Аукцион бриллиантов. Я тебя купил.

Он заплатил.

Я не видела, но знала — он заплатил всем. Врачам, чтобы оформили быстро. Полиции, чтобы не задавали лишних вопросов. Ритуальщикам, чтобы приехали без очереди. Он всегда так делал. В мире отца любая проблема решалась деньгами. Даже смерть. Особенно смерть.

Через час всё стихло.

Машины уехали. Чужие голоса растворились. В доме снова стало тихо — только часы на лестнице отсчитывали секунды с похоронной неторопливостью. Даши больше не было. Её тело увезли. Её комната опустела.

Я сидела и смотрела на дверь.

Отец не заходил. И я была благодарна ему за это — впервые в жизни. Я боялась его. Боялась того, что он скажет. Боялась, что он снова назовёт Дашу «бракованной». Боялась, что не выдержу и брошусь на него с кулаками. Боялась, что он снова меня ударит.

Щека всё ещё болела. Не сильно — тупая, ноющая боль, которая напоминает о себе, когда случайно касаешься лица. Я не прикладывала лёд. Мне хотелось, чтобы эта боль осталась. Чтобы завтра, когда я проснусь, у меня был синяк. Фиолетовый, жёлтый, зелёный — как напоминание о том, кто мой отец на самом деле.

Вечер опустился на дом медленно, неохотно, как старик, который садится на скамейку. Сначала пожелтели стены, потом потемнели углы, потом и вовсе всё утонуло в синеве.

Я услышала его шаги.

Тяжёлые, размеренные, уверенные. Каблуки его дорогих ботинок выбивали по паркету ритм, который я знала с детства: шаг-пауза-шаг-пауза. Так ходит человек, который не сомневается, что земля под ним принадлежит ему.

Дверь открылась без стука.

Отец стоял на пороге, заслоняя собой тусклый свет из коридора. Его силуэт был огромным — плечи не пролезали в дверной проём, кажется. Он переоделся: вместо утренней рубашки — тёмная водолазка, вместо брюк — домашние штаны из дорогой ткани. Выглядел он… обычно. Как будто ничего не случилось. Как будто сегодня не умерла дочь.

— Ужин перенесён на завтра, — сказал он без предисловий. Голос ровный, деловой. — Познакомишься с Маркусом. Он тебе понравится.

Я молчала.

Что я могла сказать? Спасибо? Иди к чёрту? Убирайся из моей комнаты? Ни одно слово не имело смысла. Ни одно слово не вернуло бы Дашу. Ни одно слово не остановило бы то, что должно было случиться завтра.

— Если попробуешь выкинуть что-нибудь — пожалеешь, — добавил он. Без угрозы в голосе — но от этого ещё страшнее. Настоящие угрозы не кричат. Настоящие угрозы произносят спокойным тоном.

Я подняла голову. В темноте я видела его плохо — только очертания. Но он, кажется, видел меня отлично.

— За что ты так? — спросила я. Голос мой прозвучал чужим — хриплым, сломанным, будто я не пила несколько дней. — У тебя дочь умерла, папа. Твоя дочь. Даша. Которая звала тебя «папочка», когда была маленькой. Которая рисовала тебе открытки на день рождения. Которая…

— Она мой ресурс, — перебил он. — Как и ты.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то оборвалось. Не сердце — оно уже было разбито. Что-то другое. Последняя нить, которая всё ещё связывала меня с этим человеком. Та самая невидимая пуповина, которая заставляет дочь любить отца, даже когда он этого не заслуживает.

Она лопнула.

— Ресурс, — повторила я. Слово было горьким, как полынь, и таким же ядовитым. — Мы для тебя — ресурс. Как нефть. Как газ. Как акции.

— Как бизнес, — поправил он спокойно. — Как актив. Вы — мои инвестиции. И я имею право распоряжаться своими инвестициями так, как считаю нужным.

— Так нельзя, — прошептала я. — Это не по закону. Не по-человечески. Где человечность, папа? Где? Ты меня продаёшь. Как рабов продавали на рынках. Ты понимаешь это?

— Не драматизируй, — отец сделал шаг в комнату. Я инстинктивно отодвинулась к стене — и увидела, как он заметил это движение. Уголок его губ дёрнулся. То ли усмешка, то ли презрение. — Ты будешь обеспечена. Квартира, машина, счёт в банке. Маркус — не монстр, он адекватный молодой человек. Потом сами решите, как будете жить, но не думаю, что он потерпит твои выходки и своенравность.

— Выходки? — я вскочила на ноги. Ноги затекли от долгого сидения, колени дрожали, но я устояла. — Ты называешь выходками то, что я не хочу, чтобы меня продавали, как корову? То, что я плачу по умершей сестре? Ты тиран! — крикнула я. Голос сорвался на визг — противный, истеричный, но мне было плевать. — Ты думаешь, что всё можно купить. Людей, жизни, смерти. Дашу ты купил? Её можно купить обратно? Скажи, папа, сколько стоит воскресить человека? У тебя же есть деньги, ты же всё можешь!

Отец стоял неподвижно, как скала. Мои слова бились о него и разбивались в пыль.

— Я отец, — сказал он, и в этом коротком предложении было всё его оправдание. — И я устраиваю твою жизнь. Это принесёт пользу бизнесу — и тебе тоже. Ты не понимаешь сейчас, но когда вырастешь — скажешь спасибо.

— Когда вырасту? — я рассмеялась. Смех вышел сухим, каркающим, похожим на кашель. — Мне девятнадцать, папа. Я взрослая. Я имею право решать, за кого мне выходить замуж.

— В моём доме — нет, — отрезал он.

— Ты меня ударил! — вдруг выкрикнула я, сама не ожидая. Эта мысль жгла меня изнутри весь день, и вот наконец вырвалась наружу. — Ты никогда нас не бил. Никогда. Даже когда я разбила твою любимую вазу. Даже когда Даша потеряла твои часы. А сегодня ты меня ударил. За что? За то, что я посмела тебя в чём-то обвинить?

— Я привёл тебя в чувства, — ответил он без тени смущения. — У тебя была истерика.

— У меня не было истерики! — закричала я. В горле пересохло, слёзы снова подступили к глазам, но я сдерживала их из последних сил. — Это нормальная реакция, папа! Нормальная! Когда у тебя на глазах умирает сестра, нормально кричать! Нормально плакать! Нормально ненавидеть того, кто её убил!

— Её никто не убивал, — голос отца стал тише. Опаснее. — Она сама сделала выбор. Я не заставлял её глотать таблетки.

— Ты заставил её выйти замуж! — я шагнула к нему. На один шаг. Потом испугалась и остановилась. — Ты сказал: «Даша, выходи за Маркуса». Ты подписал договор, даже не спросив её. Ты убил её, папа. Не руками — словами. Не таблетками — договором. Но ты убил. И я никогда тебе этого не прощу. Никогда.

В комнате повисла тишина.

Тяжёлая, злая, как раскалённый свинец.

Отец смотрел на меня. Я смотрела на него.

И в какой-то момент я увидела в его глазах то, чего не замечала раньше. Пустоту. Абсолютную, непроницаемую пустоту. Там не было любви, не было ненависти, не было даже равнодушия. Там просто ничего не было. Как в выключенном телевизоре. Как в мёртвых Дашиных глазах сегодня утром.

— Приведи себя в порядок, — сказал он наконец. — Завтра приедет Маркус. К обеду. Будь одета соответственно. Волосы, макияж — всё как полагается. Не позорь меня.

— Посрать мне на твоего Маркуса, — сказала я. Тихо, но отчётливо.

Я не узнавала свой голос. Он был слишком спокойным для того, что я чувствовала. Слишком ровным. Как у отца.

Отец двинулся ко мне.

Я не успела испугаться — он оказался рядом за долю секунды. Его рука взметнулась вверх, и я зажмурилась, ожидая новой пощёчины.

Но он не ударил.

Он схватил меня за щёки.

Его пальцы — сильные, жёсткие, пахнущие кожей и табаком — сжали моё лицо с обеих сторон. Он заставил меня поднять голову. Заставил смотреть ему в глаза.

— Только попробуй всё испортить, — прошипел он.

Я не могла говорить. Челюсти были сжаты. Я только смотрела на него — в упор, не моргая. В глазах горела ненависть такая чистая и яркая, что, наверное, её можно было увидеть даже в полной темноте.

— Ты поняла меня, Мирослава? — спросил он, встряхнув меня за лицо.

Я молчала.

Он сжал пальцы сильнее — до хруста. Боль пронзила скулы, челюсть, отдалась в висках.

— Я спросил: ты меня поняла?

Слёзы выступили сами собой — не от страха, не от боли, а от унижения. От того, что этот человек, который называет себя моим отцом, обращается со мной, как с провинившейся собакой.

Я кивнула.

Медленно. Едва заметно. Потому что больше не могла.

Он отпустил меня.

Отшатнулся, как от грязного. Вытер ладони о штаны — будто прикосновение ко мне было чем-то омерзительным.

— Завтра в час, — бросил он на прощание. — Опоздаешь — пожалеешь.

Дверь захлопнулась.

Я осталась одна.

В темноте. В тишине. В пустоте, которая разверзлась у меня под ногами.

Я подошла к зеркалу — тому самому, в старинной резной раме, которое досталось нам от бабушки. Включила бра над ним — тусклый, жёлтый свет упал на моё отражение.

На меня смотрела чужая девушка.

Глаза красные, опухшие, под ними — синие круги, как у покойницы. Щека — с отчётливым красным отпечатком отцовской ладони. На скулах — красные полосы от его пальцев. Губы потрескались, в уголке рта запеклась кровь.

И глаза.

Глаза, в которых больше не было страха.

Была только ярость. Глубокая, холодная, как арктический океан. И решение, которое вызревало где-то внутри, как бомба замедленного действия.

Я не знала, что сделаю. Я не знала, смогу ли убежать. Я не знала, есть ли у меня вообще шанс. Но я выживу и спасусь.

Глава 4. Знакомство

Следующий день начался с того, что меня одевали.

Как куклу.

Буквально — как куклу. Бессловесную, безвольную, которую поворачивают так и эдак, поправляют складки, одёргивают подол, цокают языками, одобрительно или неодобрительно, но никогда не спрашивают её мнения.

В мою комнату ворвались три женщины. Я не знала их имён. Они были из тех, кого отец нанимал для особых случаев — стилисты, визажисты, бог знает кто ещё. Они говорили быстро, деловито, перебивая друг друга:

— Волосы распустить, да, обязательно распустить, прямые — это сейчас в тренде.

— Губы — не ярко, она и так бледная, сделаем акцент на глаза.

— Платье? Где платье? Евгений Викторович сказал, платье уже внизу.

Я сидела перед зеркалом и смотрела, как они колдуют надо мной. Кисти порхали по лицу, расчёски скользили по волосам, пальцы поправляли, припудривали, подкрашивали. И с каждым взмахом кисти, с каждой уложенной прядью, с каждым новым мазком тонального крема, который скрывал синяк на щеке, я чувствовала, как что-то во мне умирает.

Внутри.

Просто умирает.

Тихо. Без криков. Без судорог. Медленно, как засыпает умирающий лес — одно дерево за другим, одна клетка за другой.

Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Мои прямые белые волосы — Даша всегда говорила, что они как лунный свет — распустили по плечам и закрепили у висков маленькими невидимками. Серебристые, почти прозрачные, они струились по спине, делая меня похожей на эльфийскую принцессу из детских сказок. Только в сказках принцесс не продают.

Губы подкрасили. Нежно-розовым — «натуральный оттенок, чтобы подчеркнуть молодость». Глаза обвели тонкой стрелкой — «сделаем взгляд выразительным». На ресницы наклеили что-то пушистое и чёрное, отчего они стали похожи на крылья бабочки.

Я была похожа на куклу.

Красивую. И мёртвую.

Потом принесли платье.

Я ахнула — внутри, беззвучно. Потому что снаружи не позволила себе ничего. Платье было струящимся, цвета шампань, с декольте. Глубоким декольте. Таким, какое я себе никогда не позволяла.

Моя грудь… была весьма выразительна. Это не хвастовство — просто факт. В пятнадцать лет я носила третий размер, к восемнадцати — пятый. Я всегда стеснялась этого. Сутулилась, носила мешковатые свитера, закрытые водолазки. Даша смеялась: «Мир, у тебя бриллианты, а ты прячешь их в сейф».

Теперь сейф вскрыли.

Платье с корсетом, который выставил все что можно выставить, а подол мягко ниспадал до колен, подчерккивая округлости бедер и стройные ноги. Узкая талия, ккоторую утянули еще больше корсетом— результат диет и бесконечных упражнений, которые отец прописывал нам с детства, как лекарство. Мы ходили в его спортзалы, плавали в его бассейнах, занимались с его тренерами. Я думала, он заботится о нашем здоровье.

Теперь я поняла.

Он лепил из нас товар. Тренировал, откармливал или морил голодом — чтобы фигура была идеальной. Следил за осанкой — чтобы плечи расправлены, грудь вперёд, спина прямая. Заставлял улыбаться — чтобы зубы белые, а улыбка приветливая.

Он слепил из нас ресурс.

Актив, который можно продать подороже.

Накаченные ягодицы — всё те же тренировки в спортзалах. Плоский живот — диеты. Гладкая кожа — дорогие косметологи. Белые волосы — генетическая удача, которую он тоже, несомненно, просчитал, когда выбирал себе жену.

Женщины отступили на шаг, окинули меня взглядом. Довольные. Работу свою они сделали хорошо.

— Евгений Викторович будет доволен, — сказала одна.

— Спускайтесь вниз, гости уже приехали, — добавила вторая.

Я встала. Каблуки делали меня выше, но и более шаткой. Я чувствовала себя новорождённым жеребёнком на льду. Каждый шаг давался с трудом.

«Ты — кукла, — сказала я себе. — Ты — вещь. У вещей нет чувств. Соберись».

Но вещь внутри меня плакала. Тихо. Беззвучно. Как Даша той ночью.

Я спустилась вниз.

Лестница показалась бесконечной — ступенька за ступенькой, скрип за скрипом. С каждой ступенькой я приближалась к новой жизни. Той, которую выбрал для меня отец. Той, в которой у меня не будет права голоса.

Голоса доносились из гостиной. Мужские. Уверенные.

Я вышла в дверях и остановилась.

Отец сидел в своём любимом кресле — кожаном, массивном, которое всегда называл «троном». Он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, в руке — бокал с чем-то янтарным. Виски, наверное. В полдень. Он выглядел расслабленным. Довольным.

Напротив него, в кресле расположился мой будущий муж.

Маркус Робертович Королёв.

Я никогда не видела его раньше. Только слышала имя. Только знала возраст — тридцать. И то, что он из семьи владельцев сети отелей. И то, что Даша должна была стать его женой.

Теперь моя очередь.

Он сидел вальяжно — ноги широко расставлены, одна рука на подлокотнике, вторая — с бокалом. Чувствовал он себя наверняка как человек, которому дозволено всё. Потому что ему и правда было дозволено всё. Деньги, связи, фамилия — пропуск в мир, где нет слова «нельзя».

Он был широкоплечим. Темноволосым. Волосы коротко стрижены, но не по-армейски — стильно, с укладкой. На нём был тёмно-синий пиджак, под ним — простая белая футболка, обтягивающая накаченную грудь. Спортивный. Ухоженный. Дорогой.

И глаза. Чёрные. Глубокие.

Когда я появилась в дверях, они замолчали.

Маркус отставил бокал. Его взгляд — медленный, неторопливый, как у хищника, который оценивает добычу, — прошёлся по мне. От туфель, вверх по ногам, по бёдрам, по талии, по груди, которую корсет выставил напоказ, по шее, по лицу. Он не торопился. Он смаковал.

— Хороша, — сказал он.

Одним словом. С паузой после. Будто поставил оценку.

— Да, — отец кивнул, подавшись вперёд. Голос его был спокойным, даже будничным. — Девятнадцать лет. Немного эмоциональна, но, думаю, возраст. Девственница.

Я замерла.

Девственница.

Он сказал это, как будто обсуждал породу собаки или характеристики автомобиля. «Девственница» — не интимная деталь, не то, что принадлежит только мне. Просто пункт в техническом паспорте товара. Галочка. Преимущество. Ценообразующий фактор.

Маркус кивнул. Одобрительно.

— Подойди, — сказал он.

Голос у него оказался низким, бархатистым — таким, каким говорят по радио диджеи ночных эфиров. Приятным. И от этого ещё более страшным.

Я стояла в дверях, как вкопанная.

— Мирослава, подойди к Маркусу, — велел отец. В его голосе не было приказа — только лёгкое напоминание. «Ты же знаешь правила, Мира. Ты же умная девочка».

Я сглотнула.

Ком в горле был размером с теннисный мяч. Я сделала шаг. Второй. Туфли скользили по паркету. Платье шелестело. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Я подошла и встала перед ним.

В полутора метрах. Не ближе.

Маркус не вставал. Он сидел и смотрел на меня снизу вверх — но при этом у меня было чувство, что это он надо мной возвышается. Он снова окинул меня взглядом — медленно, от щиколоток до макушки. Оценил ноги. Остановился на груди, задержался, потом поднялся к лицу.

Я не смотрела на него.

Смотрела куда-то в стену за его спиной. На картину — старую, масляную, с охотничьей сценой. Лошади, собаки, всадники в красных мундирах. Я ненавидела эту картину с детства. Сейчас она казалась мне лучшим другом.

— Беру, — сказал Маркус.

Как вещь.

Как актив.

Как лошадь на аукционе.

Отец довольно кивнул, и я краем глаза заметила, как уголок его губ приподнялся в лёгкой, почти незаметной улыбке. Сделка состоялась.

— Садись, Мирослава, рядом, — распорядился отец, указав на кресло рядом с Маркусом.

Я села. Не рядом — в соседнее кресло. На безопасном расстоянии. Поджала ноги, поправила платье, которое задралось выше колена. Скрестила руки на груди — чтобы хоть как-то прикрыть декольте.

Маркус усмехнулся. Заметил.

— Мирослава, — сказал он, — посмотри на меня.

Я подняла глаза.

В упор.

Чёрные. Бездонные. В них читалось любопытство. И что-то ещё — что-то, отчего мне захотелось вжаться в кресло и исчезнуть.

— Красивая, — сказал он.

Я не повела и бровью.

Не улыбнулась. Не кивнула. Не поблагодарила. Сидела с каменным лицом, глядя на него, как на пустое место.

Он выдержал паузу. Ждал. Проверял.

— Ты говорить умеешь или будешь молчать? — спросил он с лёгкой усмешкой. Потом, не дожидаясь ответа, добавил: — Хотя. Молчаливость — даже плюс.

— Определённо, — вставил отец. В его голосе прозвучало удовлетворение. Будто он только что продал машину, а покупатель похвалил цвет кузова.

Я сидела между ними.

Между отцом, который продал меня. И мужчиной, который меня купил.

И чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, тяжёлое, опасное. То, что Даша, наверное, чувствовала, когда поняла, что выхода нет. То, что она не смогла вынести.

Но я вынесу.

Я не Даша.

Я не сломаюсь.

Я буду молчать. Буду кивать. Буду играть роль покорной невесты, которую от меня ждут. А потом — потом я найду способ выбраться. Или уничтожу их всех.

Отец поднял бокал.

— За помолвку, — сказал он.

Маркус подхватил тост. Они чокнулись. Янтарная жидкость плеснулась в бокалах.

Я не подняла свой бокал. Он стоял передо мной на столике — с невинным соком, который для меня приготовили. Я смотрела на него и думала: «Интересно, они уже подсыпали туда что-то или решат, что я слишком послушная для этого?»

— Мирослава, — отец бросил на меня быстрый взгляд. Предупреждающий.

Я взяла бокал. Поднесла к губам. Сделала глоток.

Сок был сладким. Приторным. Как вся эта ситуация.

Маркус смотрел на меня поверх своего бокала. И улыбался. Той улыбкой, которая не сулила ничего хорошего.

«Добро пожаловать в мою жизнь», — подумала я.

И допила сок до дна.

Они обсуждали свадьбу.

Как будто это был рядовой деловой проект. Как будто речь шла не о жизни двух людей, а о слиянии двух корпораций. Отец называл даты, Маркус кивал, иногда вставлял замечания — меньше гостей, больше охраны, ресторан уровня «премиум», никакой самодеятельности. Всё чётко. Всё по-деловому. Всё без души.

Я сидела в кресле, сжимая пустой бокал, и чувствовала себя экспонатом в музее восковых фигур. Живая, но не двигаюсь. Настоящая, но ненастоящая. Они говорили обо мне, но не со мной. Решали за меня, но не спрашивали.

И всё это время — каждую секунду, каждый миг — я чувствовала на себе его взгляд.

Маркус не смотрел на отца. Почти. Он делал вид, что участвует в разговоре, но его глаза то и дело возвращались ко мне. Жадно. Ощутимо. Липко.

Я старалась не думать об этом. Уставилась в одну точку на ковре — персидском, дорогом, с длинным ворсом, который отец привёз из какой-то командировки. Я пересчитала все узоры. Я запомнила каждую завитушку. Я готова была нарисовать этот ковёр по памяти, только бы не замечать, как он смотрит.

Но его взгляд был везде.

Я чувствовала его на своей шее — там, где пульсировала жилка. Чувствовала на ключицах — там, где платье открывало слишком много. Чувствовала на груди — там, где ткань обтягивала то, что я всю жизнь прятала. Он раздевал меня взглядом. Нет, не раздевал — сдирал одежду слой за слоем, как кожуру с мандарина. Медленно. С наслаждением. И я ничего не могла с этим сделать.

Боже.

Мне предстоит с ним…

Мысль оборвалась. Я не могла додумать её до конца. Слово «близость» в контексте этого человека казалось кощунством. Насилием над самим языком. Но оно висело в воздухе, тяжёлое и неизбежное, как грозовая туча перед ливнем.

Я сжала бокал так сильно, что пальцы побелели.

— Мирослава, — вдруг сказал он.

Я вздрогнула. Не смогла сдержаться. Он заметил — и на его губах заиграла лёгкая, самодовольная усмешка. Ему нравилось, что я его боюсь. Ему нравилось, что он может заставить меня вздрагивать одним своим голосом.

— До свадьбы ты поживёшь в моём доме, — сказал он. Буднично. Как о погоде.

Я подняла голову.

В шоке.

Сначала посмотрела на отца — может, он скажет, что это шутка? Может, он возразит? Может, во включится хоть какая-то искра родительской защиты?

Отец сидел в кресле, потягивая виски, и смотрел на меня с лёгким нетерпением — как на ребёнка, который медленно соображает.

Потом я перевела взгляд на Маркуса.

Он смотрел на меня в упор. Чёрные глаза блестели. В них читалось предвкушение.

— О, первая эмоция, — протянул он, откидываясь на спинку кресла. — Хорошо. Значит, умеешь выражать что-то кроме отстранённости. А я уж начал сомневаться, не куклу ли мне продают.

«Куклу», — хотела сказать я. — «Именно куклу. Только куклы обычно не дышат».

Но я промолчала.

Отец поставил бокал на столик. Звякнул лёд.

— Мирослава, сегодня соберёшь вещи и вечером переезжаешь, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Маркус прав. Вам нужно узнать друг друга до свадьбы. Притереться.

Притереться.

Как детали механизма. Как шестерёнки в часах.

Я сглотнула. Ком в горле стал размером с кулак. Маркус следил за мной — за каждым движением, за каждым вздохом. Ему нравилось смотреть, как я пытаюсь держать лицо. Ему нравилось видеть борьбу.

— Деньги на счёту будут к вечеру, Евгений, — сказал Маркус, не отводя от меня глаз.

— Отлично, — кивнул отец.

Отлично.

Ему отлично.

Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и не могла вымолвить ни слова. Они спокойно обсуждали то, что меня продали. Как мешок картошки. Как подержанную машину. «Деньги на счёту будут к вечеру» — это сколько же я стою? Интересно, отец торговался? Или согласился на первую цену?

Я посмотрела на отца. Он сидел с довольным лицом человека, который только что заключил выгодную сделку. Его дочь только что умерла. Его вторая дочь только что была продана. А он сидел и улыбался.

Я ненавидела его.

Так сильно, что у меня свело живот. Так сильно, что во рту появился привкус желчи. Я ненавидела его так, что готова была вскочить и закричать на весь дом. Или разрыдаться. Или разбить что-нибудь. Или всё сразу.

Но я сидела.

Молча.

Потому что поняла: крики и слёзы — это то, чего они ждут. Это то, что их забавляет. Это доказывает им, что я живая, а значит, ломать меня доставит им удовольствие.

Я не доставлю.