Ходячая сквозь миры. Ты Моя

Я прошла в отделение, в ординаторскую. Надела белый халат, поправила волосы. В отражении в стеклянной дверце шкафчика на меня смотрела обычная девушка. Немного уставшая, но собранная. Ничто не выдавало в ней ни жертву демонического насилия, ни невесту апокалипсиса.

Прозвенел звонок, оповещающий о поступлении нового пациента. Я глубоко вздохнула, взяла планшет с историями болезней и вышла в коридор. На несколько часов я могла забыть. Я была просто медсестрой. А всё остальное... всё остальное могло и подождать.

Я как раз заканчивала перевязку парню с рассечённой бровью — результат той самой ночной драки. Он кряхтел, но терпел. Я чувствовала странное удовлетворение, наблюдая, как аккуратные швы превращают кровавое месиво обратно в лицо. Всё можно починить. Ну, почти всё.

И тут дверь в перевязочную приоткрылась, и внутрь просунулась знакомая ухмыляющаяся физиономия.

— Опа, Эмма! — бархатный голос Алексия прозвучал так же непринуждённо, как и за стойкой своего бара.

Я вздрогнула так, что чуть не уронила пинцет. Мой пациент удивлённо перевёл взгляд с меня на демона.

— Алексий? — выдавила я, пытаясь сохранить профессиональное спокойствие. — А ты что здесь делаешь?

Он вошёл, ловко прикрыв за собой дверь. На нём была не барная униформа, а дорогой костюм, но от него всё равно веяло лёгким хаосом и запахом озона. Он бегло окинул взглядом перевязочную, моего пациента и мои руки в перчатках.

— Да вот, заходил по делу, — небрежно махнул он рукой. — Контракт с одним... человечком подписывали. Обычная рутина. А тебя увидел — ну, думаю, зайду, поздороваюсь.

Он подошёл ближе, игнорируя ошарашенный взгляд моего пациента, и понизил голос до интимного, заговорщицкого шёпота, который, однако, был отлично слышен в маленькой комнате.

— А тут, слушок, один прошел... — его глаза блеснули одновременно с сочувствием и злорадством. — Решил предупредить. Говорят, наш общий друг, Самаэль... в тебе свою жену почуял.

Последнее слово он произнёс с таким сладким ударением, что у меня по спине пробежали мурашки. Всё моё временное спокойствие рухнуло в одно мгновение. Маска нормальности треснула.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Ага, — Алексий кивнул, явно наслаждаясь эффектом. — По всему Нижнему Миру только и разговоров. Князь наш обрёл, понимаешь, свою вторую половинку. Ходячую. Последнюю в роду. Все в шоке, все в трепете. Ну, я сразу подумал — да это ж про нашу Эмму! Так и есть?

Я не могла пошевелиться. Это был кошмар. Не только он знал. Все. Весь этот... «Нижний Мир» обсуждал мою личную жизнь, как последние сплетни.

— Не сеййчас! Алексий!, — прошипела я, сжимая пинцет так, что металл впился в перчатку.

— Ладно, ладно, не кипятись, — он поднял руки, но ухмылка не сходила с его лица. — Хотел как лучше. Чтобы ты, так сказать, была в курсе. Теперь готовься, дорогая. Тебя уже, считай, на аукционе купили. Осталось только забрать лот.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.
— И, кстати, с контрактами у него, у Самаэля, железно. Никаких отказов. Так что... смирись.

Дверь закрылась за ним. В перевязочной повисла гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием моего пациента. Он смотрел на меня круглыми глазами.

— Эмма... а это... кто? — робко спросил он.

Я медленно выдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание. Руки дрожали.

— Это... — я заставила себя улыбнуться, и улыбка получилась кривой и вымученной. — ...мой бывший. Неадекват. Не обращайте внимания.

Я закончила перевязку на автопилоте, движениями, выученными до автоматизма. Но внутри всё кричало. Слухи. Уже слухи. Значит, времени у меня ещё меньше, чем я думала.

Выйдя из перевязочной, я прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь перевести дыхание. Моё укрытие, моя иллюзия нормальной жизни только что была грубо взломана. И теперь я знала — ждать осталось недолго. Я стояла в коридоре, прислонившись лбом к прохладной кафельной плитке, пытаясь загнать обратно поднимающуюся панику. Демон в перевязочной, слухи в Аду... Всё рушилось с оглушительной скоростью.

И тут раздался тихий шорох и озабоченный голос:

— Деточка... а я слышала разговор.

Я вздрогнула и резко выпрямилась. Передо мной стояла Линда. Её доброе лицо было сморщено от беспокойства, а в глазах читалось неподдельное участие. Она украдкой оглядела коридор и понизила голос до конспиративного шёпота.

— Этот твой... Алексий, кажись... говорил про какого-то Самаэля. И что он, выходит, твой муж? — она выжидающе посмотрела на меня.

У меня перехватило дыхание. Она слышала. Она слышала имя.

— Линда, нет... это не... — я попыталась найти хоть какое-то вменяемое объяснение, но мозг отказался работать.

— А имя-то какое прикольное! — вдруг весело сказала Линда, и её лицо расплылось в улыбке. — Самаэль. Звучит-то как! Сейчас модно по-всякому называть, не то что в наше время — все сплошь Лены да Светы. Так и Люциферами скоро детей называть будут, ничего удивительного!

От этой невероятной, сюрреалистичной реакции у меня внутри что-то надорвалось. Смех, горький и истеричный, подкатил к горлу и вырвался наружу в виде громкого, нелепого ика. Я икнула, зажала рот рукой, но это не помогло — второе икание прозвучало ещё громче.

Это была истерика. Смесь абсолютного ужаса от того, что она услышала, и дикого, неконтролируемого веселья от её простодушной реакции. Князь Тьмы, Предвечный Обвинитель... и «прикольное имя».

— Вот, вот, — Линда одобрительно кивнула, приняв мою икоту за смущение. — Я же вижу, ты вся в радости! Ну и хорошо! Главное, чтобы человек хороший был, а как звать — дело десятое. Хоть Самаэлем, хоть... Абаддоном! — она сама рассмеялась своему шутку.

Я икала, пытаясь одновременно сдержать смех и слёзы. Это было слишком. Слишком абсурдно.

— Лин... Линда, — я икнула снова, едва выговаривая слова. — Он... он не совсем... человек.

— Ну и что? — она махнула рукой. — Лишь бы не пил и по морде не бил. А остальное — ерунда. Ну, беги, работай! А то у нас там новый пациент с вывихом плеча заскучал уже.

Она повернулась и зашаркала в сторону регистратуры, оставив меня одну в коридоре с приступом икоты и с сознанием, что реальность окончательно и бесповоротно поехала кукухой.

Я стояла, икая и пытаясь прийти в себя. Линда с её «прикольным именем» и готовностью принять моего «мужа» Абаддона была лучшим и одновременно худшим, что случалось со мной за последние сутки. Это доказывало, что я всё ещё могу быть частью этого нормального, глупого, прекрасного человеческого мира. Но это же и подчёркивало всю пропасть, которая лежала между этим миром и моей новой реальностью.

Где-то там, в демонических чертогах, архидемон Самаэль решал, когда явиться за своей «женой». А здесь, в травматологии, милая тётя Линда беспокоилась, чтобы он меня не бил.

Я с силой выдохнула, и икота наконец отступила. Оставалась только горькая, солёная на вкус решимость. Каким бы безумием это ни было, я должна была держаться за этот мир. За Линду, за перевязки, за драки в барах. Потому что это было всё, что у меня осталось.

— Кстати, Эмма, тебя там в третьей перевязочной ждут! — крикнула Линда, уже отходя.

— Да, спасибо, иду! — бросила я через плечо, автоматически направляясь в нужную сторону.

Мозг всё ещё перерабатывал абсурдность ситуации с Линдой, а тело действовало на автопилоте. Я натянула свежую пару стерильных перчаток, отточенным движением расправляя резину у запястья. Подойдя к двери третьей перевязочной, я, не глядя в стеклянное окошко, боком толкнула дверь плечом, привычно экономя секунды.

— Здравствуйте, я ваша медсестра Эмма, — произнесла я стандартную фразу, всё ещё поправляя перчатку на левой руке. — Что у вас стряслось?

Я подняла глаза.

И мир остановился.

Он стоял, облокотившись о стену, в самом центре небольшой стерильной комнаты. Как тогда, в черной футболке и кожаных брюках. Руки были скрещены на груди, а его взгляд — эти бездонные, холодные глаза — был прикован ко мне. На его губах играла та самая, едва заметная, властная улыбка.

— Ну, привет, жена.

Его голос был тихим, но он заполнил собой всё пространство, вытеснив воздух, звуки из коридора, саму реальность. Он прозвучал не как нежное приветствие, а как констатация факта. Как напоминание о моём новом, неоспоримом статусе.

Я замерла на пороге, не в силах пошевелиться. Перчатка на моей правой руке так и осталась не до конца натянутой, болтаясь беспомощным синим лоскутом. В ушах зазвенело. Амулет под блузкой внезапно стал ледяным, будто пытался противостоять его близости, но его приглушающий эффект был теперь подобен паутине против урагана.

Он был здесь. В моём мире. В моей больнице. В моей перевязочной.

И он смотрел на меня так, словно это была не перевязочная, а его личные покои, а я — его собственность, которая наконец-то была доставлена куда следует.

Все мои планы, вся моя воинственность, все мысли о сковородках и медицинских иглах — всё это испарилось, оставив лишь один, первобытный, всепоглощающий страх.

Он нашёл меня. Игра в прятки была окончена.

— Простите, вы ошиблись дверью, — выпалила я на одном дыхании, голос дрогнул, но выдержал.

Я не стала ждать ответа. Рывком выскочила назад, в коридор, и с силой захлопнула дверь, словно пытаясь запереть в той комнате самого дьявола. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Я прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь перевести дух.

— Эмма, ты уж всё что ли? Быстро справилась! — донёсся голос Линды из-за угла.

Я зажмурилась, заставляя свой голос звучать ровно, почти безразлично.
— Да, Линда, давай следующего!

— Тогда во вторую или...
— Хорошо! — перебила я её, слишком быстро, почти отчаянно. — Во вторую! Иду!

Я оттолкнулась от стены и почти побежала в противоположном конце коридора, подальше от третьей перевязочной. Ноги были ватными, в висках стучало. Каждый нерв звенел тревогой.

Он здесь. Он прямо здесь.

Я заскочила во вторую перевязочную, захлопнула дверь и прислонилась к ней, как будто могла удержать её силой собственного ужаса. Комната была пуста. Стерильный белый свет, запах антисептика. Убежище. Хрупкое и ненадёжное.

Он не стал меня останавливать. Не вышел вслед. Это было самое пугающее. Его уверенность была абсолютной. Он позволил мне убежать, как кошка, которая знает, что мышке некуда деться.

Я сжала дрожащие руки в кулаки, пытаясь взять себя в руки. Но внутри всё кричало одно: побег не удался. Он нашёл меня. И теперь знает, где я работаю. Моя последняя крепость пала.

Я стояла, прислонившись к двери, и вся моя сущность взбунтовалась против одной только мысли. Эта его самодовольная, всеведущая ухмылка! Эти глаза, которые смотрели на меня, будто я уже была его вещью, аккуратно упакованной и ожидающей на полке!

Боги, он уже знает, что я его!

От этой мысли по коже пробежали мурашки, но следом за ними хлынула новая, ядрёная волна ярости. Та самая, что заставляла меня хвататься за сковородку и строить безумные планы.

Чёрта с два! Хрен ему!

Он может быть кем угодно — Князем Тьмы, Первым из Падших, владыкой чёрт знает чего. Он может чувствовать нашу связь, может читать мою судьбу в звёздах, для всех желающих. Но он не может заставить меня принять это и сказать "да".

Пусть идёт и трахает кого угодно! Ангелов, демониц, целый легион бесов — мне плевать! Но ко мне не приближается!

Мысль была дикой, дерзкой и, возможно, самоубийственной, но она заставила кровь снова бежать быстрее, вытесняя парализующий страх. Я выпрямилась, с силой выдохнув.

Муж, блин... Муж объелся груш!

Эта простая, грубоватая поговорка, которую я когда-то слышала от Ба, пришла на ум сама собой. Она идеально описывала всю абсурдность его притязаний. Он вообразил себя моим мужем? Фантазёр. Выдумщик.

Я резко расправила плечи, скомкала дрожащие перчатки и выбросила их в урну. Затем подошла к раковине и с силой умылась ледяной водой, стараясь смыть с лица следы паники и прикосновение его взгляда. Он думал, что всё предрешено? Что он может просто явиться и объявить меня своей женой? Ну уж нет. У меня есть своя воля. Своя жизнь. Своя работа, где я кому-то нужна не как «ходячая» или «истинная пара», а как Эмма, которая может остановить кровь и наложить швы.

Я вытерла лицо бумажным полотенцем и твёрдо посмотрела на своё отражение в зеркале. Глаза были ещё слишком широкими, но в них уже не было прежнего ужаса. Теперь в них горел вызов.

Хорошо. Он нашёл меня. Он заявил о своих правах. Но это ещё не конец. Это только начало войны. А на войне все средства хороши. Даже самые дурацкие. Даже сковородки. Я до конца вытерла лицо, пытаясь собраться с мыслями, как почувствовала знакомое леденящее присутствие. Я резко обернулась и отпрыгнула от раковины, как ошпаренная.

Он стоял в дверях второй перевязочной, заполняя собой всё пространство. Его взгляд медленно, с томной насмешкой скользнул по моей униформе.

— Мм... униформа медсестры, — произнёс он, и его голос был густым, как тёплый мёд, с примесью яда. — Мне нравится.

— Уйди, извращенец! — вырвалось у меня, голос дрогнул от ярости и унижения.

Его брови чуть приподнялись, а на губах заиграла та самая раздражающе самодовольная ухмылка.
— Почему же извращенец? — он сделал шаг вперёд, и комната казалась меньше. — Это ведь ты пришла в клуб лишаться девственности. И лишилась её. Со своим мужем. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — По-моему, это не извращение. Это ирония судьбы. Довольно изящная, не находишь?

От его слов меня затрясло. Он вывернул всё наизнанку, превратив мой отчаянный поступок в нелепую шутку, в подтверждение его прав.

— Это не ирония, это кошмар! — прошипела я, отступая, пока спиной не уперлась в холодную кафельную стену. Бежать было некуда.

— Смотря для кого, — он парировал, всё так же не спеша приближаясь. Его взгляд приковал меня к месту. — Ты получила то, что хотела. А я... я обрёл то, что искал тысячелетия. Все довольны.

— Я не довольна! — почти крикнула я, сжимая кулаки. — Я не вещь! И ты не мой муж!

— О, но это уже не ты решаешь, моя строптивая невеста, — он оказался в сантиметре от меня, его дыхание опалило кожу. — Печать пробуждена. Узы скреплены. Ты можешь сколько угодно топать ножкой и размахивать сковородкой... — он бросил взгляд на мои сжатые кулаки, — ...но от себя не убежишь. И уж тем более — от меня.

Он протянул руку, собираясь коснуться моего лица, но я рванулась в сторону, к столу с инструментами.

— Не подходи! — мой голос сорвался на визг. Я схватила первый попавшийся предмет — большой хирургический зажим. Он блеснул в свете лампы. — Я тебя... я тебя пошью!

В его глазах вспыхнула искра настоящего, живого интереса, смешанного с насмешкой.
— Уже пытаешься примерить на себя роль жены? Заботиться о моём... здоровье? — он рассмеялся, и звук был низким и вибрирующим. — Мило. Но драгоценность не должна марать руки оружием. Её удел — сиять в оправе.

Он сделал ещё один шаг, и пространство вокруг нас сгустилось, стало тягучим. Моя рука с зажимом задрожала.

— А теперь, — его голос стал тише, но от этого лишь властнее, — мы закончим этот фарс. Ты уходишь со мной. Сейчас.

— Иди ка ты в жопу сиять в оправе! — выкрикнула я, и слова, грубые и полные отчаяния, прозвучали как боевой клич. — Я лучше руки замараю, чем буду твоей куклой!

Я с силой сжала хирургический зажим, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Это было не оружие. Это был символ. Символ моего выбора. Моей грязной, неидеальной, но моей жизни.

— А сейчас — брысь отсюда, демонюка!

Я сделала шаг вперёд, вопреки всему инстинкту самосохранения, который кричал отступать. Я замахнулась зажимом, не для того чтобы ударить — я не была настолько глупа, — а как жестом, отгоняющим нечисть. Чтобы отвоевать своё пространство. Свою волю.

Его ухмылка не исчезла, но в глазах промелькнуло нечто новое, азарт охотника, чья добыта внезапно показала клыки.

— Демонюка? — он мягко повторил, и в его голосе слышалось насмешливое удивление. — Как трогательно. Ты пытаешься оскорбить меня, называя тем, кем я являюсь. Это всё равно что назвать солнце — горячим.

Он не отступил, но и не приблизился дальше. Его взгляд скользнул с моего лица на зажим в моей дрожащей руке.

— Ты предпочитаешь пачкать руки, — констатировал он, и в его тоне появилась странная, почти философская нота. — Лечить этих хрупких, смертных существ. Чинить их ломающиеся тела. Это и есть твой бунт? Жалко.

— Это не жалко! — парировала я, всё ещё держа зажим наготове. — Это реально! Они чувствуют боль, они боятся, они надеются! Это жизнь! А не какая-то... космическая предопределённость для украшения твоего трона!

Впервые на его лице мелькнула тень настоящей эмоции. Лёгкое, едва заметное раздражение.

— Ты думаешь, их жизнь чего-то стоит? — он мягко спросил. — Миг между рождением и тлением. Вспышка, которую даже не заметят.

— Для меня стоит! — крикнула я, и в голосе прозвучали слёзы, которые я отчаянно сдерживала. — И для них тоже! И это моё право — выбирать, что для меня важно!

Мы стояли друг напротив друга в стерильной белой комнате — архидемон и медсестра с хирургическим зажимом. Абсурдная, невозможная картина.

Он медленно покачал головой.
— Твоё право... — произнёс он, и слово «право» прозвучало как нечто чужеродное, детское. — Ты ещё поймёшь, как ошибаешься. Но сегодня... — он отступил на шаг, и давление его ауры ослабло. — ...я дам тебе насладиться этой иллюзией. Играй в свою игру. Пачкай руки. Но помни...

Он повернулся, и тень от него удлинилась, коснувшись меня.
— ...я не прошу. Я жду. И моё терпение не вечно. И когда оно закончится, а это, поверь, произойдет очень скоро, я возьму тебя в Ад.

Дверь захлопнулась, оставив меня в оглушительной тишине, нарушаемой лишь бешеным стуком собственного сердца. Я стояла, опираясь о холодный металл стола, и дрожала — не от страха теперь, а от чистой, концентрированной ярости.

— Боги, за что?! — прошипела я в пустоту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Что это за альфа-самец среди демонов?!

Воздух, казалось, всё ещё вибрировал от его напыщенного, властного присутствия. Этот взгляд, полный собственнического удовлетворения! Эти слова, будто высеченные на каменных скрижалях его бесконечного эго!

— С чувством собственничества до тошноты! — я с силой выдохнула, чувствуя, как меня чуть ли не рвёт от отвращения. — Они что, все такие в Аду? Прошли курс молодого демона-самца? «Увидел — значит твоё, хочу — беру, возражения не принимаются»? Тьфу!

Я схватила со стола упаковку со стерильными салфетками и швырнула её в урну. Не от того, что она была ему чем-то неугодна, а просто чтобы выпустить пар.

— И самое мерзкое... — я продолжила, обращаясь теперь к воображаемому собеседнику, — ...что он с женщиной общаться не умеет! Вообще! Ни капли! Ни намёка на диалог! Только приказы, заявления и этот... этот взгляд свысока, будто я не человек, а интересный экспонат, который внезапно заговорил невпопад!

Я представила его лицо — это самодовольное выражение, будто он только что решил сложнейшую математическую задачу, а я — всего лишь переменная в его уравнении.

— «Печать пробуждена. Узы скреплены», — передразнила я его бархатный голос, коверкая его в гнусный, напыщенный шёпот. — Да иди ты! Может, тебе ещё на лоб себе печать поставить, что ты царь и бог? Или на свою корону? А то вдруг забудешь, какой ты важный!

Горькая усмешка вырвалась наруху. Всё это было так чудовищно, так нелепо, что уже не пугало, а бесило до глубины души.

Вот он, мой «супруг», подаренный судьбой. Не чуткий возлюбленный, не пылкий соблазнитель, а ходячее воплощение токсичной маскулинности, возведённой в абсолют и приправленной силой, способной уничтожать миры. Просто подарок. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. Нет. Он не получит того, чего хочет. Он может быть сильнее, древнее, могущественнее. Но он не заставит меня смириться. Никогда.

На нервах, всё ещё переполненная адреналином и яростью, я направилась к стойке медсестёр, где Линда разбирала какие-то бумаги. Она подняла на меня взгляд, полный неподдельного любопытства и заботы.

— Эмма, а я слышала разговор... — начала она, понизив голос. — Это твой муж, что ли, был? Тот, в чёрном? Я его в коридоре мельком видела, когда он уходил.

Она присвистнула, её глаза блеснули чисто женским восторгом.
— Сексуальный, надо сказать. Такой... брутальный. Мужик, что надо. — Она сделала паузу, и на её лице появилось понимающее выражение. — Но характер, я смотрю, сразу видно — с говнецом.

От этой неожиданной, но на удивление точной характеристики моё напряжённое внутреннее состояние лопнуло. Я заржала. Громко, истерично, с оттенком горького облегчения. Слёзы выступили на глазах, но на этот раз — от смеха.

— Да-да, Линда, — выдавила я, пытаясь отдышаться. — Точно. С говнецом. Прямо целый запасник.

— Ну, я так и поняла! — Линда удовлетворённо кивнула, как будто только что поставила точный диагноз. — По походке видно. Идет так, будто весь мир ему должен. И взгляд... пустой какой-то, без души. Красивая упаковка, а внутри — сплошное самолюбование.

Она вздохнула и потянулась за своей кружкой.
— Такие, деточка, редко меняются. Или смирись, или беги, пока не поздно. Хотя... — она снова окинула меня оценивающим взглядом, — ...тебе, кажись, смирение — не в характере. Вижу я тебя.

Её слова, такие простые и житейские, снова вернули меня на землю. В этом безумии, в котором я оказалась, Линда со своим «с говнецом» была якорем нормальности.

— Не в характере, — подтвердила я, и улыбка на моём лице наконец стала чуть менее вымученной. — Совсем не в характере.

— Ну и правильно! — Линда хлопнула меня по плечу. — Теперь иди, работай, отвлекись. А то щас начнёшь о нем думать, ещё жалеть начнешь. Не надо жалеть мужиков с характером. Они этого не стоят.

Я кивнула и, с новыми силами, отправилась к следующему пациенту. Линда была права. Нельзя было давать ему занимать все мои мысли. У меня была работа. Была жизнь. И пусть у моего «мужа» характер был не просто с «говнецом», а с целой токсичной свалкой, это не значило, что я должна была дышать этим воздухом.

Глава 7. Не про любовь

Она вышла. Захлопнула дверь. Я остался в пустой, пахнущей антисептиком комнате, и тишина, которую она оставила после себя, была оглушительной.

Интересно.

Слово отозвалось во мне, как низкий удар колокола. Я не ожидал такого… напора. Такой яростной, почти животной реакции. В её глазах читался не просто страх — отторжение. Глубокое, фундаментальное, как сама её природа.

Она кричала. Размахивала хирургическим инструментом, как первобытный воин дубиной. Это было одновременно смешно и… восхитительно. Большинство существ при виде меня либо падали ниц, либо обращались в бегство. Эта же — эта хрупкая, взъерошенная девчонка — бросала мне вызов.

«Иди ка ты в жопу сиять в оправе!»

Я мысленно повторил её слова, и на моих губах появилась улыбка.
Грубая. Примитивная. Но какая живая. В её голосе не было подобострастия, присущего обитателям моих чертогов. Не было и подобранной лести придворных. Была лишь голая, ничем не приукрашенная правда её гнева.

Она предпочла бы «замарать руки», чем принять предназначенную ей роль. Она цеплялась за свой жалкий, мимолётный мир сломанных костей и человеческих страданий, как будто в этом был какой-то смысл.

Наивно. Прелестно в своей наивности.

Я вышел из перевязочной, не касаясь двери. Пространство сжалось и выплюнуло меня в безлюдный коридор больницы. Мимо прошла пожилая женщина в белом халате, бросив на меня любопытный взгляд. Я проигнорировал её. Её сознание было простым, как лужа, в нём не было ничего, кроме бытовых забот и лёгкого любопытства к незнакомцу.