Гордячка для мажора

Но легче не становится. Вообще.

Выключаю воду, хватаю полотенце. Дрочу в душе как последний лузер, представляя девчонку из трейлерного парка.

Натягиваю джинсы прямо на мокрое тело. Футболку кое-как. Телефон вибрирует — опять Скарлетт.

«Милый, я скучаю. Приходи сегодня? Моей соседки нет.»

Читаю и думаю только об одном — а где эта гордячка? Что делает? С кем?

Стоп. Какого хрена я вообще об этом думаю? Мне-то что за дело?

Но мозг уже рисует картинки. Вот она идет где-то в своих вечных джинсах и толстовке. А вокруг — стая голодных кобелей, которые пялятся и облизываются. Готовы в любой момент...

Кулак сам собой врезается в стену. Костяшки вспыхивают болью. Хорошо. Отрезвляет.

***

Три часа ночи. Я в подвале, в импровизированном спортзале, который оборудовал еще на первом курсе. Бинты на руках уже красные — сбил кожу еще час назад. Но продолжаю молотить грушу.

Удар. Еще удар. Правой. Левой. Апперкот. Хук.

С каждым ударом пытаюсь выбить из головы ее образ. Бесполезно. Она там, въелась намертво.

Бью сильнее. Кровь с костяшек летит на пол, оставляя темные пятна. Боль хорошая. Правильная. Она заглушает пустоту...

Эта пустота... Она была всегда. С тех пор, как мама...

Нет. Не буду об этом думать.

Удар. Еще сильнее. Еще.

Мама оставила записку. Восемь слов.

И флакон из-под снотворного. Пустой.

А потом отец... Он как с цепи сорвался. Бухал, орал, лупил. В основном меня — я же старший.

Марку вообще не доставалось никогда. На маму не похож — весь в отца. А я...

"Ты — копия этой суки!" — орал отец, размахивая ремнем. "Такой же слабак! Такой же..."

УДАР!

Груша качается как маятник. Из разбитых костяшек хлещет кровь. Похуй.

***

Еду по ночному городу без цели. Музыка на полную — что-то тяжелое, с рваным ритмом. Range Rover жрет километры, а я просто давлю на газ.

Мимо проносятся огни. Красный, желтый, зеленый. Плевать. На спидометре уже под сотню, но хочется еще быстрее. Чтобы ветер выдул из головы все мысли. Чтобы остался только драйв.

У светофора замечаю знакомые лица. Алекс Ривера тащит за руку какую-то блондинку. Та упирается, пытается вырваться. Классика — напоил, теперь тащит к себе.

Обычно бы проехал мимо. Не мое дело. Но сегодня... Сегодня внутри все кипит, ищет выход. И этот мудак как раз подвернулся под руку.

Резко торможу. Шины визжат, оставляя черные следы на асфальте. Выскакиваю, хлопаю дверью.

— Эй, Ривера! Отпусти ее.

Он оборачивается. Глаза мутные, зрачки расширены. Не только бухой — еще и под чем-то.

— Монтгомери? Иди своей дорогой, не твое дело.

Смотрю на девушку. Хейли. Моя бывшая. Год встречались, пока не застал ее с Марком. В моей постели. Помню, как стоял в дверях, а они...

Неважно. Дело прошлое.

Но синяки на ее запястьях — это уже перебор.

— Сказал — отпусти.

— Да пошел ты! — Ривера дергает Хейли к себе. — Она моя девушка, что хочу, то и делаю.

Бью без предупреждения. Кулак встречается с его челюстью — чувствую, как что-то хрустит. Ривера отлетает к стене, Хейли вырывается.

— Сука! — он бросается на меня.

Уворачиваюсь, бью в солнечное сплетение. Он сгибается пополам. Добавляю коленом в лицо — кровь брызгает фонтаном.

Адреналин зашкаливает. Хочется бить еще и еще. Размазать эту рожу по асфальту. Но останавливаюсь — он уже валяется, держится за сломанный нос.

— В следующий раз подумай, прежде чем руки распускать.

Хейли дрожит рядом. Смотрит на меня.

— Спасибо, Джей... Может, поедем ко мне? Выпьем что-нибудь?

— Нет.

— Ты все еще злишься? Из-за Марка? Джей, это было ошибкой. Я была пьяная, он...

— Мне похуй, Хейли. Просто держись подальше от таких уродов.

Сажусь в машину, трогаюсь с места. В зеркале вижу, как она помогает Ривере подняться.

Телефон вибрирует. Картер.

«Вечеринка у Райанов. Будешь?»

Смотрю на разбитые костяшки. На кровь на рубашке — не вся моя.

«Может быть».

А может, и нет. Может, просто поеду домой и напьюсь в одиночестве. Как отец. Яблоко от яблони...

Нет. Не буду как он. Никогда.

Глава 9. Мамины долги

Эви

Телефон дребезжит на тумбочке, и я отвечаю, еще не открывая глаз.

— Эви... милая... — голос мамы дрожит на том конце.

Вот же... Опять эти слащавые интонации. Когда она в последний раз звонила просто так? Спросить, как учеба, как здоровье? Да никогда, блин.

— Мне нужна твоя помощь... — всхлип.

— Сколько?

— Семь тысяч...

Семь. Тысяч. Долларов.

Резко сажусь на кровати. Это же... это полгода вкалывания в «Розе». Полгода натянутых улыбок пьяным мужикам, которые лапают меня взглядом. Полгода адских шпилек, от которых ноги потом гудят так, что хочется их отрезать.

— Джош... он дал мне взаймы. Я думала, смогу вернуть, но...

— На что потратила?

— Операция нужна была... Боли страшные, а страховка не покрывает... Джош предложил помочь...

Ага, операция. Как же. Единственная операция, которая ей нужна — это вырезать из мозга зависимость от оксиконтина. Я ж не вчера родилась, знаю эти ее «операции».

— Когда вернуть надо?

— До среды. Если не верну...

Молчит. Дышит в трубку так, будто воздух кончается. Закрываю глаза. Вижу ее так ясно, будто стою рядом — сидит на продавленном стуле, пепельница переполнена, на столе россыпь таблеток...

— Я знаю, какая я мать... Знаю, что вечно подвожу тебя. Но ты же у меня умная... сильная...

О да, давай, дави на жалость. Это же твой коронный номер. И самое паршивое — он работает. Каждый раз работает, черт бы меня побрал.

— Буду через пару часов.

Бросаю трубку. Руки дрожат. Да что ж это такое? Почему я не могу просто сказать «нет, мама, разбирайся сама со своим дерьмом»? Почему каждый чертов раз лечу ее спасать?

На соседней кровати похрапывает Скарлетт. Ее жизнь — это шопинг на Родео-драйв, вечеринки в Малибу и парни на Феррари. А моя — это мать-наркоманка и долги местному уроду.

Одеваюсь в темноте. Из заначки достаю конверт. Три тысячи баксов — все, что удалось отложить. Смешно, да? Полгода пахать как лошадь ради трех жалких штук.

Автобус приходит пустой. Сажусь у окна, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За окном мелькают огни ночного города, потом все реже, реже... А потом начинаются те самые районы. Серые. Убогие. Безнадежные.

За окном проплывает спящий город. Сначала блестящие небоскребы, потом все хуже и хуже — обшарпанные дома, граффити на стенах, решетки на окнах. И наконец — трейлерный парк «Солнечная долина». Ха, какое название. Солнца тут не видели лет сто, а долина больше похожа на помойку.

Выхожу на остановке, и меня сразу окатывает вонью — мусор, моча, что-то протухшее. Домой, милый дом.

Наш трейлер — третий слева. Краска облупилась еще когда я в школу ходила, окна заклеены скотчем, на ступеньках валяются пустые бутылки. Над дверью висит табличка «Добро пожаловать» — я ее в десять лет повесила, думала, будет уютнее. Наивная дурочка.

Поднимаюсь по скрипучим ступенькам. Дверь открывается раньше, чем я успеваю постучать. Мама стоит на пороге, и у меня сердце сжимается. Господи, на кого она стала похожа... Волосы сальные, свисают сосульками. Лицо серое, под глазами мешки. Футболка в пятнах, джинсы держатся на честном слове.

— Эви! Ты приехала...

Она бросается обнимать меня, но я отстраняюсь. Не могу. Просто не могу чувствовать от нее запах немытого тела и дешевых сигарет.

Захожу внутрь. Тот же бардак. Горы посуды, бутылки, окурки везде. На столе — знакомая оранжевая баночка. Оксиконтин, как я и думала.

— Хотела прибраться... Знала же, что приедешь... — мама суетится, сметает окурки в мусорку, которая и так переполнена.

Я сажусь на диван. Пружины скрипят, обивка липкая от чего-то. Лучше не думать, от чего именно.

— На что ушли деньги? — спрашиваю прямо, глядя ей в глаза.

Она мнется, теребит край футболки. Взгляд бегает — по стенам, по полу, куда угодно, только не на меня.

— Я же сказала... операция...

— Мам. На что ушли деньги?

— Мне правда было больно... Спина, знаешь... А таблетки помогают...

Встаю. Внутри все кипит, но стараюсь говорить спокойно:

— Ты взяла семь штук у Джоша Рида, чтобы купить окси?

— Эви, милая...

— НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!

Сорвалось. Не хотела кричать, но...

Она плачет. Слезы текут по грязным щекам, оставляя дорожки.

— Джош сказал... до среды... Если не верну...

— Что он сказал?

Она всхлипывает, вытирает нос рукавом.

— Сказал, что мне конец...

БАМ! БАМ! БАМ!

Кулак колотит в дверь так, что весь трейлер трясется.

— СЬЮЗЕН! ОТКРЫВАЙ, СУКА!

Мама белеет. Вцепляется в меня ледяными пальцами.

— Это он... — шепчет она, вцепляясь в меня.

Мама тянет меня к ванной, но поздно. Дверь слетает с петель, и в трейлер вваливается Джош.

Здоровенный кабан — по-другому не скажешь. Бычья шея, руки как окорока, все в дурацких татуировках. Маленькие свиные глазки блестят, изо рта несет перегаром и чесноком.

— О, маленькая Эви... — он скалится, демонстрируя золотой зуб. — Выросла-то как...

Его взгляд ползет по мне. Липкий. Мерзкий. Хочется содрать с себя кожу.

— Семь тысяч. Дай мне три недели, — выпаливаю, стараясь не показывать страх.

— Три недели? — он смеется, и от этого звука хочется сбежать куда подальше. — Твоя мамаша уже два месяца кормит меня завтраками. Время вышло, детка.

— Я верну долг. Весь.

Он делает шаг ближе. Потом еще один. Теперь между нами меньше метра, и я чувствую его вонь — пот, дешевый одеколон и что-то прогорклое.

— Знаешь что... — он облизывает губы, и меня чуть не выворачивает. — Есть способ решить проблему. Ты же красивая девочка стала. Можем договориться... по-другому.

Его пальцы хватают меня за запястье. Грубо, больно. Кожа горит там, где он прикасается.

— Даже не думай, — цежу сквозь зубы, пытаясь вырвать руку.

— Тогда семь штук до среды. Или мамашке твоей крышка. А может, и тебе заодно. Несчастные случаи в трейлерных парках — обычное дело.

Он отпускает меня и уходит, напоследок пнув перевернутый стул. Я сползаю по стене на пол. Ноги не держат, сердце колотится где-то в горле.

— Малышка... — мама опускается рядом, пытается обнять.

— Не трогай меня.

Где взять семь тысяч долларов за три дня. Можно попросить аванс у Рэй... Нет, она не даст такую сумму. Можно взять дополнительные смены... Но даже если я буду работать круглосуточно, не наберу столько.

— Эви... есть еще кое-что... — мама мнется, не глядя на меня. — Брэдли присылал письма. Из тюрьмы. Я... я не отправляла твои ответы. И его письма тебе не отдавала. Прости...

Что?..

Она встает, роется в ящике стола. Достает стопку конвертов, перевязанных резинкой. Тюремные штампы, знакомый почерк. Пять писем от Брэдли, которые я никогда не видела.

Хватаю письма, разрываю первый конверт. Руки трясутся.

«Малявка, держись там. Знаю, тебе сейчас хреново, но ты самая сильная из нас. Всегда была...»

«С днем рождения, малявка. Жаль, не могу быть рядом. Береги себя. Люблю тебя...»

«Эви, почему не пишешь? Я волнуюсь...»

«Слышал, ты в Беркли поступила! Вот это да! Моя сестренка — студентка крутого универа. Горжусь тобой, мелкая...»

«Наверное, ты злишься на меня. Имеешь право. Я облажался по полной. Но знай — я вернусь, и мы все исправим. Обещаю...»

Слезы капают на бумагу, размывая чернила. Брэдли... Мой старший брат, который всегда меня защищал. Который научил драться, чтобы могла за себя постоять. Который забрал меня из этой помойки.

А теперь он в тюрьме из-за этого урода Рика Донована. И я даже писем ему не писала, потому что эта... эта тварь их не отправляла.

Поднимаюсь. Ноги ватные, но держусь. Надо что-то делать. Надо найти эти чертовы семь тысяч. И надо написать Брэдли. Сказать, что я его не бросила. Что просто не знала...

Джейден

Залипаю в мобилу в аудитории. Но в голове крутятся картинки из вчерашнего. Как она постанывала, тихо, едва слышно. Как выгибалась подо мной. Как её маленький язычок...

Член дёргается в джинсах, напоминая, что утренний стояк никуда не делся.

Дверь аудитории открывается, и в нос шибает приторными духами. Скарлетт. Сколько она на себя выливает этого дерьма?

Подходит ближе ко мне, склоняется над моим столом, выпячивая силиконовые сиськи прямо мне в лицо.

— Джейден, милый... Почему ты не отвечаешь на мои сообщения? — надувает губы. — Я всю ночь не могла уснуть, думала о тебе... Придёшь сегодня ко мне? Соседки не будет...

— Скарлетт.

— Да, милый?

— Свали нахуй, будь добра.

— На твой? — облизывается.

Ага, на мой.

— На мой тебе не предвидеться... так дай подумать... ни-ког-да.

Её лицо вытягивается. Рот открывается-закрывается.

— Что?

— Ты меня услышала.

Она резко разворачивается, и виляя бедрами уходит. Наконец-то. Ещё бы минута и я бы задохнулся.

В аудиторию вплывает Эви. Выглядит хреново — волосы торчат в разные стороны, под глазами круги, губу закусила до крови. Что с ней, чёрт возьми?

Растягиваю губы в ухмылке:

— Доброе утро, гордячка. Выглядишь... помятой.

Она смотрит сквозь меня. Ах так, значит? Ну ладно, посмотрим кто кого переупрямит.

— Эй, я с тобой разговариваю.

— Отвали, Монтгомери.

Голос хриплый. Кричала что ли всю ночь? Или плакала? Мысль о том, что она плакала, почему-то бесит ещё сильнее.

Наклоняюсь к ней через проход между партами.

— Опять строишь из себя ледышку? А вчера была такой горячей... Стонала, выгибалась... Помнишь?

Бинго. Щёки мгновенно заливает краской. Она дёргается, но я успеваю заметить кое-что ещё. На запястье — синяк. Свежий. В форме пальцев.

Что за хуйня? Кто-то её... тронул? Держал? Бил?

Внутри всё закипает. Кровь стучит в висках. Кто посмел? КТО, блядь, ПОСМЕЛ положить на неё руки?

— Кто это сделал?

Она инстинктивно прячет руки под стол. Но поздно — я уже всё видел.

— Не твоё дело.

— Моё. Отвечай — кто?

— С чего ты взял...

— Не тупи, Эви. Синяки свежие. Кто-то держал тебя. Крепко держал. Кто это был?

В этот момент Дэвидсон входит в аудиторию. Старый козёл окидывает нас неодобрительным взглядом.

— Садитесь на своё место, Монтгомери. Немедленно.

Поднимаюсь, но прежде чем отойти, наклоняюсь к её уху:

— Это не конец разговора. После пары жди меня.

Она вздрагивает от моего дыхания на её коже.

Весь оставшийся час я не слушаю Дэвидсона. Какая нахрен структура капитала, когда у меня в голове только одно — кто оставил эти синяки на её коже?

Это из-за денег? Влезла в долги? Взяла у кого-то не того?

Мысль о том, что какой-то ублюдок трогал её, заставляет сжимать кулаки до боли. Ногти впиваются в ладони. Хочется найти этого урода и переломать ему все кости. Медленно. С удовольствием.

— Мистер Монтгомери! — голос Дэвидсона выдёргивает из кровавых фантазий. — Может, поделитесь с нами своими соображениями о влиянии монетарной политики на экономический рост?

О чём, блядь, он вообще? Я последние полчаса думал только о том, как буду выбивать информацию из Эви.

— Спросите лучше мисс Грей. Она у нас эксперт по всем вопросам.

Эви поднимается. Выпрямляет спину, вздёргивает подбородок. И начинает вещать. Термины, формулы, графики... Я не слушаю. Я смотрю. Как двигаются её губы. Как она жестикулирует, забыв про синяки. Как загораются глаза, когда она говорит о том, что знает.

Умная. Чертовски умная. И гордая. И упрямая. И... моя?

Откуда эта мысль? С хуя ли она моя? Мы просто... что? Целовались? Я её лапал?

Это не делает её моей. Это вообще ничего не значит.

— Превосходно, мисс Грей! Вот как надо отвечать, Монтгомери. Учитесь.

— Какая умница наша мисс Грей... Интересно, чего ей это стоило? Может, профессору приходится доплачивать за хорошие оценки? Не деньгами, конечно...

Слова вырываются сами. Я даже не успеваю подумать. Просто... хочется задеть её. Вывести из себя. Заставить посмотреть на меня.

Карандаш в её руке ломается. Треск такой громкий, что несколько человек оборачиваются.

Она смотрит на меня. Наконец-то. И в её глазах столько боли, что мне становится хреново. Физически хреново.

Звонок. Эви срывается с места и несётся к выходу. Я бросаюсь за ней.

— Стой!

Настигаю её в коридоре. Хватаю за локоть, разворачиваю к себе. Она дёргается, пытается вырваться.

— Отпусти!

— Нет. Сначала поговорим.

— О чём? О том, какая я шлюха? Уже высказался на всю аудиторию!

— Я не это имел в виду...

— А что? Что ты имел в виду, Монтгомери? Что я сплю с профессорами за оценки?

— Заткнись.

Прижимаю её к стене. Она мелкая — макушка едва достаёт мне до подбородка. Но злости в ней на десятерых.

— Кто тебя трогал? Эти синяки... Я хочу имя. Сейчас.

— С чего ты взял, что имеешь право...

— Я помогу. Деньги, связи, что угодно. Только скажи, что происходит.

Она смотрит на меня долго. В её глазах мелькает что-то... надежда? Но тут же гаснет.

— Я не продаюсь, Монтгомери. Ни за оценки, ни за твою помощь. Ни за что.

— Я не предлагаю тебе продаться! Я хочу помочь, блядь! Почему ты такая упрямая?

— Почему ты такой навязчивый? Что тебе вообще от меня надо?

Хороший вопрос. Что мне от неё надо? Трахнуть и забыть?

— Просто... не нравится, когда тебя обижают.

Тупо звучит. Но, что ещё сказать без понятия.

— Я сама разберусь. Без твоей помощи. Без чьей-либо помощи. Ясно?

— Ясно.

Отпускаю её. Она тут же сматывается.

Глава 10. Метания

Багровые отметины на запястьях болят при каждом движении. Грёбаный Джош. Следы его пальцев – напоминание о долге. Семь тысяч долларов. До среды. Желудок скручивает узлом. Семь. Тысяч. Долларов. Где их взять? Откуда?

Падаю на кровать лицом в подушку, пружины издают жалобный стон. Под одеялом что-то твёрдое. Нащупываю плотный конверт кремового цвета. Дорогая бумага, идеально ровные края. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться как бешеное.

Внутри записка.

«Разберись со своими проблемами. Ничего не должна».

И деньги. Пятнадцать тысяч долларов. Идеально ровная стопка купюр. Пятнадцать грёбаных тысяч!

Волна жара прокатывается по телу, а затем накрывает холод. Как он посмел? Лучше бы по морде дал. Это не помощь, это... унижение. Подачка. Как бродячей собаке.

В голове всплывает его самодовольное лицо. Серые глаза. Тяжёлые руки, прижимающие меня к стене. Горячее дыхание на моих губах. Вкус виски. Поцелуй.

Черт.

Зажмуриваюсь. Между ног разливается предательское тепло.

Перестань думать о нём, Эви. Он тебе не пара. Он тебе не друг. Он вообще никто.

— Самовлюбленный ублюдок.

Подхожу к окну. Прикладываю лоб к холодному стеклу. Не помогает. В носу его запах. На коже фантомное ощущение его прикосновений. От закрытых глаз только хуже – все чувства обостряются.

Телефон вибрирует в кармане. Сообщение от мамы:

«Джош приходил. Передумал. Ждет всю сумму завтра».

Завтра? Твою мать. Это конец. Выбора нет.

Пятнадцать тысяч или... то, что ждёт за дверями VIP-комнат "Розы". Липкие взгляды, приторный одеколон, пьяные шепотки, жадные руки. Частные танцы. Особое внимание. Приватные комнаты, где музыка не заглушает звуков.

По коже бегут мурашки. Видела, как девчонки ломаются в этом клубе. Как гаснет свет в глазах. Как они превращаются в пустые куклы с натянутыми улыбками. Видела, как на следующий день они избегают зеркал.

И сама боюсь. До дрожи боюсь стать одной из них.

«Ничего не должна».

Какая наглая ложь. В этом мире за всё приходится платить. Деньгами. Телом. Душой.

До смены четыре часа. Нужно поспать. Восстановиться. Но сон не идёт. Мысли носятся в голове как стая одичавших собак, рвут на части. Хочу орать. Выть. Разбить голову о стену. Исчезнуть.

Только бы не видеть эти деньги. Не думать о нём.

Продаться разом или по частям? Сохранить иллюзию свободы или...

Вскакиваю с кровати. Сердце колотится так, что в ушах звенит. Должен быть другой выход! Листаю контакты в телефоне. Рэй... Алекс... Может взять ещё одну подработку? Ночное кафе? Уборка офисов? Мойка посуды?

Всё бессмысленно. Семь тысяч за один день – это за гранью возможного.

Ненавижу его за то, что поставил перед таким выбором. За то, что его деньги дают ложную надежду, иллюзию лёгкого выхода.

Ненавижу себя за то, что готова их взять. За то, что чувствую к нему что-то кроме отвращения. За то, что с болезненным наслаждением вспоминаю вкус его губ.

И за то, что эти воспоминания заставляют низ живота пульсировать от возбуждения.

***

Конверт с деньгами жжёт руку. За этой дверью – он. Источник всех проблем и самых запретных желаний. Набираю воздуха, но лёгкие будто сдавлены тисками. Костяшки пальцев касаются двери. Что я здесь делаю? Зачем пришла?

Дверь распахивается так резко, что чуть не отлетаю назад.

Джейден стоит на пороге полуголый, с полотенцем на плече. Капли воды стекают по рельефному торсу, сбегают вниз по кубикам пресса, исчезают под кромкой спортивных штанов. А под ними, очевидно, ничего нет. В нос бьёт запах мятного геля для душа.

Взгляд цепляется за багровый синяк на рёбрах. Огромный. Кто его так? Почему меня это волнует?

Фокус, Эви. Ты здесь не за этим.

— Нравится вид, гордячка? — выдёргивает из ступора.

Поднимаю глаза. Ошибка. Его взгляд прожигает насквозь, выметает все мысли. Долг, мать, Джош – всё растворяется. Остаётся только он. Здесь. Сейчас.

Молча протягиваю конверт, не выдерживая этого взгляда. Между ног пульсирует. Предательское тело. Сжимаю челюсти.

— Заходи, — он отступает в сторону.

Не просьба. Приказ. Переступаю порог. Колени дрожат. Комната дышит дороговизной и той же сдержанной мужественностью – минимализм, новейшая техника, едва уловимый запах парфюма.

Щелчок замка. Мы одни. В его комнате. И он почти голый. От этой мысли внутри всё плавится.

— Это твои деньги. Я не могу их принять, — еле выдавливаю из себя слова.

— А я не могу смотреть, как ты делаешь глупость, — он подходит ближе, касается пальцами моего подбородка.

От прикосновения по коже бегут мурашки. Его близость опьяняет. Веду борьбу с желанием прижаться к нему.

— Мне не нужна жалость, — вкладываю в слова всю злость.

— Жалость? — насмешливо выгибает бровь. — Я предлагаю решение проблемы. Принять помощь – не унижение.

Взгляд против воли опускается на его губы. Пухлые, влажные. Внутри всё сжимается в тугой узел.

Он делает ещё шаг. Дистанция минимальна. Соски твердеют, упираясь в ткань толстовки. Лишь бы не заметил.

— Ты и есть моя единственная проблема, — слова вырываются сами. И только сейчас понимаю, насколько они правдивы.