Полная версия
Выдохнул, согнулся, на миг растерялся, и этого было достаточно. Кэйлани запрыгнула на козлы и наклонилась подобрать упавшие вожжи. В тот же миг спину под лопаткой пронзила резкая боль.
– А теперь вперед! Пошла!
Повозка рванула с места. В спину болт не воткнулся, лишь кожу рассек. Только бы не яд. Рана не должна быть опасной, главное, чтобы не яд...
– Пусти меня и спрячься под навесом. Ну же! – Шершень затащил тело в кузов, а сам сел рядом с Кэйлани и выдернул из ее рук поводья.
Для двоих здесь было слишком мало места. Еще и трясло так, что едва не выбрасывало из чертовой колымаги. Время для споров не самое подходящее, и она предпочла на сей раз послушаться. А после все ему выскажет. Когда выберутся.
Надо было и его успокоить измененным голосом, но что уж теперь. Впрочем, чем позже узнает об этой ее способности, тем лучше, да и сил она отнимает слишком много.
Громыхая и подпрыгивая, повозка неслась по лесной дороге, и Кэйлани ничего не могла расслышать за грохотом колес. В лесной чаще сгустилась тьма, фонарь они потеряли. Как наемник различал путь – одному богу известно. А может и не различал вовсе, гнал наугад, но об этом она предпочла не думать. Они ехали так до первого крутого поворота, перед которым он едва успел остановить лошадь.
– Прости. Ты там как? – Он развернулся, не обращая внимание на фырканье нервно переступающей ногами клячи, и посмотрел на Кэйлани внимательно. – А пассажира может высадим? Ему уже не помочь.
Старик был мертвее мертвого, не могла она этого не заметить. И ведь не бросила, как мешок с хламом, на дорогу. Хотела похоронить по-человечески? Надо же, какая сентиментальная. А с первого взгляда и не скажешь...
– Мне нужно осмотреть тело, – заявила Кэйлани, развеяв заблуждения на свой счет. – Я даже стрелу из него не вытащила в этой суматохе. А теперь поехали спокойно, иначе наша карета развалится, и тебе придется идти пешком до самой станции.
Он обладал редким даром видеть в темноте почти как кошка. И сейчас различал, что лицо у Алмазной гончей усталое, и она держит спину не так прямо, как всегда. Неужели рана все-таки серьезна?
– Тебя надо перевязать.
– Позже.
Шершень начал было спорить – не нравилась она ему, но малютка Кэй и слушать не желала. Мол, пока будут возиться, те, кто на них напал, догонят и добьют. Пришлось согласиться, и он погнал лошадь так быстро, как только возможно.
На удивление, когда спустя пару часов доползли-таки до Станции Три, Кэйлани хуже не стало. Наоборот, вроде как ожила немного, несмотря на все еще сочившуюся кровью рану. Помогая ей сойти на землю, Шершень пытался сообразить, в чем была причина ее резкого недомогания, но не сумел. Не со страха ведь, в самом-то деле. Эта девчонка не побоялась толпы вооруженных вилами селюков, с которых сталось бы прикопать всех троих за околицей, если бы что-то пошло не так.
– У нас труп жертвы разбойного нападения, – тем временем сообщила девчонка вышедшему навстречу смотрителю. – Мне нужно место, чтобы его осмотреть, и побольше света. Для полиции оставлю письмо, тебе не придется с ними объясняться.
– Ясно, – вздохнул коротышка-смотритель и растерянно почесал лысую макушку. – У меня комнатка пустует для особых гостей, вот только держать ночью в доме мертвеца... Сами понимаете.
– Я лишь взгляну на него, и после уберем, – пообещала Кэйлани. – Вскрывать не стану, не бойся. А комнату я сниму на ночь. Еще понадобится лохань с горячей водой и ужин, чуть позже. Плачу за все заранее. За беспокойство тоже.
Услышав об оплате, смотритель воспрял духом и заявил, что сделает все, чего потребует госпожа. Отворил ворота, попросил Шершня подогнать коляску ближе к дому, чтобы не нести страшный груз через весь двор, рискуя перепугать суеверных постояльцев. Благо, у комнатушки оказался отдельный вход.
4.
– Нужно тебя осмотреть, – сказал Шершень, когда они остались вдвоем. – До сих пор кровит через повязку.
Да и повязка была – смех один, наскоро, в темноте кое-как перетянули куском тряпки. Но Алмазную гончую рана словно и вовсе не беспокоила. Как ни в чем не бывало она расстелила на полу рогожку и раскладывала рядом какие-то инструменты и пузырьки из своего саквояжа.
– Я бы предпочла сперва закончить дело.
– Покойник никуда не убежит, – резонно возразил наемник, и она посмотрела на него с сомнением.
– А ты умеешь...
– Конечно. Только надо бинты найти и что-нибудь, чтоб прижечь. – Он подмигнул. – Сделаю в лучшем виде! Раздевайся.
Кэйлани фыркнула, вручила ему все необходимое и велела отвернуться. У нее в запасе нашлись и бинты, и мази, и даже настоящая вата вместо корпии – он такую только у врачей, пользующих богатеев, видал. Словно готовилась. Хотя чему удивляться. Вряд ли те, по чью душу она приходила, встречали Алмазную гончую с распростертыми объятьями.
– Я готова. Только давай-ка на этот раз обойдемся без глупостей.
Шершень повернулся и на несколько секунд замешкался, любуясь ею.
Кэйлани сидела на коленях на расстеленной рогожке спиной к нему. Одетая лишь в просторные монашьи штанишки, подпоясанные на бедрах. Пшеничные волосы, стянутые в тугую косу, она перебросила через плечо, чтобы не мешались. У нее были красивые спина и плечи, тонкая талия и аппетитные ямочки пониже поясницы – словно нарочно надевала такие низкие штаны, чтобы показывать эти ямочки...
– Что там? – нетерпеливо спросила она, отвлекая от разглядывания изгибов изящного тела. Безупречного, от ушей до пальцев на ногах, аккуратных и розовых.
Белую кожу, гладкую как фарфор, рассекал порез длинной в половину ладони. Не настолько глубокий, чтобы причинить серьезный вред, но края разошлись. Если ничего не сделать, останется уродливый широкий рубец.
– Ничего страшного. Рана чистая, не рваная, нужно почистить и зашить.
– Справишься?
Даже голос не дрогнул. Шершень заверил, что проделывал это не раз, приходилось даже на себе, но ей бы чего-то обезболивающего или хоть выпить крепкого на худой конец.
– Дай мне свой ремень, – сказала она.
– Он-то тебе зачем?
Вместо ответа она молча протянула ладонь. Он вынул из петель ремень и вложил в ее руку. Кэйлани улеглась прямо там, где сидела, и велела начинать. Петлю ремня она закусила зубами. Все-таки боялась, значит, хотя Шершень не удивился бы, узнай, что она и к боли нечувствительна.
Но она все чувствовала. И когда он промывал рану каким-то резко пахнущим раствором (похоже, жгло не хуже спирта), и когда зашивал, стягивая края. Это было видно по напрягавшимся мускулам (неожиданно жестким для такой хрупкой на вид девчонки) и побелевшим костяшкам на кулаках, в которых она держала ремень. Ни разу не дернулась и не издала ни звука. Терпела, пока он не закончил.
– Порядок, – наконец сказал Шершень, ополаскивая руки. – Сейчас вытру кровь, и все.
Бережно, стараясь больше не причинять боли, промокнул вокруг раны смоченным в вонючей дряни бинтом. Смыл разводы сукровицы. Не удержался, коснулся ладонью другой половины спины. Кэйлани чуть заметно вздрогнула, но ничего не сказала. Шершень ласково погладил ее, без всякого такого. Просто жалея.
– Сядь, я повязку сделаю.
Помог подняться, осторожно придерживая под локоть.
– Подожди, надо наложить мазь, – попросила она, не оглядываясь.
– Какую?
На кожаной подстилке были расставлены пузырьки и баночки – ни ярлыков, ни этикеток. Кэйлани развернулась, чтобы взять нужную, и Шершень заметил мокрый след на ее щеке. Он вдруг ощутил непреодолимое желание ее утешить. Обнять, вытереть слезы. Слизать эту влажную соленую дорожку, а потом попробовать чуть припухшие губы на вкус. Узнать, настолько ли твердые маленькие белые грудки, какими выглядят...
– Эту, – глухо сказала Кэйлани, протягивая склянку. Проследила за его взглядом, схватила брошенную на пол одежду, прикрылась и подставила спину.
Он послушно намазал ее жирным зеленоватым кремом, вытер руку о штанину, а потом дотронулся кончиками пальцев до длинной шеи, чувствуя, как под кожей часто пульсирует жилка. Провел по линии плеч, вдоль спины, по крутым изгибам талии к бедрам. Приблизился, чтобы вдохнуть запах ее волос.
Кэйлани молчала, замерев, будто натянутая струна. Присмотревшись, он заметил, как она пытается скрыть участившееся дыхание, и понял – это вовсе не стыд, не злость и не ожидание новой боли. То, что произошло, взволновало ее так сильно, что непоколебимая Алмазная гончая просто не могла держать себя в руках.
– Ах ты маленькая маньячка, – шепнул он в аккуратное порозовевшее ушко и легонько сжал зубами мочку. Осмелев, поцеловал чувствительное местечко за ней, скользнул ладонями по животу.
– Сейчас не время и не место, – процедила Кэйлани сквозь прикушенную губу, но вырваться не попыталась.
– Но ты же хочешь сейчас, – отозвался он, обжигая дыханием. – Почему нет?
Действительно, почему? Она ведь все равно собиралась сделать это рано или поздно. Ее грязный секрет он разгадал, теперь не оправдаться – не дурак, все прекрасно понял. И так не хочется вырываться из этих рук, умело ласкающих ее тело. С ним будет хорошо. Она с первого взгляда почувствовала, а интуиция в таких вещах ее никогда не подводила.
– Ладно, – выдохнула она. Нежные пальцы наемника добрались до груди, и Кэйлани разрешила себе выгнуться им навстречу. – С одним условием.
– М? – мурлыкнул он, продолжая целовать ее шею.
– Заткнись.
Он рассмеялся и прикусил бархатистую кожу. Захотелось стиснуть ее в объятьях изо всех сил, прижать к себе, взять грубо и жадно, но приходилось сдерживаться. Следить, чтобы не разошелся шов, когда она извивалась от удовольствия. Чтобы не вскрикнула слишком громко – стены в доме предательски тонкие. А она была такая сладкая, горячая, послушная, атласно-упругая, невообразимо красивая, и любить бы ее всю ночь, а не вот так, по-быстрому, но нельзя, иначе их хватятся и придут проверить. И застукают на самом интересном, да и пусть, пускай завидуют, остановиться его ничего не заставит...
Когда все закончилось, она откинулась, прижавшись спиной к его груди, и Шершень уткнулся носом в ее волосы. Запах благовоний, не позволяющий забыть, кто в его объятьях. Провел по внутренней стороне бедра – сильные мышцы под обманчивой мягкостью.
– Кэй...
– Тсс! Посмотри, все нормально?
Она отодвинулась, соскользнула с его колен, на миг замерла, показывая спину. Швы были целы, края раны не разошлись, даже кровь больше не текла. Но шрам все равно останется, если у церковников нет особых хитрых снадобий. А жаль – ведь она само совершенство.
– Все хорошо.
– Перевяжи меня.
Наложив повязку, Шершень подумал, что теперь Кэйлани встанет, оденется и скажет, что ничего не было, и чтобы он не то что говорить – думать больше об этом не смел. И когда она потянулась к своим вещам, он поймал ее за плечи, развернул к себе и поцеловал. Кэйлани ответила, но руки оставила лежать на коленях, будто не решившись коснуться его. Они целовались долго, осторожно и нежно, словно заново узнавая друг друга, но все-таки она отстранилась. В глубине мягко сияющих медовых глаз промелькнуло что-то похожее на сожаление.
– Довольно. Мы и так позволили себе лишнего. Пора вернуться к делам.
Подхватив одежки, она встала, отошла на пару шагов, бросила все на кровать и вновь отвернулась. Натянула штаны, потом сорочку, наконец, просторный монашеский балахон. Ее нарядное белое облачение было порвано на спине, вымазано кровью, и вряд ли она станет стирать и штопать его сама.
– Распорядись насчет ужина и остального, и принесите сюда тело. Денег им не давай, я сама расплачусь, как выйду.
Скрутила косу в узел, надела убор, вновь спрятав под ним волосы. Расправила складки на подоле и обернулась. В глазах – ни следа расслабленной неги, которая плескалась в них пару минут назад. Все то же холодное равнодушие.
– И еще: ничего не было. Тебе понятно?
– Да что тут непонятного, – кивнул Шершень, пряча улыбку. – Не стоит тебе беспокоиться. Вообще ни о чем. Кроме твоих еретиков разве что.
И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Кэйлани присела на краешек кровати и позволила эмоциям захлестнуть себя еще раз. Зажмурилась, так они были сильны и противоречивы. Еще не утихшая ноющая боль под лопаткой, отголоски удовольствия, досада и стыд смешались в острое, яркое чувство, от которого перехватывало дыхание.
Она не жалела, что так вышло, и не сердилась на наемника. Но как же не вовремя! И... Мало, слишком мало, к чему себя обманывать.
Кэйлани сказала, что займется покойником сама, и велела проверить в это время повозку. Поискать тайники, осмотреть повреждения и договориться о каком-никаком ремонте – новое средство передвижения быстро не достать, и она надеялась добраться на разбитой колымаге до Дельты, а там видно будет. Шершень и не подумал спорить. Ясно же, что ей сейчас неловко оставаться с ним один на один. А ему наблюдать, как она будет с мертвецом возиться, было совсем не интересно, лучше со смотрителем потолковать, разведать обстановку. Новости узнать – на Станции Три их всегда было в избытке.
К тому же не мешало бы остыть. Сбросить морок навязчивых ощущений: шелковая кожа под ладонями, запах ее волос, губы, которые хотелось целовать бесконечно, упругое, нежное, податливое тело... Все, довольно. Еще немного, и он будет готов повторить. А повторить сегодня не получится. Уломать-то можно, но нет, не то. Пусть сама захочет, по-настоящему. Не втыкать же в нее иголки всякий раз, в самом деле!
Воображение предательски вернулось к обнаженной Кэйлани – свежий шов на белой спине, ложбинка вдоль позвоночника, низкий пояс штанов и ямочки над ягодицами. Захочет. Ей не хватило, трудно было не заметить... Шершень выдохнул и решительно зашагал вглубь двора, где, как он помнил, должен быть колодец. Так и есть, на месте, и ведро с холодной водой на крышке поставлено, как нарочно приготовили. Он набрал кружку, умылся, щедро плеснув в лицо, а остатки допил залпом, так, что заломило зубы и зазвенело в висках. Все. На сегодня кончилось веселье. Дельта впереди, вот о чем думать надо.
В ведре отражались звезды. Со дна кружки сорвалась капля, блеснула и упала, пустив круги. Точь-в-точь как тогда. Надо же, второй десяток лет с тех пор пошел, а он помнит. Тот же колодец, тот же двор, те же звезды в ведре – какая вода тогда была вкусная, а сейчас выпил и не заметил, размечтавшись об аппетитной попке убийцы из Ордена.
Довольно. Шершень с некоторым усилием окончательно выбросил мысли о ней из головы. Окинул темный двор задумчивым взглядом, глубоко вдохнул. Пахло все так же, жареным луком и конюшней. И сама конюшня на прежнем месте, да и что ей будет, добротная – он ее хорошо в тот раз успел изучить, пока чистил. Прежний хозяин поручил, дал шанс подзаработать.
Смотритель сменился, конечно, давно уже. С Шершнем они неплохо знакомы. А вот тот, старый, не узнал бы в разукрашенном татуировками и шрамами наемнике тощего рыжего мальчишку с ободранными коленками и вечно голодными глазами. Да и не был он тогда никаким Шершнем. У него даже имя было иное, которое он почти забыл за ненадобностью, выправив при первом случае новый документ. Но кое-где в Дельте помнили. Ладно хоть Алмазной гончей надо в другую сторону от тех мест, но мало ли...
Кэй. Надо бы спешить, вряд ли она долго копаться будет. И вообще, чего он здесь бродит, там, в доме, наверняка выпить дадут, и поговорить бы надо, почву подготовить, чтобы она своим неожиданным явлением всех не распугала. Что он сопли распустил, в самом-то деле – ах, воспоминания детства! Были бы они хоть немного радостными, воспоминания те.
Он тщательно проверил коляску, но ничего не нашел, кроме треснувшей оси и еще кое-чего по мелочи. Можно подлатать, доедет, не развалится. На дне кузова валялся арбалетный болт, тот самый, которым ранили Кэй. Наконечник острый, как бритва, длинный и ровный – в Дельте такие не в ходу, похоже, нападавшие из местных были. Дороговато для оборванцев с большой дороги, наверняка потом собрали бы.
Вот только добивать путников они не стали. Легко догадаться, почему – увидели, на кого нарвались, и решили не связываться. Расследовать убийство Алмазной гончей нагонят и полицейских, и церковных, такая кутерьма начнется, что придется ребятам надолго залечь на дно. Разумней плюнуть и две стрелы потерять.
Приглядевшись, Шершень различил на тусклом металле пятнышко ее крови. Этот болт Кэйлани не нужен, она точно такой же сейчас из старика вытаскивает. И приходит к тем же выводам, голова у нее работает, этого не отнять. Он повертел находку в руках, потом, повинуясь неожиданному порыву, отрубил ножом древко, а наконечник сунул в карман. Пускай будет, может, на удачу.
В комнате, где располагались и длинный обеденный стол, и кухня, и широкие полати для ночлега, отделенные лишь невысокой перегородкой, сидели трое проезжих и смотритель. Его жена, грузная женщина неопределенного возраста с большими руками и вечно скорбным выражением лица, суетилась у очага. Проезжие тихо беседовали и лениво, без азарта перебрасывались в картишки. Ставок не делали, играли на интерес. От котла, в котором весело побулькивало, тянуло густым пряным духом – похоже, ужин дадут приличный.
При виде новенького путники отложили свои занятия и поднялись, чтобы его поприветствовать. Обмениваясь положенными случаю фразами, Шершень исподволь к ним присматривался. Двое, купец с приказчиком, направлялись в Дельту, третий возвращался. Вез почту. Уроженцев Дельты среди них не было, это Шершень и без расспросов понял.
Обсудили погоду, дорогу (о нападении и тем более о трупе за стеной он решил пока умолчать), условились сыграть после ужина, на том пока и разошлись. Шершень предупредил о своей спутнице, троица напряглась было, но он заверил, что Алмазная гончая просто остановилась заночевать, как и все, и проблем не будет. Вроде успокоил. Договорился со смотрителем, заплатил, сколько положено, докинув от себя за труды. Тот подобрел и даже выпил с гостем приветственную рюмку, пока жена выходила за водой на двор. Наладив контакты, наемник со спокойной душой вернулся в каморку, заодно помог смотрительше донести ведра и лохань для купания.
Кэйлани приказала убрать мертвого извозчика и выгнала Шершня, заявив, что ей надо помыться. Наверное, прикосновение к покойнику она считала оскверняющим, у церковников куча заморочек по этому поводу.
Он хотел было предложить потереть спинку, но передумал ее дразнить. Кэй и без того выглядела нервной. Оставил ее в покое и вышел в общий зал. За столом пили рисовое вино, собирали ставки по-маленькой. Шершень присоединился, стараясь играть средне, без заметного выигрыша, но и не просаживая все ставки подряд. Не хватало, чтоб за шулера приняли. Хотя он умел, если надо, и это умение не раз его выручало.
А пока сидел себе, лыбился, слушал байки с подчеркнутым интересом, понемногу разговоры к Дельте подводил. Те, кому приходится там бывать, любят рассказать про нее всякого, конечно, не упустив случая немного приврать. Передаваясь из уст в уста, лучшие из этих историй обрастают такими подробностями, что диву даешься.
Шершень хорошо знал Дельту и еще лучше – людские привычки, потому и врать не мешал, и добрую часть сплетен пропускал мимо ушей. Пока что он не услышал ничего необычного. Ничего, что навело бы на подозрения, наоборот: из слухов, как по тайному коду, понятному лишь бродягам, он сложил послание. Тихо там сейчас, в Дельте, спокойно. Можно ехать без опаски.
Даже если в лесах что-то и творилось, приезжим о том не рассказывали – местные посвящать в свои дела чужаков не любят. А те и сами не больно слушали: подумаешь, еретики. Если не устраивают разнузданных оргий и кровавых жертвоприношений, ничего интересного.
Все шло как по накатанной, пара-тройка шуток – и Шершень легко стал центром этой маленькой компании, даже смотрительша перестала поджимать губы и поглядывала с живым любопытством. Но вот из своей комнатушки вышла мрачная Кэйлани. В полном монашеском облачении, даже цацки нацепила – а ну как не узнают. Мужчины вскочили, едва не опрокинув стулья. Смотрительша нехотя поклонилась и ушла на хозяйскую половину. Веселье мигом угасло.
5.
Она молчала. Хоть бы возмутилась, опять велела заткнуться. Или сказала, мол, прав ты, Шершень, но так уж вышло. А она просто молчала – и все. Позволяя себя отчитывать.
– Почтальона насмерть перепугала, могла просто предупредить, что разбойники на дороге засели, а не вываливать на стол окровавленную стрелу, которую из покойника вынула. Мы, если не заметила, ели. У людей, может, аппетит слабый... Да ты меня слушаешь вообще?!
Не выдержав, Шершень оглянулся через плечо. Кэйлани сидела, положив локоток на низкую дверцу, и задумчиво лес рассматривала, будто видела в нем что-то очень интересное. Перевела взгляд на Шершня и обратно.
– Смотри на дорогу, – равнодушно проговорила она.
– Чего я там не видал, – отмахнулся он, развернулся и сел к ней лицом, перебросив вожжи через колено. Смирный мерин плелся по знакомому пути, не требуя к себе внимания, разве что редких понуканий, чтоб совсем не уснул. – Я к чему вообще. Ты же хочешь, чтоб я не просто маршрут прокладывал, но и с местными помогал вопросы решать. А твоей манеры это делать я никак понять не могу. Как будто нарочно стараешься запугать всех вокруг и заставить нас ненавидеть.
– Боятся – значит, уважают.
– Боятся – значит, боятся. С чего вдруг им тебя уважать, за белую тряпку на голове? – Лицо Кэйлани оставалось безучастным, но теперь она хотя бы смотрела на него, а не на обступавшие дорогу деревья. Шершень нахмурился. – Знаешь, я раньше с вашей братией дел особо не имел, но, кажется, понимаю, почему вас не любят.
– А тебя, получается, любят?
– Обожают! – ответил он и улыбнулся во все зубы. Она фыркнула.
– Опять паясничаешь. Ну-ну. Но ты продолжай. У тебя голос приятный, дополняет звуки природы.
– Да ну тебя. Вообще больше с тобой разговаривать не буду.
Кэйлани сдержанно улыбнулась и откинулась на жесткую спинку скамьи, прячась в густой тени навеса. Шершень отвернулся, демонстративно уставившись вперед. Прикрикнул на конягу, чтобы ускорил шаг, хотя торопиться было особо некуда – до ближайшей деревеньки еще далеко, а до Дельты и вовсе целый день придется тащиться через леса и холмы.
Он молчал еще долго, но все-таки заскучал. Странно было ехать в тишине, когда рядом попутчица, но та словно и вовсе в разговорах не нуждалась. Наверное размышляла о своих еретиках, или вообще дремала.
– Кэй, можно тебя о чем-то спросить? – не выдержал он.
– Не называй меня так, я тебе не подружка. Что ты хочешь?
«Свернуть в лес, разложить на траве плащ, на плаще тебя и трахать до потери сознания», – мысленно ответил он и зажмурился от удовольствия, представив это во всех подробностях. Но она вряд ли оценит такое предложение. Ну, нет так нет, может, хоть поболтать получится.
– Почему в Алмазные гончие только женщин берут? Работенка-то грязная, опасная. Вот сейчас – послали тебя в Дельту, в самую глушь, одну...
– Отчего же одну? С тобой, – ухмыльнулась она. – Ты ведь знаешь, что мы... приводим приговор в исполнение. Женщина дает жизнь, она же и забирает.
– Забирают все, кому не лень! Дикость какая-то. Нет, мне этого не понять.
– Тебе и не нужно.
Он снова замолчал. Обиделся? Ну и пусть, это ненадолго. Не из тех, кто привык годами обиды взращивать. А вот рассказывать о себе она не желала. И не потому даже, что мирянам не следовало знать о порядках внутри Ордена.
«Предназначение женщины – дарить жизнь. Стать священным сосудом, – прозвучал в голове голос наставника. Так ясно, будто он стоял за спиной. Кэйлани едва удержалась, чтобы не обернуться. – Но не твое. Ты – вместилище греха. Орудие для самой презренной работы. Руки твои в крови, а душа – в скверне...»
Внезапно почудилось, что он каким-то образом наблюдает за ней все это время. Хмурится неодобрительно, видя, как она треплется с наемником, обсуждает дела Ордена с дикарем из Дельты. И то, что она проделывала с этим дикарем вчерашним вечером, тоже видел.
«Шлюха, – презрительно сказал воображаемый наставник. Глубоко посаженные карие глаза на худом лице аскета смотрели с отвращением и в то же время печально, как всегда бывало, когда она разочаровывала его. – Шлюха и шлюхина дочь, дрянная порода. Нашла себе отраду, ублажать такую же грязную обезьяну, как и ты».
