Ходячая сквозь миры. Ты Моя

— Люовника? — повторил он мягко, и в его голосе не было ни насмешки, ни бархатного флирта. Был лёд. Острый, как бритва, и смертельный. — Серьёзно?

Адреналин выжег из меня весь алкоголь. Сердце вжалось в рёбра. Но я стиснула зубы, пытаясь удержать остатки дерзости.
— Да! — выкрикнула я, но голос сорвался.

Он медленно, невероятно медленно поставил стакан на стол. Звук был оглушительно громким в тишине. Потом он поднялся. Он не шагал. Он надвигался. Казалось, пространство сжималось, подтягивая его ко мне. Он остановился так близко, что я чувствовала каждый его выдох на своём лице. Его взгляд пригвоздил меня к месту.

— Только попробуй, — прошептал он. И это был не шёпот. Это было тихое, ясное обещание апокалипсиса. — Только попробуй осквернить нашу связь хоть одним прикосновением другого, и я… — он наклонился, его губы почти коснулись моего уха, а голос стал ещё тише, ещё ужаснее от этой интимности, — …я на твоих же глазах оторву ему член. Аккуратно. Потом засуну ему в рот. И ты будешь стоять и смотреть, как он захлёбывается, как истекает кровью и бьётся в предсмертных конвульсиях, понимая, что это ты его убила. А потом… — он отстранился, чтобы видеть моё лицо, и в его глазах бушевала настоящая, неконтролируемая тьма, — …потом, на репите, я заставлю проживать тебе этот момент снова. И снова. И снова. Каждый сон будет начинаться с его крика. Каждое воспоминание о нём будет пахнуть кровью и страхом. Пока ты не будешь молить меня о забвении. И я его не дам. Никогда.

Он говорил без эмоций. Констатируя факт. Как будто описывал погоду. И от этого было в тысячу раз страшнее. Это не была угроза в порыве гнева. Это был закон, который он только что установил.

Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Вся моя дерзость, все планы насчёт «любовников» рассыпались в прах перед этой голой, первобытной жестокостью. Я увидела его настоящего. Не соблазнителя, не переговорщика, а древнего, абсолютно безжалостного хищника, для которого я была не партнёром, а собственностью. Самой ценной. И потому самой охраняемой.

— Понимаешь? — спросил он тихо, его палец провёл по моей щеке, и это прикосновение было похоже на поцелуй змеи. — Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть. Можешь даже пытаться убежать. Но ты не можешь быть ни с кем, кроме меня. Никогда. Это не ревность, Эмма. Это — защита актива. Самого важного актива во всех мирах.

Он отступил на шаг, и давление его ауры чуть ослабло, позволив мне глотнуть воздуха.
— Так что выбрось эти глупые мысли из головы, жена. Они опасны. Не для меня. Для всех, кого ты можешь втянуть в эту игру. И для тебя самой.

Он посмотрел на меня ещё мгновение, словно проверяя, проникли ли его слова достаточно глубоко. Увидел ли он в моих глазах тот ужас и слом, которых добивался. Увидел.

— До рассвета, — произнёс он в последний раз на этой ночи. Но теперь эти слова звучали не как предложение, а как приговор. — Выбирай мудро. Потому что выбор «против» меня… будет выглядеть именно так, как я только что описал.

Я стояла посреди своего лофта, дрожа всем телом. В ушах звенело. Перед глазами плясали кровавые образы, которые он так спокойно нарисовал. В носу стоял запах виски, но теперь он вызывал тошноту. Я медленно сползла на пол, обхватив колени. Всё кончено. Все иллюзии. Весь бунт. Он только что показал мне настоящую цену неповиновения. И эта цена была не моей смертью. Она была чужими муками, которые он заставил бы меня наблюдать снова и снова, пока я не сойду с ума.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить эхо его голоса, но оно звучало внутри, в самой нашей связи, теперь отравленной этим обещанием.

Любовника? Серьёзно?

Да. Серьёзно. Но теперь я поняла — этот путь вёл не к свободе. Он вёл в ад, который был куда страшнее любого другого. Ад, созданный специально для меня. Рассвет был уже недалеко. И выбор… какого чёрта выбор? Его не было. Был только один способ выжить и не стать причиной чьих-то невыносимых страданий.

Его слова, его ужасающая угроза, ещё висели в воздухе, но теперь сквозь ужас пробивалось нечто другое. Возмущение. Дикое, несправедливое, детское возмущение. Ему, значит, можно! Он, архидемон, князь соблазна, у которого, я уверена на тысячу процентов, есть целый гарем демониц, наложниц и кто знает кого ещё! Он, который столетиями предавался утехам, теперь диктует мне правила целомудрия? Нельзя осквернять нашу связь? Да он её осквернил, едва появившись, своей самой сутью!

Я подняла голову и уставилась в пустоту, где он только что был.
— Лицемер! — прошипела я в тишину. — Ты же сам сказал — «любовь для смертных»! «У меня есть потребность, интерес, право»! Так где твоё «право» заканчивается и начинается моё? А, «муж»? Или в нашем «брачном контракте» пункт о супружеской верности написан только для жены, мелким шрифтом, а для мужа — жирным: «МОЖНО ВСЁ»?

Я встала, всё ещё шатаясь, но уже не от страха. От ярости, которая придавала сил.
— Так не пойдёт, — сказала я уже твёрже. — Ты хочешь брак? Хочешь, чтобы я была твоей женой, а не просто ключом под замком? Тогда изволь играть по тем же правилам. Взаимность. Или это понятие тоже «для смертных»?

Я подошла к бару, но уже не за виски. Я налила себе стакан воды и выпила его, чувствуя, как холодная жидкость прочищает сознание.

— Гарем распустить, — бросила я в пространство, зная, что он слышит. Через связь, через саму реальность. — Всех своих фавориток и наложниц. Раз и навсегда. Если я не могу иметь никого, то и ты — тоже. Никаких двойных стандартов. Это пункт номер один.

Я сделала паузу, готовая продолжить свой список требований, как вдруг почувствовала знакомое присутствие за спиной. Холодок пробежал по позвоночнику.

Медленно обернулась.

Он стоял в дверном проёме спальни, прислонившись к косяку. На его губах играла не улыбка, а скорее… удивлённо-изумлённая усмешка. Как будто он слушал лепет ребёнка, который пытается объяснить теорию относительности.

— Гарем? — повторил он, и в его голосе прозвучал откровенный, живой смех. Он рассмеялся. Не тихо, а громко, искренне, от души. Звук был красивым, бархатным и невыносимо унизительным. — Ты серьёзно? Ты романов перечитала или фильмов пересмотрела? Любовницы, да, были. И весьма… постоянны. Но, милая моя ревнивая жена, это называется не «гарем», а «светская жизнь». Или, если угодно, удовлетворение базовых потребностей за долгие века ожидания.

Он оттолкнулся от косяка и сделал несколько медленных шагов в мою сторону. Его взгляд стал томным, оценивающим.
— Но, Эмма, — продолжил он, и его голос снизился до опасного, интимного шёпота, — тебе не кажется, что лишение меня… альтернатив, будет автоматически накладывать на тебя их обязанности? Полностью и безоговорочно?

Он остановился в двух шагах, и его глаза медленно, с преувеличенным вниманием, скользнули по моему лицу, шее, груди, вниз и снова вверх. Этот взгляд был физическим прикосновением.
— Если я должен быть верен только тебе, то я буду ожидать, что все мои… потребности… будешь удовлетворять ты. Исключительно ты. День и ночь. Вечно. Готова ли ты к такому… графику, моя строптивая супруга?

От его слов и этого взгляда по мне разлился жгучий, предательский румянец. Я покраснела. Не от стыда за свою глупость, а от внезапного, острого осознания всей глубины этой ловушки. Я потребовала моногамии, не подумав о последствиях. Для него это не романтический жест. Это контракт на эксклюзивное обслуживание. И он тут же, с присущим ему демоническим остроумием, выставил счёт.

— Я… я не об этом, — выдавила я, чувствуя, как горит лицо.
— А о чём же? — он мягко парировал, делая ещё один микрошаг. — Ты требуешь верности. Я, как законопослушный муж, соглашаюсь. Но верность — улица с двусторонним движением. Ты запрещаешь мне других женщин. Что ж. Значит, вся ответственность за… мое благополучие… ложится на тебя. Это справедливо, не находишь?

Он улыбнулся. Это была не ухмылка победителя. Это была улыбка хищника, который только что заманил добычу в идеально расставленную ловушку её же собственными руками.
— Так что, пересматриваем пункт номер один? Или принимаем его… со всеми вытекающими?

— Но тогда и у меня будет любовник! — выпалила я в ответ, отчаянно пытаясь вырваться из логической ловушки, в которую сама же и угодила.

Ответ пришёл мгновенно. Не словом. Действием.

Он не двинулся с места. Просто его рука метнулась вперёд — не чтобы ударить, а чтобы схватить. Его пальцы впились мне в подбородок, жёстко, без возможности вырваться, и заставили поднять голову, встретив его взгляд.

— Нет.

Это было одно слово. Тихий, ледяной, абсолютный приговор. В его золотых глазах не было ни игры, ни насмешки, ни томного флирта. Там была только тьма. Бездонная, древняя, не знающая компромиссов воля.

— Ты не поняла, — прошипел он, и его дыхание обожгло мои губы. — Я не веду с тобой переговоры о равноправии. Я объясняю тебе реальность. Ты — моя. Только моя. Никто не имеет права прикасаться к тебе. Никто. Это не обсуждается. Это — закон. Мой закон. Поняла?

Он говорил спокойно, но каждое слово било, как молот. Его пальцы на моём подбородке не причиняли боли, но были железными тисками, напоминанием о его силе.

— Твои «условия» — это блажь, которую я могу потерпеть, если они меня забавляют. Но не более. Ты требуешь верности? Хорошо. Я могу быть верен. Как дракон верен своему золоту. Но это не даёт тебе права раздавать моё золото кому попало. Ты — сокровище. А сокровища хранят в целости и сохранности. В одиночестве. И под надёжной охраной.

Он отпустил мой подбородок, но его взгляд продолжал держать.
— Забудь о любовниках, Эмма. Это не просто опасно. Это — невозможно. Потому что я не допущу этого. Никогда. И лучше тебе принять это сейчас, чтобы потом не пришлось хоронить кого-то из-за своей глупой, детской бравады.

Он отступил на шаг, и его лицо снова стало непроницаемой маской, хотя в глазах ещё тлели угли только что проявленной ярости.
— Пункт номер один остаётся. Но с моей поправкой: верность — обязательна. Для тебя. Для меня — на моё усмотрение, если ты наконец то в полной мере возьмешь на себя роль жены, а не глупого ребенка. Потому что я — архидемон. А ты — моя жена. И некоторые неравенства в нашем браке просто неизбежны. Смирись.

Он повернулся и направился к выходу, но на пороге обернулся.
— И перестань краснеть. Это отвлекает. До рассвета.

И на этот раз он ушёл по-настоящему, оставив меня стоять посреди комнаты с горящими щеками, сжатыми кулаками и с холодным, бесповоротным пониманием: в этой игре у него все козыри.

— Мужлан! — вырвалось у меня вслед ему, в уже пустой лофт.

Слово повисло в воздухе, жалкое, детское, беспомощное против той каменной стены реальности, которую он только что возвёл вокруг меня. Оно не достигало его. Оно даже не было протестом. Это был стон. Стон униженной, загнанной в угол твари, которая уже не может драться, но ещё может шипеть.

Я стояла, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Щёки горели — теперь не от его намёков, а от чистой, концентрированной ярости и беспомощности. Он поставил точку. Жирную, чёрную, демоническую точку.