Аукцион бриллиантов. Я тебя купил.

Коридоры. Один за другим. Служебные помещения. Я заглядывала в каждую дверь — кладовки, прачечная, комната с какими-то коробками. Везде пусто. Везде темно.

Зимний сад.

Я вышла в огромное помещение со стеклянными стенами и потолком. Луна светила сквозь прозрачные панели, заливая всё серебристым светом. Растения — пальмы, фикусы, какие-то лианы — тянулись к небу, создавая иллюзию джунглей. Посередине — скамейка и маленький фонтан. Вода тихо журчала, и этот звук казался издевательски мирным.

Тупик.

Из зимнего сада не было выхода. Только стёкла. А за стёклами — ночь, деревья, забор. Но стекло не открывалось. Я проверила.

Развернулась. Пошла дальше.

Центральный вход.

Я вышла в большой холл, где меня встречали слуги. Высокие потолки, мраморный пол, массивная дверь из тёмного дерева. Я подбежала к ней, дёрнула ручку.

Заперто.

Конечно.

Рядом с дверью — панель с кодовым замком. Маленькие светящиеся кнопки, отливающие зелёным. Я присмотрелась — ничего. Пальцы слишком жирные, чтобы оставить следы. Или код вводили редко. Или просто везение не на моей стороне.

Какие цифры? Четыре? Шесть? Сколько вообще?

Чёрт.

Я нажала наугад — 0000. Ничего. 1234. Ничего. 1111. Замок пискнул, и красный индикатор мигнул — неверно. Ещё попытка — и, наверное, сработает сигнализация.

Я отступила.

Сверху раздались шаги.

Медленные. Тяжёлые. Уверенные.

Не Маркус? Нет, Маркус. Я узнала бы его походку где угодно. Тот самый ритм — шаг-пауза, шаг-пауза, как у хищника, который не торопится, потому что уверен: добыча никуда не денется.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я побежала.

В другую сторону — туда, где были служебные помещения, где я ещё не была. Может быть, там есть выход. Чёрный ход для прислуги. Дверь для доставки. Что угодно.

Мои шаги раздавались по всему этажу — гулко, предательски громко. Я не могла их заглушить. Босиком по мрамору — это не бесшумно. Это звонко. Это как барабанная дробь, объявляющая о моём бегстве.

Но я слышала только шаги сзади.

Они не ускорялись. Не замедлялись. Просто шли. Методично. Неотвратимо. Как сама судьба — или то, что он называл судьбой.

Я влетела в какой-то коридор. Тупик. Развернулась. В другой — ещё один тупик. Я заметалась, как мышь в лабиринте, и с каждым поворотом понимала, что не знаю этого дома. Совсем не знаю. Моя часовая разведка была ничем. Я видела только верхушку айсберга.

— Мирослава, — раздался его голос.

Спокойный. Даже ленивый.

Я вжалась в стену. Там, в конце коридора, горела тусклая лампа, отбрасывающая жёлтый круг света. Я стояла в тени, прижавшись спиной к холодным обоям, зажав клатч в руке, как единственное оружие.

Он появился из темноты.

Медленно. Не спеша. В тёмных пижамных штанах, босиком, с голым торсом. Луна светила на его плечи, на рельефные мышцы, на тёмные волосы на груди. Он выглядел как античный бог — прекрасный и безжалостный. И я ненавидела его за эту красоту.

Он остановился в двух шагах от меня. Не торопился приближаться. Просто смотрел. Чёрные глаза блестели в полумраке.

— В спальню, — сказал он.

— Нет… — выдавила я. Голос прозвучал тонко, испуганно. Не так, как я хотела.

— Не заставляй повторять, — в его голосе появились стальные нотки. — Я не люблю этого.

— Мне всё равно, что вы не любите, — сказала я.

Слова вырвались прежде, чем я подумала. Злость — глупая, отчаянная — перекрыла страх. На секунду. Всего на одну секунду.

Его взгляд стал острым. Холодным. Пронзительным.

— В спальню, Мирослава, — повторил он.

Голос был ледяным. Острым, как сталь.

— Н-нет, — я заикнулась. Проклятье.

Он резко дёрнул меня за руку. Пальцы впились в запястье, сжимая кости. Я дёрнулась — бесполезно. Он был сильнее. Намного сильнее.

— Ты спишь в моей постели, маленькая, — сказал он, притягивая меня к себе.

— Не… я не хочу… — я упиралась ногами в пол, скользила босиком по мрамору, но он тащил меня, как тряпичную куклу.

— Я тебя купил, — прорычал он мне в лицо. — И могу делать что захочу. Ты это понимаешь?

— Я не дамся! — закричала я. — Не буду с вами! Пустите!

— Значит, не хочешь по-хорошему.

Он не повышал голоса. Он говорил тише, чем я. И от этого становилось страшнее. Когда человек кричит — он теряет контроль. Когда он говорит тихо — он полностью владеет ситуацией.

— Нет! Не трогайте! — я попыталась вырваться, ударить его свободной рукой, но он перехватил и второе запястье.

— Не трогайте, — передразнил он тонким голосом. — Ах, какая недотрога.

Он закинул меня на плечо.

Как мешок картошки. Перекинул через плечо, придерживая одной рукой за ноги, второй — за спину. Я оказалась вниз головой, волосы рассыпались по его спине, кровь прилила к лицу.

— Пустите! — я колотила его по спине кулаками, брыкалась ногами. — Пустите, я сказала!

Он не реагировал. Шёл спокойно, размеренно, как будто нёс не живого человека, а свёрток с бельём.

— Твоё место в постели, — сказал он, поднимаясь по лестнице.

— Я не буду с вами спать!

— Девочка, ты не понимаешь, в какой ситуации оказалась?

— Я вам не девочка!

— Ты продана, — его голос стал совсем тихим. — Ты моя. Нужно напомнить? Напомню.

— Нет!

Я кричала. Била. Брыкалась. Царапалась. Я оставила полосы на его спине, но он даже не вздрогнул. Он занёс меня в спальню — ту самую, с кроватью под балдахином, с камином, в котором уже догорали угли.

И бросил на кровать.

Я отскочила к изголовью, сжалась в комок, прижимая клатч к груди, как щит. Волосы растрепались, платье задралось. Я смотрела на него снизу вверх — огромного, тёмного, неумолимого.

— Не трогайте! — закричала я. — Не надо!

Он дернул меня за ноги.

Просто схватил за лодыжки и рванул на себя. Я проехала по шёлковой простыне, теряя равновесие, теряя контроль. Он навалился сверху — тяжёлый, горячий, чужой.

— Не трогайте! Не надо!

— Судя по тому, что ты не понимаешь, — сказал он, нависая надо мной, — тебя плохо воспитали. Ну ничего. И не таких приручали.

Он рванул платье.

На груди. Ткань треснула — противно, громко, необратимо. Я вскрикнула — от неожиданности, от холода, от ужаса. Закрыла руками то, что открылось.

Он развёл мои руки.

Легко. Без усилий. Просто взял за запястья и прижал к кровати над головой. Я лежала перед ним — вся красная, с разорванным платьем, обнажённая до пояса.

Он смотрел.

Долго. Жадно. Как на картину в музее — с восхищением и правом собственности.

— Дааа, — протянул он. — Хороша. Определённо.

— Не трогайте… — прошептала я.

— Ты меня разозлила, маленькая, — сказал он, и в голосе впервые проступило что-то настоящее. Не игра. Не поза. Злость. — Я не люблю, когда не слушаются. Учись понимать с первого раза.

Его рука сжала мою грудь.

Грубо. Не ласково. Пальцы впились в мягкую плоть, сдавили, смяли. Я пискнула — коротко, тонко, как раненый зверёк.

— Пищишь, — усмехнулся он. — Ничего. Скоро научишься стонать и доставлять удовольствие.

Он наклонился и провёл языком по соску.

Я забилась под ним, выгибаясь, пытаясь сбросить его тело. Он был неподвижен — гора, которую не сдвинуть. Его язык был горячим, влажным. Я чувствовала его на своей коже, и меня тошнило. Физически тошнило.

— Перестаньте! — крикнула я. — Прекратите!

Он вдруг отстранился.

Я подумала — услышал. Испугался. Остановится.

Нет.

Он потянулся к изголовью. Я не сразу поняла, что он делает. А когда поняла — было поздно.

Наручники. Кожаные, мягкие, с цепочкой. Он пристегнул мои руки к кованой спинке кровати. Сначала одну. Потом вторую. Щелчок. Щелчок.

— Вот так, — сказал он, садясь на край кровати и рассматривая свою работу. — Будешь спать так.

— Нет… — прошептала я.

Смущение. Злость. Безысходность. Ненависть. Целый коктейль чувств кипел во мне, разрывая изнутри. Я дёрнула руки — бесполезно. Наручники держали крепко. Не больно — но надёжно.

Он стянул платье дальше.

Я пыталась пинаться — била его ногами куда попало. Он не реагировал. Схватил за лодыжки, дёрнул, и платье соскользнуло с тела, как змеиная кожа. Осталось только кружево трусов — и наручники. И его взгляд.

Я осталась в трусах. С голой грудью. Привязанная к кровати.

— Определённо в моём вкусе, маленькая, — сказал он, скользя взглядом по моему телу.

— Не трогайте меня! — закричала я. — Слышите? Не трогайте!

— Я зол, малышка, — сказал он. Спокойно. Почти ласково.

Он провёл пальцем по складочкам через ткань трусов. Я свела ноги, сжала бёдра — что угодно, только бы не дать ему добраться туда, куда он целился. Но он резко развёл мои ноги — сильными, грубыми движениями, не спрашивая.

— Ты моя невеста, — сказал он, нависая надо мной. — Ты моя собственность, Мирослава. И я буду делать с тобой всё, что посчитаю нужным.

Он склонился к самому моему лицу — так близко, что я чувствовала запах его дыхания. Мятный. Свежий.

— Я говорил: будь послушной, — прошептал он. — Ты сама выбрала побег. Наказание — тоже часть воспитания.

Он разорвал трусики.

Одним рывком. Ткань треснула, как и платье. Я осталась совсем нагой — привязанная, распятая, открытая.

Я всхлипнула.

— Какая нежная, — сказал он, глядя мне между ног. — Маленькая. Красивая.

— Не трогайте… — всхлипнула я. — Пожалуйста! Не надо!

— Надо, маленькая, — его голос стал мягче, почти утешающим. — Ты должна знать, чья ты теперь.

Он провёл пальцем по складочкам. Нашёл клитор. Я вздрогнула всем телом — не от удовольствия, от отвращения. От того, что этот чужой человек, который купил меня, трогает меня там, где меня никто никогда не трогал.

Я всхлипнула снова.

Слёзы текли по щекам, заливая уши, капая на подушку. Я не вытирала их — нечем. Руки привязаны.

— Пожалуйста… — прошептала я. — Пожалуйста, не надо…

Он смотрел на меня.

— Поздно, Мирослава, — сказал он. — Ты сделала свой выбор.

Он наклонился и поцеловал меня в шею — нежно, почти ласково. А пальцы его продолжали своё дело.

Я не знала, что тело может предавать.

Я думала, что оно — моё. Всегда моё. Что я управляю им, что оно слушается, что границы между «я» и «моё тело» нет. Это было наивно. Глупо. По-детски.

Тело оказалось отдельным. Со своим умом. Со своими рефлексами. Со своей предательской физиологией, которой было плевать на то, что я чувствую.

Он трогал меня.

Я билась. Дёргалась. Кричала. Слёзы текли по щекам, заливая уши, капая на подушку. Я ненавидела каждое его прикосновение. Я хотела, чтобы он исчез. Испарился. Провалился сквозь землю. Я была готова продать душу дьяволу, только бы его пальцы перестали скользить по моему телу.

Но тело…

Тело реагировало.

Сначала я не поняла. Просто почувствовала тепло — там, внизу, где он водил пальцем. Тепло, которое не имело ничего общего с желанием. Которое было физикой. Химией. Рефлексом.