Заноза для хирурга

Тщательно моя с мылом и щётками руки, гадаю, зачем зав позвал меня первым ассистентом на такую в общем-то несложную операцию, как стентирование. Под местным наркозом ведь, да и вообще…

Помывшись сами и подготовив пациента – пожилого мужчину – мы с анестезиологом и операционной сестрой замираем, ожидая главного хирурга.

Добрынин заходит в операционную и кивает мне.

– Выполняйте.

Я поднимаю брови в немом вопросе.

– Ну, что смотрите? Начинайте!

Ну ладно, желание начальства – закон. Смотрю на анестезиолога, тот кивает – пациент под седативными.

– Работаем.

Выдох. Прокол стенки сосуда, вхожу в бедренную артерию, ввожу катетер. Через вену пациенту поступает контрастирующий раствор, и я сразу замечаю на мониторе нужный мне отрезок коронарной артерии.

– Вижу участок сужения.

Сегодня на операции нет интернов, заглядывающих через плечо, но я по привычке проговариваю все свои действия. Аккуратно продвигаю катетер по кровеносному руслу. Добравшись до нужного места, устанавливаю стент – всё проходит без сучка, без задоринки.

Операцию заканчиваю через сорок минут. Анестезиолог Володя показывает мне соединённые кружочком большой и указательный пальцы – всё ОК! Смотрю на Добрынина, который никак не комментировал мои действия. Он равнодушно кивает, разворачивается и выходит из операционной. Не то чтобы я чего-то ожидала… но мог хоть слово сказать! Хотя чего это я… Передёргиваю плечами – хоть и натренировала выдержку, всё равно немного обидно.

После операции, размывшись, сразу иду писать протокол. Я и раньше не затягивала с этим, а за последние три месяца сделала своей привычкой – чтобы Добрынин ни к чему даже подкопаться не мог.

– Аннушка, любовь моя! – подкатывает ко мне сбоку Володя. – Когда ты уже согласишься со мной поужинать, а?

– Так пойдём, поужинаем, столовка работает ещё, – смотрю на часы, – Вов, вообще-то время обеденное.

– Эх ты, – машет на меня рукой Володя.

– А-а, ты о том ужине, который с перспективой перейти в горизонтальную плоскость? – ехидно тяну, скидывая со своего плеча ладонь анестезиолога. – И не надейся, Вов! Моё имя ты в свою бальную книжечку не запишешь!

– Очередной отказ, – прижимает к груди руки этот паяц. – И как я жив до сих пор?

– Вон, Верочку пригласи на ужин, она точно пойдёт, – открываю дверь ординаторской.

– Она – не ты! Да и потом, она сохнет по нашему… Эх! – я бью локтем Володе в живот, чтобы он успел заткнуться – в ординаторской обнаруживается сердитый Добрынин.

– Анна Николаевна, где вы ходите?

Ну, началось… может, он уже что-нибудь новое придумает?

– Идёмте! – Добрынин резко проходит мимо меня.

– Куда? – да, очень умный вопрос.

– Вы ведь ещё не заполнили протокол операции? – останавливается и вперяется в меня взглядом тёмных глаз.

– Сейчас сяду заполнять, – пожимаю плечами.

– Ну вот и идёмте!

Переглядываемся с Вовкой, он делает недоумённое лицо, а я, сдержав вздох, подхватываю бумаги и иду следом за начальством.

– Садитесь, Анна Николаевна, – Добрынин показывает на стул напротив своего рабочего стола в кабинете – точнее даже, двух столов, расположенных буквой П.

Сажусь, раскладываю документы и поднимаю глаза.

– Что я должна делать?

– Пишите!

– Что писать?

– Протокол, – зав смотрит на меня хмуро.

– Никита Сергеевич, – спрашиваю осторожно, – есть какая-то причина, почему я должна делать это здесь, в вашем кабинете?

– Я перед вами что, отчитываться должен? – Добрынин заводится с пол-оборота, и я, быстро заткнувшись, склоняюсь над бумагами. – Здесь никто вас не будет отвлекать от работы, – вдруг звучит мрачное объяснение.

– Я поняла, Никита Сергеевич, – говорю, не отрывая взгляда от листа, по которому быстро веду ручкой, после чего в кабинете воцаряется тишина.

Вот все жалуются, что у врачей почерк ужасный, а как ему таким не быть, когда к концу дня рука отваливается от писанины? Хотя я стараюсь заполнять все бумаги разборчиво, чтобы не нарваться на очередной вопль начальства. Ну, не каллиграфия, конечно, но по крайней мере можно понять, о чём речь.

Закончив с протоколом, начинаю переносить дубль в операционный журнал, который тоже захватила с собой. Руку уже сводит, поэтому на секунду расправляю пальцы и осторожно поднимаю глаза от документов.

Добрынин сидит прямо напротив меня и тоже что-то строчит. Замираю ненадолго, исподтишка разглядывая мужчину. Если бы не знала, какой он паразит, наверное, по-другому воспринимала бы – стоит признать, что внешность у него удивительная. Никакой слащавости, резкие черты лица, но при этом складывающиеся в удивительно гармоничную общую картину. Где-то я даже видела похожее лицо, на какой-то из картин в галерее…

Задумавшись, не сразу понимаю, что начальник уже давно оторвался от бумаг и смотрит прямо на меня.

– Нравлюсь? – вдруг звучит наглый вопрос, мужчина откидывается на спинку кресла, но я не обращаю внимания, потому что в голове всплывает чёткая картинка.

– Ну конечно! – улыбаюсь, довольная, что вспомнила.

– Ч-что?

– Врубель! – говорю победно. – «Демон» Врубеля!

– Анна Николаевна, с вами всё в порядке?

Я, наконец, фокусирую взгляд на растерянном Добрынине.

– Вы что-то спросили?

– Да, то есть… нет. Вы дописали? – сводит брови к переносице.

– Почти, – перевожу взгляд на бумаги, и тут распахивается дверь.

– Ник, – в кабинет вплывает заведующая гинекологией, – пообедаем?

– Здравствуйте, Маргарита Владимировна. Никита Сергеевич, я допишу протокол и принесу вам на подпись, – молниеносно собираю все бумаги со стола, и Добрынин не успевает меня остановить.

Дежурство идёт своим чередом, точнее, бежит – я не замечаю, как наступает ночь, и отделение замирает. Ну, не совсем, конечно, но всё-таки становится потише. Отойдя от поста медсестры, где проверяла утренние назначения, тру лицо руками и решаю прилечь хоть на полчаса – в ординаторской есть крошечный диванчик.

В кабинете прохладно, но я настолько вымоталась, что не обращаю внимания на неудобства и отключаюсь. Видимо, из-за усталости мне даже снится, что я сплю! Только, естественно, дома, в своей кровати, с котом, который кладёт лапу мне на лицо – есть у него такая дурацкая привычка.

– Дарси, отстань, дай поспать, – бормочу сквозь дрёму, – еда у тебя в миске!

Мистер Дарси как-то странно фыркает, совсем по-человечески вздыхает и убирает лапу. А мне становится тепло, и я окончательно проваливаюсь в сон.

__

* ургентный – требующий неотложной помощи в кратчайшие сроки.

Не могла не показать вам мистера Дарси)))

Глава 3

– Анна Николаевна, с вами хочет поговорить пациент из восьмой палаты, – меня догоняет медсестра.

День в самом разгаре, утренняя пятиминутка давно закончилась, как и обход, а я, естественно, никак не могу уйти, хотя дежурство подошло к концу ещё несколько часов назад.

– Спасибо, Марина, сейчас зайду, – отвечаю рассеянно, перебирая на ходу пальцами уголки историй болезней. До сих пор не могу отделаться от мыслей об одной странности.

Незапланированный сон в ординаторской был, конечно, коротким – меня быстро разбудили, когда по скорой поступил очередной пациент. Вот только проснувшись, я обнаружила, что укрыта сразу двумя медицинскими халатами. И если один был вполне объясним – я могла, замёрзнув, во сне стянуть его со спинки дивана, то второму совершенно неоткуда было взяться.

– Добрый день, Герман Эдуардович, – выкидывая из головы всякую чертовщину, захожу к пожилому мужчине, которому вчера выполняла стентирование. – Мне передали, что вы хотите меня видеть?

– Голубушка, мне очень неловко, – начинает он, и я улыбаюсь, услышав это обращение, – но я не помню вашего имени…

– Меня зовут Анна Николаевна, я вчера проводила операцию.

– Ну, это-то я помню, не настолько уж я плох, – отпускает смешок Герман Эдуардович, – Анна Николаевна, можете ли вы выписать меня сегодня?

– Сегодня? – поднимаю брови, подходя ближе, и хмурюсь, открывая историю болезни.

– Аннушка, понимаете… Могу я звать вас Аннушкой? – старик улыбается. – Так звали мою жену, мне будет очень приятно, если вы позволите…

– Конечно, Герман Эдуардович, но я бы попросила вас не торопиться с выпиской. Да, действительно, после стентирования мы не держим в больнице долго, но хотя бы пару дней вам нужно побыть под наблюдением.

Мужчина хмурится, но молчит.

– Я вам объясню, дело в том, что нам нужно убедиться в нормальной реакции вашего организма на…

– Ой, попрошу вас, говорите кратко! – слабая улыбка появляется на его лице, и он продолжает: – Я стар, мадмуазель, и от речей устал!

– И не терплю от барышень нотаций, – договариваю невольно и улыбаюсь.

Я совсем недавно пересматривала «Гусарскую балладу» и помню сцену Шурочки с Кутузовым.

– Ну надо же! – в глазах моего собеседника появляется интерес. – Не ожидал.

– Герман Эдуардович, – возвращаюсь к нашему разговору, – вы, конечно, можете написать отказ от госпитализации, и всё же я очень прошу вас этого не делать.

– Ну что ж, Аннушка, только ради вас, – старик откидывается на подушки, я вижу, что он… ну не то чтобы расстроен, но как-то погрустнел, и мне становится его жалко.

– Вас дома кто-то ждёт? Я бы не хотела, чтобы вы остались без наблюдения. Если вас встретят, то, может быть…

– Нет, Аннушка, – он говорит спокойно, – я живу один.

Я замолкаю, становится неловко. Наверное, его жена умерла, но неужели ни детей, ни родни? Вдруг чувствую родство с этим почти незнакомым мне человеком. У меня есть подруги, но у них всё равно своя жизнь – у Маруськи сын, Мари теперь замужем – мы буквально неделю назад отпраздновали их с Ильёй свадьбу.

– Герман Эдуардович, а давайте, я вас провожу? – произношу внезапно, и мне тут же становится не по себе. Кто я ему, зачем вообще полезла, наверняка это выглядит подозрительно. – Извините, – иду на попятный, – не знаю, почему я…

– На самом деле мне это будет очень приятно, – мужчина выглядит удивлённым и довольным одновременно, – но только зачем же вам тратить своё время?

– Вы ведь мой пациент, я несу за вас ответственность, – смущённо улыбаюсь.

– И вы меня выпишете побыстрее? – он слегка пожимает плечами. – Не люблю я больницы.

– Только не сегодня, хорошо? Завтра! – говорю, пролистывая его историю болезни. – Прямо с утра. Сейчас я сменюсь с дежурства, а на следующий день приеду за вами и выписку оформлю!

– Ну что ж, договорились, Аннушка, – Герман Эдуардович смотрит на меня с улыбкой. – Но только тогда в благодарность за вашу услугу я приглашаю вас, скажем, на ужин! Как вам идея?

– Свидание? – улыбаюсь весело. – Отлично! Я обязательно надену что-нибудь симпатичное!

– Сто лет не был на свидании, – в тон мне отвечает мужчина.

– Не может быть, сколько же вам уже?.. – округляю глаза в притворном ужасе.

– О, нет, – он смеётся. – На такие вопросы я не отвечаю, даже столь красивым девушкам!

Я выхожу из палаты в прекрасном настроении и настолько поглощена своими мыслями, что широко и приветливо улыбаюсь идущему навстречу…

Ой, блин, это же Добрынин! Который, похоже, настолько опешил от моего выражения лица, что замер на месте чуть не с приподнятой для шага ногой.

– Ан-на Николаевна, – зовёт меня, чуть запинаясь, – вы что здесь… – прокашливается, и продолжает уже более уверенно: – У вас дежурство закончилось.

– Да, Никита Сергеевич, – я уже вернула на лицо привычную маску спокойствия, которую привыкла удерживать рядом с начальством. – Уже ухожу.

Отвлекаюсь на вибрирующий в кармане халата телефон, вытаскиваю трубку и, увидев на дисплее «майор Богатырёв», прикусываю губу. Мы с Полканом познакомились, когда была ранена моя подруга – он приходил в больницу снимать показания. И теперь время от времени приглашает меня куда-нибудь. Я вижу, что нравлюсь ему, да и сама отношусь к нему тепло, но… как говорится, ничего не ёкает.

– Да, Полкан, – отвечаю на звонок, поворачиваюсь и медленно иду по коридору.

– Судя по твоему тону, ты на работе, – слышу в ответ и не могу не улыбнуться.

– А что не так с моим тоном?

– Аня, ты бы слышала себя со стороны! – мягко смеётся мужчина. – В твоём «да» отчётливо звучит: «Говорите кратко и по существу, я занята!»

– Неужели всё так ужасно? – смеюсь в ответ.

– Конечно, нет, – Полкан секунду молчит, а затем спрашивает: – Как ты смотришь на то, чтобы вместе поужинать завтра?

– Прости, не могу, – говорю с раскаянием, – у меня уже есть планы. Может быть, в другой день.

– Ага, через месяц, – грустно вздыхает мужчина.

– Обещаю, что раньше! – мне и правда неловко ему отказывать, но я уже отдала этот вечер Герману Эдуардовичу. – Давай… – задумываюсь, вспоминая свой график, – …давай в эту субботу?

– Может быть, совместим обед и ужин? И в промежутке прогуляемся? – с энтузиазмом произносит Богатырёв. – Погоду отличную обещают, а ты света белого не видишь в своей хирургии!

– Хорошо, я не против.

– Отлично! Увидимся! – довольно говорит мужчина. – Всё, не отвлекаю тебя!

– До встречи, – отключаю телефон, сую его обратно в карман и развернувшись, утыкаюсь в мужскую грудь.

Не поняла… Он что, шёл за мной всё это время?

– Никита Сергеевич? – делаю шаг назад, поднимая голову.

– Вы закончили? – с сарказмом говорит Добрынин.

– Если вы о моей смене, Никита Сергеевич, то я закончила её уже несколько часов назад, – говорю, прищурившись.

Вот ещё, мне и по телефону поговорить нельзя? Мужчина стоит передо мной, задумчиво рассматривая мою больничную униформу. Ну что ему опять не так? Я вдруг чувствую, что невозможно, невыносимо устала от всего этого. Ведём себя, как дети, поссорившиеся в песочнице! «В основном, конечно, он», – не могу не отметить мысленно. А ведь часто от нас обоих зависят жизни и здоровье тех людей, которые здесь лежат.

– Никита Сергеевич, – говорю вдруг нормальным голосом, как сказала бы любому другому человеку, – я очень устала и домой хочу. Вы мне что-то сказать, наверное, собирались?

– У вас есть домашние животные? – звучит внезапный и совершенно нелогичный вопрос.

– Да, кот, – отвечаю растерянно.

– Ну конечно, кот. Как я не догадался, – бормочет тихо зав. – Анна Николаевна, вполне вероятно, вас вызовут в субботу на работу.

– Откуда вы… – делаю глубокий вдох и закрываю глаза, потом открываю. – У вас плановая назначена? Мне нужно присутствовать?

– Н-не совсем, – он отступает на шаг.

– Тогда что? – я делаю шаг вперёд. – Что-то с расписанием?

– Да, с расписанием, – он кивает, как будто радуясь подвернувшемуся поводу.

– Я проверила его сегодня, персонала на всю неделю в отделении хватает, – ещё один шаг, он от меня, я к нему. – Что-то с документами? Внутренняя проверка?

– Да! – Добрынин оглядывается по сторонам, явно ища, за что зацепиться взглядом.

– Все журналы заполнены, истории подшиты! Если к нам завтра внезапно не пришлют батальон солдат с множественными ранениями конечностей, то моя помощь не понадобится!

Я сама сейчас кого-нибудь раню… в какую-нибудь крайне неподходящую конечность! Он же наверняка хочет опять меня загрузить работой по самую макушку, чтоб потом придираться к каждой запятой!

– Протокол надо будет. Болезни заполнить, то есть… операции, – путано выдаёт этот… главный хирург, делая последний шаг назад к двери своего кабинета.

– Угу. Заполнить. Операции, – повторяю задумчиво и останавливаюсь, глядя на мужчину, который под моим взглядом суёт руки в карманы, потом вытаскивает и складывает на груди.

– Никита Сергеевич, – говорю вкрадчиво, – я вам зачем-то нужна?

– Нет! – выпаливает, но тут же исправляется: – То есть, да!

– Именно в субботу?

– Ну… – неуверенно выдаёт начальство.

– Это настолько срочно?

– Очень срочно и важно! – убедительно кивает.

– Раз так срочно, я выполню все ваши поручения в пятницу! – произношу уверенно и ставлю точку в разговоре. – Чтобы заранее! До свидания!

Он не прощается, но, уходя по коридору, я в конце концов слышу, как с размаху хлопает дверь о косяк. Удовлетворённо киваю – не всё ему меня доводить!

Приехав домой и натискав Дарси, который сегодня настроен помурчать мне в ухо, отрубаюсь и в кои-то веки нормально высыпаюсь! А с утра, открыв шкаф, начинаю искать, что бы такое надеть, чтобы встретить Германа Эдуардовича.

Как-то я обычно совсем не задумываюсь об одежде – меня больше волнует, чтобы хирургический костюм был на смену и белый халат наглажен. Правда, какие-то фирменные тряпки мне привозила мать… Когда ещё приезжала, а последний раз это было уже больше года назад. Достаю платье, которое она мне подарила последним – бледно-голубое, запашное, простого силуэта. Прямая юбка, небольшой намёк на рукавчик, отложной воротник, самое интересное в нём – молния, которая застёгивается не посередине, а сбоку – с помощью неё можно регулировать глубину декольте.

Когда я мерила его при матери, она фыркнула и сказала, что халат сверху – и будет вылитая моя форма, разве что с юбкой, а не со штанами. От неё это был совсем не комплимент, мама считает, что при моей внешности я могла бы устроиться лучше, а не пахать ночами в больнице. Но только её судьбы и шести – или семи? – мужей я не хочу, мне в хирургии значительно лучше!

Одеваюсь и кручусь перед зеркалом. Похудела я, что ли? Хотя чего удивляться, с мои-то режимом… А ведь у платья пояс есть! Затягиваю талию и довольно киваю – ну а что, неплохо! Можно и в субботу надеть, когда с Богатырёвым встретимся.

Приезжаю в больницу, поднимаюсь в отделение, накинув сверху халат, и сразу иду к Герману Эдуардовичу.

– Доброе утро! – захожу в палату.

– Доброе утро, Аннушка, – мужчина улыбается мне, – вы потрясающе выглядите!

– Спасибо, – у меня, кажется, вспыхивают щёки, – я же обещала, что найду что-нибудь симпатичное.

– Вы ставите меня в неловкое положение, моя дорогая, – прижимает руку к сердцу Герман Эдуардович. – Дадите мне время тоже привести себя в порядок, чтобы соответствовать своей прекрасной спутнице?

– Ну конечно! Я пока выписку оформлю, минут через двадцать подойду, – киваю ему и, выйдя из палаты, иду к сестринскому посту.

– Ой, Аннушка Николаевна, отлично выглядите сегодня! – улыбается Марина, одна из дежурных медсестёр.

– Спасибо. Дай мне, пожалуйста, историю Соболевского.

– А она у Никиты Сергеевича, – Марина параллельно заполняет справки, – они вчера вечером разговаривали.

– Кто? – ничего не понимаю.

– Ну, Никита Сергеевич и этот Соболевский, зав к нему зашёл и долго у него был.

– Вот как, – задумчиво тру пальцами лоб. Я так надеялась не попасться Добрынину на глаза, а теперь к нему за историей придётся идти.

– Он вроде сейчас у Марго, – понижая голос, заговорщически шепчет Марина, – вы зайдите к нему в кабинет и возьмите, я недавно забегала, папка у него прямо сверху на столе лежала!

– У… Марго?

– У Маргариты Владимировны.

– А-а, зав гинекологией. Операция совместная предстоит? Тактику вырабатывают?

– Ага, тактику, – прыскает Марина, – в общем, вы идите.

Что она имела в виду, до меня доходит только спустя минуту. Уши начинают гореть, я возмущённо фыркаю и, толкнув дверь, залетаю в кабинет. Да, действительно, история лежит прямо на столе – беру её и торопливо выхожу.

Только делаю шаг по направлению к палате Германа Эдуардовича, как меня останавливает знакомый окрик:

– Стоять! Кто вам разрешил заходить в мой кабинет?

Проглатываю тоскливый вздох и разворачиваюсь к подошедшему мужчине.

– Анна… Николаевна?

А кого он ожидал увидеть? Хмурюсь, глядя на Добрынина, который осматривает меня снизу доверху, цепляется взглядом за распахнутый халат, расстёгнутую молнию, сглатывает, а потом просто по щелчку приходит в бешенство. Я запоздало соображаю, что декольте можно было и поменьше сделать.

– Эт-то ещё что такое?!

Глава 4

– Вы почему не в форме?! Что вы себе позволяете? – шипит зав.

– У меня выходной… – начинаю говорить, но меня тут же перебивают.

– И что? Если вы явились на работу, вы должны соблюдать санэпидрежим! А это значит – хирургический костюм, халат, волосы прикрыты, на лице маска! Какого х… я должен объяснять старшему ординатору очевидные вещи?!

Ага, а сверху противогаз и костюм полной химзащиты! Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы закатить глаза. Надоело! Уже открываю рот, чтобы ответить какой-нибудь резкостью, но тут слышу голос, доносящийся из соседней палаты.

– Никита Сергеевич, зайдите, пожалуйста, – зовёт Герман Эдуардович.

Добрынин обжигает меня взглядом и проходит вперёд. Я иду следом, захожу внутрь.

– Аннушка, будьте добры, прикройте дверь.

Герман Эдуардович стоит посреди палаты уже одетый в старомодный, но элегантный костюм, в руке держит шляпу, другой слегка опирается на деревянную трость – и выглядит, как настоящий джентльмен из какого-нибудь романа.

– Что-то случилось? – Добрынин обращается к старику первым, и, честно сказать, я удивлена уважением, которое звучит в его голосе.

– Никита Сергеевич, я, к своему глубокому сожалению, услышал сейчас кое-что, что мне очень не понравилось. Если бы в своё время я позволил себе так кричать на девушку, к которой… – Герман Эдурадович внезапно останавливается и внимательно смотрит на растерявшегося Добрынина. – Даже если она моя подчинённая. Особенно, если она моя подчинённая! Мало вас родители в детстве пороли, Никита Сергеевич, раз вы считаете допустимым столь недостойное поведение.

Я смотрю на эту сцену круглыми глазами, а потом вижу невероятное! Главный хирург отделения… краснеет! На скулах расцветают пятна – он выглядит, как мальчишка, пойманный на «месте преступления», смущённо бурчит что-то себе под нос и вылетает из палаты на всех парах.

– Герман Эдуардович, это что сейчас такое было? – с изумлением смотрю на дверь, а потом поворачиваюсь к мужчине.

– Аннушка, за вас давно нужно было вступиться. Никита Сергеевич, как бы это сказать, – старик вздыхает, – в некоторых вещах разбирается на уровне, несоответствующем его возрасту.

Я фыркаю от этой дипломатии.

– А невоспитанным подросткам, знаете ли, неплохо время от времени напоминать о правилах хорошего тона – даже если они уже хирурги-профессионалы под два метра ростом, – хмыкает мужчина. – Ну, будем надеяться, рано или поздно он повзрослеет и разберётся. Лучше бы, конечно, рано, хотя сложно на это рассчитывать, учитывая некоторые обстоятельства.

– Что-то я ничего не понимаю, – развожу руками.

– Да это я так говорю, Аннушка, вы уж извините старика, – он улыбается. – Ну что, мы можем идти?

– Да, пойдёмте! – подхожу и беру мужчину под руку. – Должна вам сказать, Герман Эдуардович, что выглядите вы просто шикарно! Была б я чуть поближе к вам по возрасту, мне бы угрожала серьёзная опасность потерять голову!

Мы оба смеёмся.

– В молодости вы, наверное, были сердцеедом? – хитро смотрю на него.

– Нет, дорогая моя, – качает головой Герман, – я рано влюбился. Её тоже звали Анна, вы помните, я говорил вам об этом?

– Конечно, – киваю, приноравливаясь к шагам моего спутника.

– Да, она тоже была Аннушка, – у меня даже глаза пощипывает, такой любовью наполнен его голос, а мужчина продолжает: – Мы прожили вместе пятьдесят три года, а потом её не стало. Сердце…

– Мне очень жаль, – говорю тихо.

– Мне тоже, – отвечает он. – Но, знаете, – продолжает уже более крепким и уверенным голосом, – я безумно благодарен за все те годы, которые мы провели вместе. Рано или поздно мы встретимся. Вы верите в то, что люди встречаются потом?