Аукцион бриллиантов. Я тебя купил.

— Красивая.

Я вздрогнула. От его дыхания на шее побежали мурашки — противные, липкие, заставляющие кожу сжиматься в мелкие пупырышки.

— Будешь послушной девочкой, — продолжал он, и в голосе появилась та самая нота, от которой мне захотелось открыть дверь и выпрыгнуть на ходу, — будет приятно. Очень.

Он сделал паузу. Смаковал слово. «Приятно». Для кого приятно? Для него? Или для меня? Я не хотела знать.

— А если не буду? — спросила я.

Голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидала. Словно я спрашивала о погоде. О курсе доллара. О чём-то неважном. Но внутри всё дрожало. Маркус усмехнулся. Коротко. Без веселья.

Он повернул мою голову.

Двумя пальцами — за подбородок, как тогда, в гостиной. Сильно. Не спрашивая. Моё лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его. Чёрные глаза в упор. Наверное, я должна была испугаться. Или заплакать. Или закричать.

Я смотрела.

Просто смотрела.

— Давай не будем о плохом, — сказал он.

«Плохом». Он назвал моё сопротивление «плохим». Как будто нормально, что меня продали. Как будто нормально, что меня трогают без разрешения. Как будто «плохое» — это если я посмею сказать «нет».

Его палец — указательный, с твёрдой подушечкой — провёл по моей нижней губе.

Медленно. От уголка к уголку. Я чувствовала его кожу на своих губах — сухую, горячую, чуть шершавую. Меня замутило. Физически. Желудок сжался, и я подумала: «Только не вырвать. Только не сейчас. Не давай ему этой победы».

Его глаза жадно изучали моё лицо. Словно он запоминал каждую чёрточку. Каждую родинку. Каждый изгиб. Изучал — и владел. Уже владел. Сейчас, в этой машине, он был хозяином. Я — вещью.

Его рука скользнула на шею.

Пальцы сомкнулись — не сильно, не больно, но ощутимо. Я ахнула. Не от боли — от неожиданности. От того, как его ладонь легла на моё горло, как большой палец нащупал пульсирующую жилку под челюстью. Он держал меня за шею. Как щенка. Как кошку. Как то, что может вырваться, и это нужно контролировать.

Я замерла. Даже дышать стала реже — потому что каждое движение отдавалось в его пальцах. Он чувствовал мой пульс. Чувствовал, как колотится сердце. Чувствовал страх, который я так старалась скрыть.

Он улыбнулся. Одними глазами.

Потом его рука спустилась ниже. На плечо. Погладила — там, где ткань платья переходила в открытую кожу. Надавила — пальцами, подушечками, проверяя упругость. Спустилась ещё ниже.

К груди.

Я дернулась.

Всё тело напряглось, выгнулось дугой. Я попыталась отодвинуться — но куда? Дверь. Его тело с другой стороны. Я была в ловушке, в роскошной, пахнущей кожей и деньгами ловушке.

Его пальцы сжали верх моей груди — там, где декольте открывало мягкую округлость. Не сильно. Пробующе. Как человек, который примеряет вещь в магазине — мнёт ткань, проверяет качество, решает, стоит ли брать.

— Не надо, — выдохнула я.

Он не услышал. Или услышал, но не обратил внимания.

Он навалился сильнее.

Теперь его тело прижимало меня к двери — тяжелое, горячее, чужое. Запах одеколона ударил в нос — резкий, древесный, с нотами кожи и табака. Я чувствовала его дыхание на своей шее, на ключицах, на груди. Он не целовал — просто дышал. Глубоко, тяжело, как зверь, который нюхает добычу.

— Какая же ты, — прошептал он, и в голосе сквозило что-то восхищённое, почти благоговейное, — какая же ты…

Он не закончил.

Или я не услышала — потому что в ушах зашумело, перед глазами поплыли чёрные круги, и всё тело свело судорогой отвращения.

Я закрыла глаза.

И в темноте, за веками, увидела Дашу. Она стояла на пороге своей комнаты — в розовой пижаме, с мокрыми волосами после душа. Улыбалась. «Мир, ты чего такая кислая? Пойдём чай пить, я печенье купила».

Я открыла глаза.

Надо мной — чёрные глаза Маркуса. Его рука на моей груди. Его дыхание на моей коже.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Не здесь. Не сейчас.

Не знаю, откуда взялись эти слова. Может быть, инстинкт. Животный, женский— оттянуть, отсрочить, выиграть время. Может быть, я просто хотела, чтобы он убрал руки. Хотя бы на минуту.

Маркус замер.

Посмотрел на меня. Долго. Пристально. Что-то искал в моих глазах. Слабость? Согласие? Покорность?

— Хорошо, — сказал он неожиданно.

И отодвинулся.

Руки убрал. Тело отстранил. Сел на своё место — на приличном расстоянии, как джентльмен. Поправил манжету. Посмотрел в окно.

— Не здесь, — повторил он, как бы соглашаясь. — Не сейчас.

В его голосе прозвучало обещание.

«Но потом».

Я вжалась в дверь, обхватила себя руками — не от холода, от ужаса. Платье было влажным от пота. Дрожь колотила так сильно, что зубы стучали.

Майбах ехал дальше.

За окном мелькнула заправка, потом поворот, потом длинная аллея, обсаженная старыми соснами. Мы въезжали в посёлок. Чужой. Новый.

Маркус смотрел вперёд, на дорогу. Спокойный. Расслабленный. Как будто ничего не случилось.

А я сидела рядом и чувствовала, как на внутренней стороне бедра всё ещё горит след от его ладони. Как на шее — отпечатки его пальцев. Как на груди — чужое, липкое тепло.

И думала только об одном:

«Как я буду жить с этим? Как я буду жить с ним?»

Ответа не было.

Впереди показались ворота. Высокие, кованые, с камерами по периметру. Охранник вышел из будки, заглянул в окно, увидел Маркуса — и ворота открылись.

Машина въехала на территорию.

Мой новый дом.

Моя новая клетка.

Дверца Майбаха открылась с той же бесшумной плавностью, с какой машина въехала в ворота. Вечерний воздух ворвался в салон — прохладный, пахнущий хвоей и чем-то сладким, возможно, цветущим жасмином. Где-то вдалеке стрекотали сверчки. Мирная, уютная картина. Идиллия, которую разрушало одно только моё присутствие.

Я вышла.

Ноги в туфлях на высоких каблуках подкосились — колени дрожали так сильно, что я едва удержалась, ухватившись за край дверцы. Водитель — молодой парень в чёрной униформе — не протянул руки. Не посмел. Только опустил глаза и отступил на шаг.

Передо мной стоял дом.

Нет, не дом. Особняк. Дворец. Чудовищное сооружение из стекла и бетона, подсвеченное снизу холодным голубоватым светом. Огромные панорамные окна, несколько этажей, террасы, балконы. Вокруг — идеальный ландшафтный дизайн: ровный газон, подстриженные кусты, фонтан перед входом. Всё вылизано до стерильности. Ни соринки. Ни лишней веточки. Ни души.

Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

Я перевела взгляд ниже — и замерла.

У входа в дом, выстроившись в шеренгу, стояли слуги. Пять человек. Женщины в чёрных платьях с белыми фартуками, мужчины в строгих костюмах. Они стояли неподвижно, как солдаты на параде, и смотрели прямо перед собой. Никто не улыбался. Никто не смотрел на меня.

Когда я вышла из машины, они синхронно склонили головы.

Пять человек. Один поклон. Как по команде.

— Это ваша госпожа, Мирослава, — сказал Маркус, выходя следом.

Его голос разнёсся по тихой улице — спокойный, властный, не терпящий возражений. Он поправил рубашку и встал рядом со мной. Близко. Так близко, что я чувствовала тепло его тела через прохладный вечерний воздух.

— Следите за её благополучием в доме, — продолжал он, обращаясь к слугам. — И чтобы не нарушала правила.

Не нарушала правила.

Чтобы не сбежала.

Каждый будет следить.

Я стояла и смотрела на склонённые головы, на белые фартуки горничных, на чёрные костюмы охранников, и чувствовала, как вокруг меня — невидимая, но осязаемая — захлопывается клетка.

Красивая. Дорогая. С золотой решёткой.

Но клетка.

— Добро пожаловать домой, Мирослава, — сказал Маркус.

Он сделал ударение на слове «домой». Как будто это место когда-нибудь станет для меня домом. Как будто я могу назвать домом тюрьму, где меня будут сторожить пять пар глаз.

Я молчала.

Что я могла сказать? Спасибо? Пошёл ты? Отпустите меня?

Ни одно слово не имело смысла.

Маркус положил руку мне на талию.

Я вздрогнула — рефлекторно, как животное, которое ожидает удара. Его ладонь легла чуть выше бедра, пальцы сомкнулись на изгибе талии, притягивая меня ближе. Я чувствовала его пальцы через тонкую ткань платья — горячие, уверенные, хозяйские.

— Пойдём, — сказал он, — покажу тебе нашу спальню.

Нашу.

Слово ударило по ушам, как пощёчина.

— Нашу? — переспросила я.

Голос мой прозвучал глухо. Чужим.

Маркус посмотрел на меня сверху вниз. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня — прекрасное и безжалостное, как античная маска. Чёрные глаза блестели. В уголках губ залегла тень — не то усмешка, не то предвкушение.

— Нашу, — повторил он.

Медленно. Смакуя каждую букву.

Я сглотнула. Ком в горле стал размером с кулак.

— Но мы не женаты, — сказала я. Это было слабое возражение, жалкое, детское — но другого у меня не было.

— Через месяц будем, — парировал Маркус. — А пока — живём вместе. Знакомимся. Притираемся.

Он потянул меня за талию ко входу. Я сделала шаг — потому что не сделать было нельзя. Его рука была сильнее моей воли. Пока что.

Мы прошли мимо шеренги слуг. Они так и стояли с опущенными головами — ни звука, ни движения. Живые манекены. Части интерьера.

— В доме есть правила, — сказал Маркус, пока мы поднимались по широким каменным ступеням к парадной двери. — Первое: ты никуда не выходишь без моего разрешения и без сопровождения. Второе: твой телефон — на столе у охраны каждый вечер в десять. Третье: никаких гостей без моего ведома. Четвёртое: если что-то требуется, говоришь мне, не охране, не слугам, мне…

Он перечислял, как заученный список. Пункт за пунктом. Правило за правилом. Я слушала и понимала: он готовился. Он ждал меня. Он продумал всё — каждую мелочь, каждый способ контроля, каждую лазейку, через которую я могла бы выскользнуть.

— Пятое: ты спишь в моей спальне. В моей постели.

Мы остановились перед дверью. Тяжёлой, дубовой, с бронзовой ручкой.

Маркус повернулся ко мне. Взял за подбородок — снова. Приподнял моё лицо. Я смотрела в его чёрные глаза и видела в них отражение собственного страха.

— Ты поняла правила, Мирослава? — спросил он.

— Поняла, — сказала я.

Потому что спорить было бесполезно. Потому что он был сильнее. Потому что за мной следили пять пар глаз и ещё бог знает сколько камер.

Он улыбнулся. Открыл дверь.

— Умница.

Мы вошли в дом.

Внутри было ещё красивее, чем снаружи. Мраморные полы, хрустальные люстры, картины в тяжёлых рамах. Всё дорого. Всё кричало о деньгах, но молчало о душе.

Маркус вёл меня через холл, мимо лестницы с коваными перилами, мимо гостиной, мимо кабинета. Я старалась запомнить путь. Поворот налево. Прямо. Снова налево. Широкий коридор с картинами на стенах — пейзажи, натюрморты, пара портретов.

— Это крыло моё, — пояснил он. — Слугам сюда без разрешения нельзя. Так что не волнуйся, никто не помешает.

Он усмехнулся.

Я не поняла, чему он усмехается. Потом поняла.

«Никто не помешает» ему делать со мной, что он захочет.

Мы подошли к ещё одной двери — высокой, белой, с изящной резьбой. Маркус толкнул её и пропустил меня вперёд.

Я вошла и замерла.

Спальня была огромной. Размером с половину дома наверное. Гигантская кровать под балдахином — белые простыни, много подушек, шёлковое покрывало. Стены — тёмно-синие, почти чёрные. На окнах — тяжёлые портьеры. В углу — камин. Диван. Маленький столик.

И пахло здесь им. Тем же одеколоном, что и в машине. Резким, древесным, удушающим.

— Нравится? — спросил Маркус, вставая за моей спиной.

Я не ответила.

— Привыкнешь, — сказал он, словно утешая.

Он подошёл к кровати и сел на край. Похлопал по покрывалу рядом с собой.

— Иди сюда.

Я не двинулась.

— Мирослава, — в его голосе появились стальные нотки. — Я сказал: иди сюда.

Я сделала шаг. Потом второй. Третий.

Села на край кровати. На самый край — так, чтобы между мной и ним оставалось как можно больше места.

Маркус посмотрел на это расстояние и усмехнулся.

— Знаешь, — сказал он, — я мог бы сейчас потребовать всё, что положено жениху. Договор подписан. Деньги переведены. По закону и по понятиям ты почти моя жена.

Я замерла.

— Но я не буду, — продолжал он. — Не сегодня. Ты напугана. Я вижу. Дрожишь, как осиновый лист.

Он протянул руку и провёл пальцами по моей щеке — от скулы до подбородка. Я не дышала.

— Я терпеливый, Мирослава, — сказал он тихо. — Я умею ждать. Ты сама придёшь ко мне. Сама попросишь. И тогда…

Он не закончил. Просто улыбнулся.

Встал. Подошёл к шкафу, достал мужскую пижаму — тёмно-синюю, шёлковую.

— Ванная там, — кивнул он на дверь в углу комнаты. — Можешь принять душ. Полотенца в шкафчике. Халат там же.

Он посмотрел на меня через плечо.

— Я сплю на левой стороне. Ты — на правой. Запомни.

Он вышел из спальни, закрыв за собой дверь.

Я осталась одна.

Сидела на краю чужой кровати, в чужом доме.

Внутри всё кипело. Страх. Отвращение. Ненависть. И ещё что-то — маленькое, холодное, твёрдое. Как ледяной кристалл в центре кипящего котла.

Решение. Я не знала какое. Не знала как. Не знала когда. Но я знала, что не останусь здесь навсегда.

Клянусь Дашей. Клянусь собой. Я отсюда выйду. Даже если мне придётся пройти сквозь огонь.

Я встала.

Туфли — эти проклятые орудия пытки на десяти сантиметрах — полетели в угол. Босиком на холодном мраморе было непривычно, но приятно. Хоть какое-то облегчение. Хоть какая-то маленькая победа над этим миром, который заставлял меня быть выше, стройнее, красивее, удобнее.

Я стояла посреди спальни, прислушиваясь к себе.

Страх никуда не делся. Он сидел в животе, липкий и холодный, как лягушка. Но к нему добавилось что-то новое. Любопытство. Азарт. Желание понять, где я нахожусь. Оценить территорию. Найти выходы.

«Ты ведёшь себя как зверь в новом вольере», — подумала я. — «Ощупываешь углы, ищешь лазейки. Может быть, это правильно. Может быть, звери выживают именно так».

Маркус ушёл. Куда — я не знала. В свой кабинет? В спортзал? В душ? Мне было всё равно. Важно другое: его не было рядом. Его рука не лежала на моей талии. Его пальцы не сжимали мою шею. На несколько минут я была свободна от его присутствия.

Эти минуты нужно было использовать.

Я подошла к двери. Приоткрыла. Бесшумно — насколько могла. Высунула голову в коридор.

Пусто.

Коридор тянулся в обе стороны — широкий, с высоким потолком, увешанный картинами. Пол — тёмный паркет. Стены — цвета слоновой кости. Дорогие бра над каждой картиной отбрасывали мягкий золотистый свет.

Я выскользнула из спальни и пошла налево.

Почему налево? Интуиция. Или просто так решила. В любом случае, нужно было запомнить маршрут.

Первая дверь — закрыта. Я приложила ухо — тишина. Дёрнула ручку — заперто. Хозяйская половина? Или просто кладовка? Не важно. Запомнила: налево от спальни, первая дверь — закрыто.

Вторая дверь — открыта. Я заглянула.

Гостиная. Маленькая, уютная — не та парадная, мимо которой мы шли. Два кожаных дивана, низкий столик, телевизор во всю стену. На столике — пустой бокал и мужской журнал. Маркус смотрел телевизор? Или кто-то другой? В доме, наверное, есть ещё люди. Охрана. Личный помощник. Я ничего не знала об этом месте.

Третья дверь — библиотека.

Я замерла на пороге.

Комната была небольшой, но потрясающей. Стены от пола до потолка заставлены книгами — старыми, в кожаных переплётах, и новыми, с яркими суперобложками. Посередине — массивное кресло и торшер с тёплым светом. Пахло бумагой, пылью и почему-то ванилью.

Я сделала шаг внутрь. Потом второй.

Библиотека. Настоящая библиотека. В доме человека, который купил меня, как вещь.

Это казалось диссонансом. Но я обрадовалась библиотеке. Обрадовалась так, что к горлу подступил комок. Потому что книги — это побег. Книги — это другой мир. Книги — это то, что остаётся с тобой, даже когда отнимают всё.

Я провела пальцами по корешкам. Шекспир, Толстой, Достоевский. Агата Кристи. Стивен Кинг. И рядом — какие-то бизнес-бестселлеры, маркетинг, психология успеха. Маркус читал? Или это интерьерная мишура?

Я запомнила библиотеку. Отметила мысленно: «Сюда можно приходить. Здесь безопасно. Здесь можно спрятаться».

Пошла дальше.

Коридор сворачивал направо. Я свернула и оказалась перед лестницей — широкой, мраморной, с коваными перилами. Вниз или дальше прямо по коридору.

Куда?

Я прислушалась. Снизу доносились голоса — приглушённые, неразборчивые. Охрана? Слуги? Маркус? Я не хотела рисковать. Не сегодня. Не сейчас.

Я пошла дальше по второму этажу. Дальше пахло пылью и чем-то заброшенным — как в местах, куда редко заходят. Комнаты. Одна за другой. Гостевые спальни, наверное. Пустые. Безликие. Я открыла одну — кровать, застеленная свежим бельём, но никто здесь не жил. Вторую — то же самое. Третью.

Четвёртая дверь была заперта.

Я прижалась к ней ухом — тишина. Заглянула в замочную скважину — темнота.

Что там? Склад? Оружейная? Или комната, где держат тех, кто нарушил правила?

Я поёжилась. Отступила.

Запомнила: второй этаж, четвёртая дверь слева — заперта.

Повернула обратно. Прошла мимо лестницы — голоса стихли. Или ушли, или говорили тише. Я не стала проверять.

Уже возвращаясь к спальне, я нашла ещё одну дверь — в самом конце коридора, за библиотекой. Неприметная, сливающаяся со стеной. Я почти прошла мимо, но что-то заставило остановиться.

Ручка. Обычная. Без замка.

Я толкнула дверь.

Холодный воздух ударил в лицо. Улица.

Чёрный выход с лестницей, уходящей вниз. Но это был выход. Это была возможность.

Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь.

Я закрыла дверь. Отошла.

Пора возвращаться. Маркус мог вернуться в любой момент. Если он застанет меня за изучением его дома — что он подумает? Что я планирую побег? Что я опасна? Что меня нужно запереть крепче?

Я не хотела узнавать.

Бесшумно, как тень, я скользнула обратно в спальню. Села на край кровати — туда же, где сидела до этого. Пригладила волосы. Убрала ноги под подол платья.

Сердце колотилось — не от страха. От адреналина.

Я выяснила планировку. Я нашла библиотеку. Я нашла чёрный выход. Я узнала, где запертые двери.

Это был не побег. Пока нет. Это была разведка.

А разведка — первый шаг к побегу.

Дверь открылась.

Маркус вошёл — в пижамных штанах, с полотенцем на плече. Волосы влажные — он принимал душ. Где-то там, в другом крыле. Значит, у него есть еще ванная. Или целый спорткомплекс.

— Не спишь? — спросил он, вытирая шею.

— Не могу, — ответила я.

Правда. И ложь одновременно. Я не могла спать — потому что боялась. Но сейчас я была благодарна своей бессоннице. Она дала мне час. Целый час свободы.

Маркус подошёл к кровати. Сел на свою сторону — левую. Похлопал по правой.

— Ложись.

Я легла.

Поверх одеяла. В платье. На самом краю.

Он выключил свет.

— Спокойной ночи, Мирослава, — сказал он в темноту.

Я не ответила.

Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и думала о том, что узнала сегодня.

О библиотеке. О запертых дверях. О чёрном выходе. И о том, что завтра я изучу этот дом ещё лучше.

А послезавтра — ещё. А когда я узнаю всё — тогда и решу, что делать.

Тишину нарушил его голос:

— Я знаю, что ты не спишь. И знаю, что ты выходила из комнаты.

Я замерла.

— В этом доме камеры везде, Мира. Кроме ванной и туалета. Не забывай.

Он помолчал.

— В следующий раз я запру дверь.

Я закрыла глаза.

Клетка становилась меньше.

Он уснул.

Или только казалось.

Я лежала на правой стороне кровати — на самом краю, поджав колени к животу, свернувшись калачиком, как тот самый эмбрион, в котором застыла Даша. Платье цвета шампань сбилось, оголив ноги до самых бёдер. Я не поправляла. Мне было всё равно. Я смотрела на тёмный потолок, на тусклый отсвет луны, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, и считала вдохи.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Маркус дышал ровно. Глубоко. Размеренно.

Я ждала. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Его дыхание не менялось. Может быть, он действительно спал. Может быть, притворялся — проверял, что я буду делать. Но я должна была рискнуть. Потому что «в следующий раз я запру дверь». Он сказал это. Не угрожал — обещал.

Следующего раза не будет.

Я сглотнула. Ком в горле был сухим и колючим, как наждачная бумага. Осторожно, по миллиметру, я отодвинула одеяло. Простыня подо мной была влажной от пота. Холодно. Мне было очень холодно, хотя в комнате работал кондиционер.

Спустила ноги с кровати.

Пальцы коснулись холодного мраморного пола. Я поморщилась — босиком было непривычно, но тихо. Обуться? Нет. Каблуки будут стучать. Я оставила туфли там, в углу. Так тише.

Маркус не пошевелился.

Я скользнула с кровати, как тень. Присела на корточки, прислушиваясь к каждому звуку. Его дыхание — ровное, спокойное. Ничего не изменилось.

Клатч. Где клатч?

Я забыла его на туалетном столике, у окна. Маленькая сумочка из матовой кожи, которую мне дали «под образ». Внутри — телефон. И наличные. Я всегда прятала наличные в подкладку — привычка, выработанная годами жизни под контролем отца. «На чёрный день», — говорила я себе. Похоже, чёрный день настал.

Я взяла клатч. Проверила — телефон на месте, деньги на месте. Зажала под мышкой и бесшумно, на цыпочках, двинулась к двери.

Она не скрипнула. Спасибо дорогой немецкой фурнитуре.

Я выскользнула в коридор.

Тишина давила.

Не та тишина, которая бывает в пустом доме, — уютная, располагающая. Другая. Внимательная. Словно сам воздух затаил дыхание и смотрел на меня. Я чувствовала себя мышью, которая выбежала на кухню, где спит огромный кот.

Я шла быстро. Бесшумно. Босиком по паркету, потом по мрамору, потом снова по паркету. Коридор тянулся бесконечно. Картины на стенах смотрели на меня равнодушными глазами. Люди в дорогих рамах — предки Маркуса, наверное. Или просто репродукции. Я не всматривалась.

Чёрный выход.

Я свернула туда, куда запомнила. За библиотеку, мимо гостиной.

Дверь была на месте.

Я толкнула.

Заперто.

Чёрт.

Я дёрнула сильнее — бесполезно. Крепкая стальная дверь с электронным замком. Без кода не открыть. А кода у меня не было.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Я отступила. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. План «А» провалился. Нужен план «Б».

Нижний этаж. Я не изучила нижний этаж.

Я метнулась к лестнице и быстро — насколько позволяла тишина — спустилась вниз. Там было темнее. Свет горел только в торшерах у стен, отбрасывая длинные, искажённые тени. Воздух был прохладнее, пахло бетоном и чем-то химическим — может быть, средствами для уборки.

Тишина окутывала и нижний этаж.

Я прошла через гостиную — большую, с камином, где мы сидели днём. Сейчас она казалась заброшенной. Диваны, кресла, пустые бокалы на столиках — следы недавнего присутствия, но ни души.