время ожидания так и будет потрачено безо всякого смысла, Аметис заговорил сам:

— К моему сожалению, я мало что знаю о Наирдже. Это моя вина и моя беда. Однако, я хотел бы исправить свои ошибки. В связи с этим, Георг, я хотел бы, чтобы вы принесли мне все документы о тратах на содержание города, данные о выплаченных налогах, и тому подобную информацию. Все, что может показаться важным. Как раз будет, чем занять ум, пока мы ждем отправленную вами за подходящими людьми девушку.

К чести Фортрандина, он лишь кивнул и быстрым шагом отправился на второй этаж. Аметис начинал подозревать, что и вся роскошь у мэра там же, и когда нет посетителей, он отнюдь не сидит молча среди голых камней, а занят чем-то более интересным. Но повода проверять не было, тем более что жил он, скорее всего, не в административном здании, а где-то еще. Только принц понятия не имел, где, и проверить не мог, а потому оставалось лишь предполагать. Надо было слушать отца, пока тот мог и хотел с ним говорить!