Плач богов в чертогах сирени 3 Книга трилогии " Мир спасёт любовь

Ле́о закрыл глаза и позволил всему своему отчаянию, всей чёрной пустоте, оставшейся после ухода Ле́ры, хлынуть наружу. Он не проецировал это на Тоску́ — просто выставил напоказ. От него волнами расходилась абсолютная, бездонная потеря. Тоска́ замерла, отвернулась от лёгкой закуски и потянулась к неожиданному пиршеству.

Щупальце тени коснулось груди Ле́о. Сире́невое сердце Ле́ры встрепенулось. Оно пропустило отчаяние сквозь себя и выплеснуло обратно горем, которое помнит любовь. Тёмная волна окрасилась сиреневыми искрами.

Для Тоски́ это оказалось ядом. Она затрепетала, сжалась и отползла, растворяясь в тенях.

Плюх сидел на земле, тяжело дыша. Его чёрные глаза смотрели на Ле́о с немым потрясением. Потом он чихнул, и из клюва выкатилось целое, сияющее мягким золотом яйцо-образ: тёплый, пушистый шар, внутри которого тикал надёжный механизм. Чувство: безграничное доверие.

Ле́о опустился на колени. Плюх нерешительно подошёл и ткнулся клювом в его руку, а затем деловито залез в потрёпанную охотничью сумку на плече Ле́о.

— Назову тебя Плюх, — устало произнёс Ле́о.

Плюх одобрительно крякнул.

Аэ́лиос коснулся плеча Ле́о, выпустив образ потушенного, но тёплого очага. Сочувствие. Уважение.

Они двинулись дальше. Но не успели сделать и сотни шагов, как земля затряслась.

Из-за гигантского цветка вышел Лев — Го́рный Исполи́н. Шкура цвета застывшей лавы, саблевидные клыки, глаза, горящие жёлтым пламенем. Он вдохнул, и из путников потянулись тонкие нити страха. Лев вдыхал их, как аромат.

Камене́ющий Лев. Пожиратель страха.

Ле́о, глядя в эти жёлтые огни, понял: страх нельзя победить, пока ты его кормишь. С ним можно договориться.

— Хочешь есть? — тихо сказал Ле́о, выступая вперёд. — Так ешь, но всё сразу.

Он собрал в кулак весь свой страх за Ле́ру — не абстрактный, а острый, как игла, — и мысленно вылепил из него шар. Предложил, как плату за проход.

Лев остановился. Потянулся мордой к невидимому шару и втянул его. Потом пошатнулся, из глаз повалил серый дым.

— Какое… пересо́ленное! — прогремел в сознании обиженный каменный голос. — С нотами безысходности! Где лёгкий ужас неожиданности?

— Извини, — нашёлся Ле́о. — Другого нет.

Лев фыркнул.

— Несъедобно! Но… насыщает. Вы идёте к О́гненной Горе́. Там страх старый, выдержанный. Я пойду с вами. На дегустацию. А если попадётся некачественное… я буду охранять.

Так к их компании присоединился Камене́ющий Лев, гурман страха, решивший идти в качестве критика и выборочного охранника.

ГЛАВА 9. СТЕНА́ ПОТЕ́РЯННЫХ СНОВ И СИ́РИН

Вскоре тропа привела их к гигантской, полупрозрачной стене из застывшего света. Внутри неё, как в ячейках улья, клубились архетипи́ческие сны: о полёте без крыльев, о реке, текущей вспять, о дереве с корнями в звёздах. Воздух вибрировал от миллиона несбывшихся мелодий.

У подножия сидела Женщина-Пти́ца. Нижняя часть — тело лебедя из перламу́тра и туманного шёлка, верхняя — женщина с лицом строгой красоты. Одно крыло расправлено, другое сковано ядовито-фиолетовыми кристаллами, пульсирующими болью. Рядом валялась жео́да, из которой, видимо, выросли эти кристаллы.

Из глаз Си́рин капали тяжёлые слёзы, застывающие в печальные колокольчики. Она пыталась когтем отколоть кристаллы, но безуспешно.

— Опять эта мерзкая рябь на пятом резона́нсе! — её голос прозвучал в сознании всех троих (и даже Плюх высунул нос из сумки). Голос походил на звук лопнувшей струны арфы, смешанный со свистом горного ветра. — Как можно петь «Песнь Возрожде́ния Рассве́та», когда этот проклятый диссона́нс режет слух?! Я должна поправить стену! Должна! А эта… эта чешуя на крыле!

Аэ́лиос подошёл первым, коснулся её плеча, выпустив образ сострадания.

Си́рин отпрянула, её ментальный голос зазвенел высокомерием и болью:

— Не трогай! Ты… земное, копытное! Что ты понимаешь в гармонии световых волн?!

Тут вперёд вышел Ле́о. Он посмотрел на кристаллы как на инженерную проблему.

— Они растут из жео́ды. Вы пытались удалить ростки, а не корень.

— Корень?! — Си́рин зашипела. — Это же «Слёзы Забве́ния»! Они растут на разрывах между сном и явью! Их нельзя вырвать! Они… они вплетены в саму ноту моего существа!

Лев фыркнул:

— Страх испортить идеальную песню. С послевку́сием тщеславия.

— Замолчи, ты… ходячий карьер! — огрызнулась Си́рин, но её голос дрогнул. Лев, как ни странно, попал в точку.

Из сумки вылез Плюх, подошёл к жео́де и чихнул на кристалл. Тот на миг потускнел. Кристаллы питались сложными эмоциями — болью, гордыней, тщеславием. Простая брезгливость Плюха оказалась для них ана́фемой.

— Надо отравить корень чем-то противоположным, — сказал Ле́о. — Ты можешь извлечь ноту, которая ничего не значит? Просто звук?

Си́рин смотрела на него как на безумца. Потом вспомнила:

— Есть «Пуста́я Кви́нта». Интерва́л. Ни печали, ни радости. Просто математика звука.

— Спой её. На жео́ду.

Собрав волю, Си́рин закрыла глаза и издала пустую, вибрирующую ноту. Звук, лишённый чувства, ударил по жео́де. Кристаллы задрожали — им нечем стало питаться.

— Теперь! — крикнул Ле́о.

Аэ́лиос подскочил и ударил копытом по жео́де с грубой физической силой. Она раскололась, и кристаллы на крыле Си́рин осыпались безвредной пылью.

Си́рин взметнула оба крыла. Она издала пробный звук — чистый, ясный перелив.

— Вы исправили диссона́нс, — она склонила голову в птичьем поклоне. — Я знаю, куда вы идёте. Дорогу охраняют Йе́ти Безмо́лвия. Моя песня может усмирить их. Позвольте идти с вами.

Ле́о кивнул. Команда обрела музыканта.

ГЛАВА 10. РЕКА́ ВРЕ́МЕНИ, ТЕКУ́ЩАЯ ВСПЯТЬ, И АНДА́Р

За Пою́щими Утёсами мир снова переменился. Они вышли на каменистое плато, где тишина стояла, как в комнате, обитой войлоком. Посреди плато текла река — жидкая серебристая плёнка, текущая не вперёд, а назад, к далёким истокам. На её поверхности плавали отвергнутые возможности, невысказанные слова.

Перейти её вброд не представлялось возможным. Моста не было.

На том берегу, на плоском камне, сидело существо. Анда́р. Кожа цвета тёмного мха и длинные волосы, словно ночное небо, глаза — две медленно вращающиеся спирали. Взгляд его не оценивал — он принимал, как зеркало.

Он смотрел.

Аэ́лиос замер, Си́рин насторожилась, Лев принюхался:

— Пустота с наполнением. Как ва́куум, в котором рождаются звёзды.

Плюх выпустил яйцо-вопрос.

Ле́о подошёл к краю реки.

— Мы ищем путь к О́гненной Горе́.

Анда́р поднял руку и провёл ею над рекой. Серебристая плёнка вздыбилась, образовав зеркальную стену. В ней отразилась суть каждого: у Аэ́лиоса — два переплетающихся кольца, у Си́рин — звуковая волна с затухающим пиком, у Льва — чёрные камни с лучом света, у Плюха — хаотичное облачко, у Ле́о — трещиноватый сире́невый кристалл с алой точкой внутри.

«ВЫ И́ЩЕТЕ ЯЙЦО́. ЧТО́БЫ ВЗЯТЬ. ВЗЯТЬ — ЗНА́ЧИТ ОТДЕЛИ́ТЬ ОТ ЦЕ́ЛОГО. ВЫ УВЕ́РЕНЫ, ЧТО ОНО́ — ОТДЕ́ЛЬНО?»

Вопрос повис в воздухе.

Аэ́лиос первым шагнул вперёд, коснувшись сердца: он готов не выбирать между двумя природами, а найти точку, где они едины. Си́рин пропела ноту смирения. Лев тяжко вздохнул: если это состояние включает страх перед небытием — он согласен исследовать. Плюх просто ткнул клювом в своё отражение, и облачко рассыпалось, обняв его.

Все взгляды устремились на Ле́о.

Он вспомнил Ле́ру. Как потерю. Как часть себя, без которой он расколот. Подошёл к краю реки, глядя в спирали Анда́ра.

— Я не готов принять всё, — честно сказал Ле́о. — Но я готов принять, что для исцеления её мне нужно исцелить нас. И что для этого, может быть, мне придётся перестать быть просто «Ле́о». Стать чем-то бо́льшим. И меньшим одновременно.

Анда́р смотрел долго. Потом кивнул.

Он снова провёл рукой над рекой. Зеркальная стена рухнула. Река остановилась, а затем её течение развернулось — потекла вперёд, к будущему, унося тени отвергнутых возможностей.

На месте Анда́ра остался лишь плоский камень. На другом берегу возник мост из переплетающихся корней света.

«ПРОЙДИ́ТЕ. ТЕПЕ́РЬ ВЫ ИДЁТЕ НЕ ЗА ЯЙЦО́М. ВЫ ИДЁТЕ К НЕМУ́, ЧТО́БЫ УЗНА́ТЬ, ЧТО ОНО́ УЖЕ́ В ВАС», — прозвучал затухающий голос.

Они перешли мост. За ним начинался последний подъём к подножию Вулка́на Позна́ний, откуда доносился глухой, мерный гул. Йе́ти Безмо́лвия ждали на заснеженных склонах.

В Ле́о что-то изменилось. Он шёл без груза отчаянной цели — с тихой решимостью ученика, идущего на последний экзамен. Его спутники — странные, нелепые, прекрасные — стали частью этого пути. Частью его самого.

ГЛАВА 11. СНЕГА́ БЕЗМО́ЛВИЯ И ВОЗВРАЩЕ́НИЕ

На склонах вулкана начинался ледяной мир. От белого-белого снега слезились глаза. Он поглощал звук. Шаг Ле́о, дыхание Льва, лёгкий перезвон крыльев Си́рин — всё тонуло в ватной тишине. Это — Снега́ Безмо́лвия, охранявшие подступы к жерлу.

Из-за ледяных скал выступили Йе́ти. Высокие, прямые, с прозрачно-серой шерстью. Их лица оставались гладкими, без глаз и ртов. Они тихо стояли, преграждая путь, и от них расходились волны мёртвой тишины.

Когда один из них двинулся навстречу, Ле́о почувствовал, как из головы поплыли воспоминания. Сначала яркие: смех Ле́ры, вкус её любимого чая. Потом они стали бледнеть, стираться, как рисунки на песке под дождём. Йе́ти не атаковали тело — они стирали память.

Аэ́лиос замотал головой, пытаясь удержать образ своей сути. Си́рин бессильно захлопала крыльями — её песня рождалась из памяти о гармонии, а память таяла. Лев рычал, но в рыке уже не было ярости — он забывал, чего хотел.

— Си́рин! — с усилием выкрикнул Ле́о, чувствуя, как имя Ле́ры уплывает. — Спой им то, что они забыли!

Си́рин, дрожа, уставилась на белые фигуры. Что можно спеть тем, кто забыл всё? Её гордый ум, лишённый памяти о мастерстве, нашёл ответ не в высоком искусстве, а в простом.

Она закрыла глаза и запела колыбельную. Простую, древнюю, из трёх нот. Песню, которую могла напеть любая мать любому ребёнку. Звук тепла, безопасности, того, что было до того, как нужно стало помнить.

Её голос пробил тишину. Йе́ти остановились. Их пустые лица повернулись к источнику звука. Изнутри прозрачных тел что-то дрогнуло.

На гладкой щеке ближайшего Йе́ти появилась трещина — словно морщинка. А из-под неё проступил слабый оттенок синего, как небо в день, который никто не помнит.

Йе́ти застыли, слушая. Они не пропустят, но и не нападут. Им стало достаточно этого зова из глубокого прошлого.

— Идите, — пропела Си́рин. — Пока я пою.

Ле́о, Аэ́лиос и Лев осторожно прошли мимо замерших великанов. Память возвращалась тёплой волной. Образ Ле́ры снова стал ясным.

Они оставили Си́рин петь свою бесконечную колыбельную и двинулись к жерлу. Гул становился громче. Воздух пах пылью и горячим камнем. Из разлома в вершине лилось оранжево-золотое зарево.

На последнем уступе, перед пропастью, их ждал Орёл. Огромный, с перьями из живого пламени. Две головы — одна с глазами-пещерами, другая с глазами-звёздами. А над ними парил призрак третьей головы, почти невидимый.

У его лап, в гнезде из молний и солнечных лучей, лежало Яйцо́. Гладкое, цвета тёплого перламу́тра, с мягким внутренним свечением.

«ВЫ ПРОШЛИ́ ПУТЬ. ВЫ НЕ ВЗЯ́ЛИ СИ́ЛОЙ, НЕ ОБМАНУ́ЛИ. ВЫ ПО́НЯЛИ. НО ПОНИМА́НИЯ МА́ЛО. ТРЕ́ТЬЯ ГОЛОВА́ — ГОЛОВА́ НАСТОЯ́ЩЕГО. ОНА́ ВИ́ДИТ НЕ „ЧТО“ И „ПОЧЕМУ́“. ОНА́ ВИ́ДИТ „ДЛЯ КОГО́“. ДЛЯ КОГО́ ТЫ ХО́ЧЕШЬ Э́ТО ЯЙЦО́, СУЩЕСТВО́ ИЗ ДАЛЁКОГО „ПОТО́М“?»

Ле́о подошёл к краю. Он думал не о мирах, не о победе над Те́нью. Он думал об одном человеке. О её глазах, полных боли. О её улыбке, которая была дороже любого сокровища.

— Для неё, — тихо сказал Ле́о. — Чтобы исцелить её боль. Чтобы она снова могла просто быть. Быть счастливой. И свободной.

Призрак третьей головы вспыхнул, стал плотным, реальным. Голова из чистого, ясного света посмотрела на Ле́о.

«ТОГДА́ ВОЗЬМИ́. НЕ РУКА́МИ. СЕ́РДЦЕМ. ПОСМОТРИ́ НА НЕГО́ И ПО́МНИ О НЕЙ».

Ле́о посмотрел на Яйцо́. Он представил порядок, целостность, покой, который в нём жил. Он подумал о Ле́ре, об их сломанной связи.

И Яйцо́ отпечаталось в сире́невом кристалле его сердца. Теперь рядом с алой точкой любви к Ле́ре пульсировал маленький, тёплый, перламу́тровый свет — оттиск целостности, паттерн мира до разломов.

«ТЫ НЕ НАШЁЛ ОТВЕ́Т. ТЫ СТАЛ ИМ. ТЕПЕ́РЬ ИДИ́. И ПО́МНИ: ТО, ЧТО И́ЩУТ В НАЧА́ЛЕ МИ́РА, НАХО́ДЯТ ТО́ЛЬКО В КОНЦЕ́ СЕБЯ́ САМОГО́».

Пространство закачалось. Огненная гора, Орёл, свет — всё поплыло. Их вытягивало назад, через снега (где Си́рин, увидев это, оборвала песню и бросилась за ними), через реку, через лес…

Толчок. Ле́о очутился на каменном уступе в горах Кавказа, откуда начал падение. Ночь. Холодный ветер. Знакомые звёзды.

В груди, рядом с болью, жил тихий, тёплый свет.

Путешествие в Лему́рию завершилось. Главная битва ждала ещё впереди.

ГЛАВА 12. ВОЗВРАЩЕ́НИЕ С ПРИ́ДАНЫМ

Тишина в долине Дави́да стала иного рода. Не пустой, а выжидающей — как затишье между раскатами грома. Ле́о стоял на том же уступе, где неделю назад слушал сказку Жо́у об Орле. В груди, под рёбрами, горели два светоча: один — сире́невый, сколотый, но живой, пульсирующий тоской; другой — новый, тихий, тёплый, как перламу́тровое яйцо, впечатанное прямо в сердцевину первого. Он не нашёл артефакт. Он стал его носителем.

А ещё у него в сумке что-то крякало. И ворчало.

«— До чего же примитивная вибрация этого мира! Сплошной низкочастотный гул нерешённых проблем. И запах! Пахнет страхом второсортного качества — бытовым, липким, без намёка на философскую глубину!»

Голос в голове звучал скрипуче, надменно и раздражённо. Он принадлежал не дракону Лориэ́нсу, который всё ещё спал в браслете, а кому-то другому. Ле́о вздохнул и стянул с плеча потрёпанную походную сумку. Из-под клапана высунулся утиный клюв, а следом — пара чёрных бусинок-глаз. Плюх издал короткое, вопросительное «кря?» и выпустил маленькое, почти невидимое ментальное яйцо: образ усталого, но довольного собой путешественника.

— Ладно, вылезай, — сказал Ле́о, ставя сумку на камень.

Плюх выкатился пушистым комочком, отряхнулся, чихнул — выпустив крошечное, пахнущее пылью яйцо-«апчхи́!» — и тут же уставился на Ле́о, ожидая указаний.

Но сумка затрепетала снова. Из её глубины, с таким видом, будто он выходит не из походного мешка, а из парадных врат собственного дворца, появился Лев. Вернее, то, что от него осталось. Размером с мелкого кота, но сложением — всё тот же саблезубый исполин в миниатюре. Его шкура отливала цветом тёмного гранита и застывшей лавы, а взгляд жёлтых глаз полнился несоразмерной, вселенской обидой.

«— И куда ты нас приволок, двухмерное существо? Это что, точка назначения? Каменюки и ветер? Где вулканы? Где Йе́ти, чей страх имел вкус древнего льда? Где хоть что-нибудь, достойное моего…» — он запнулся, оглядывая свои теперь размером с кошачьи лапы, — «…моего текущего пищеварительного интереса?»

— Это дом, — просто сказал Ле́о. — Пока что. А ты, если хочешь есть, ищи свой страх сам. И потише. Здесь свои порядки.

«— Поря́дки?!» — мысленно взревел лев, но звук вышел лишь низким, кошачьим ворчанием. — «Я — Грон! Пожиратель Первозда́нного У́жаса! Меня не интересуют „порядки“ скучных, застывших миров!»

— Грон? — переспросил Ле́о, подняв бровь. — Серьёзно?

«— Это не имя! Это — констатация факта! Гро-о-он! Звук обвала, предшествующий тишине!» — мини-лев топнул лапой, но это выглядело скорее комично.

Плюх, наблюдая за этой тирадой, склонил голову набок и выпустил новое яйцо: образ надувшегося воздушного шарика, который вот-вот лопнет со смешным писком. Чувство: забава и лёгкое презрение.

Грон повернул к утконо́су свою могучую, но маленькую голову. «— А ты чего ухмыляешься, мешок с примитивными нейронами? Твои мысли пахнут болотной тиной и недоразвитостью!»

Плюх не обиделся. Он фыркнул и выпустил прямо в морду Гро́ну самое простое и оскорбительное из того, что мог: яйцо с чистым, концентрированным запахом испуганного зайца. Для гурмана ужасов это выглядело как предложение глотка воды тому, кто жаждет старого вина. Грон попятился, фыркая от отвращения.

«— Фу! Дешёвка! Пошлятина! Убери свою ментальную дрянь!»

Ле́о, наблюдая за этим диалогом глухих, почувствовал, как впервые за долгое время уголки его губ сами собой потянулись вверх. Не до смеха, нет. До чего-то вроде изумлённой улыбки. Вот оно. Возвращаюсь из путешествия к истоку мироздания с утконосом-эмпатом и львом-гурманом размером с кошку. Логично.

— Хватит, — сказал он, но уже без прежней горечи в голосе. — Оба. Вы теперь здесь. Значит, есть причина. Ведём себя прилично.

Он взвалил сумку на плечо — Плюх тут же юркнул обратно, найдя её самым безопасным местом, — а Грон, ворча, пошёл за ним, высоко неся свою уменьшенную, но гордую голову.

Дом Дави́да встретил их запахом дымка и сушёных трав. В очаге тлели угли. Дави́д сидел за столом и что-то мастерил. Его взгляд скользнул по Ле́о, задержался на сумке, откуда торчал клюв, и на существе цвета камня, с достоинством восседавшем на пороге.

— Вернулся, — констатировал Дави́д, откладывая нож. — И не один, я смотрю.

— Не один, — кивнул Ле́о. Он снял сумку, и Плюх, почуяв запах еды, вылез окончательно, усевшись у ног хозяина и внимательно наблюдая за Дави́дом круглыми глазами.

«— Хранитель Равнове́сия, — мысленно провозгласил Грон, изучая Дави́да. — Пахнет старым долгом и замороженным выбором. Скучно. Но… фундаментально. В его страхе есть структура. Интересно».

— Это Плюх, — представил Ле́о, указывая на утконо́са. — Он… чувствует всё. Говорит образами. А это… Грон. Он был больше. Гораздо больше. Съел не тот страх.

«— Я ничего не „съел“! Я… дегустировал! А потом пространство безвкусно схлопнулось!» — возмутился Грон, но для Дави́да это прозвучало как недовольное мурлыканье.

Дави́д медленно кивнул, как будто в его жизни появление говорящего утконо́са и мыслящего мини-льва являлось рядовым событием.

— Лему́рия? — спросил он только.

— Да, — ответил Ле́о. — Я нашёл не то, что искал. Я нашёл… понимание. Оно теперь здесь. — Он приложил руку к груди.

В этот момент браслет на его запястье — с дремлющим духом Небесного дракона Лориэ́нса — дрогнул. Тусклое золото жилок вспыхнуло на миг. Раздался голос, звучащий как скрежет чешуи о скалы, полный сонного высокомерия:

«— Кх-кх… Что за низкосортный резонанс? Паттерн прото-бытия? И… фу, какая-то каменно-тревожная вибрация. Ты куда это нас занёс, носитель? В музей примитивных архети́пов?»

Ле́о потёр переносицу. Лориэ́нс пробудился. Теперь у него наличествовал полный набор: вредный древний дух в браслете и вредный древний лев на полу. Они друг друга стоили.

Грон насторожил уши, повернувшись к браслету. «— А это что ещё за побрякушка с позавчерашним эхом? Древний дух, заточённый в безделушке? Ха! Потерпи поражение с достоинством, товарищ по несчастью!»

«— Молчи, окаменевшая крошка! — зашипел голос Лориэ́нса из браслета. — Я носил на рогах созвездия, когда твои предки являлись лишь смутным страхом в подкорке первых рептилий!»

«— О, как звонко для того, кто теперь служит брелком! Я, по крайней мере, цел и свободно передвигаюсь! Пусть и в этом… унизительном формате».

Плюх, слушая этот мысленный спор двух монументов самолюбия, сел на задние лапки и выпустил в воздух сложное составное яйцо: образ двух петухов, которые пытаются драться, но оба привязаны за лапы к разным колышкам. Чувство: смешно и немного грустно.

Ле́о поймал этот образ и не удержался — хриплый, короткий смешок вырвался у него наружу. Дави́д посмотрел на него, и в глазах хранителя мелькнуло что-то вроде облегчения. Это вышел не смех счастья, а скорее смех признания абсурда. В самой гуще конца света — склочный дракон-браслет и лев-кошка, помешанный на кулинарии страха.

— Ладно, — вмешался Ле́о, перебивая мысленный спор. — Знакомьтесь. Лориэ́нс Великолепный — Небесный дракон и дух браслета. Грон, бывший пожиратель страхов, теперь — кот-критик. Вы можете соперничать, можете презирать друг друга. Но вы оба здесь, со мной. Значит, вы часть этого теперь. Привыкайте.

Он повернулся к Дави́ду, и его лицо снова стало серьёзным, но уже без той щемящей пустоты, что терзала его раньше.

— Жо́у прав. Лес горит. Люди теряют себя. Серый дождь идёт. Нужна помощь. Не сила. Не яйцо. Понимание. То, что я принёс. И, кажется, команда для его доставки.

Ле́о обвёл взглядом странное собрание: утконо́са-детектора, льва-критика, дракона-задиру в браслете и себя — человека с двойным сердцем. Всё это походило на сюрреалистичный цирковой поход. И всё же… возможно, именно такой абсурд и нужен, чтобы противостоять безумию мира.

Дави́д долго смотрел на него. Потом медленно, твёрдо кивнул.

— Тогда пора собираться. — Он взглянул на Гро́на и на сумку, из которой снова выглядывал Плюх. — И, видимо, собираться придётся… со всем багажом.

«— Багаж?! Я — не багаж! Я — независимый эксперт!» — возмутился Грон.

«— Тише там, фундаментальный шум, — проворчал Лориэ́нс. — Мне спать мешаешь».

В этот момент дверь с душераздирающим скрипом распахнулась, и в комнату ворвался енот Жо́у — взъерошенный, с прилипшим к уху ореховым листом.

— Ой-ой-ой, не смотрите! — затараторил он, спотыкаясь о высокий порог. — Ле́о, Дави́д, это не то, что вы подумали! Я не вор! Я — спасатель! Ну, или почти… Скорее, курьер экстренной доставки!

Ле́о медленно приподнял бровь.

— Ты что, опять нашёл забродившую грушу? Или тебя медведица поколотила за попытку стащить мёд?

— Какие груши?! Какие медведицы?! — возмутился Жо́у, отряхивая листовой опад и аккуратно подталкивая вперёд маленькую девочку лет семи. — Вот! Знакомьтесь! Али́на!

Дави́д медленно поднялся во весь рост.

— Что случилось, Жо́у? Говори по порядку.

Али́на. История скрипки

Енот, переминаясь с лапы на лапу, начал рассказ:

— Раньше всё шло по-человечески! Люди гуляли, грибы собирали, под гитару песни орали. А теперь… — он вздохнул так, что затряслись усы. — Вчера, представляешь, двое мужиков, как звери, подрались из-за куска колбасы! Один другому шапку порвал, второй ему в ответ банку солёных огурцов об башку разбил! А потом, как сговорились, взяли да подожгли молодую ёлочку. Просто так, для веселья!

Али́на, молчавшая до этого, тихо добавила, глядя в пол:

— Это была очень красивая ёлка… Папа всегда водил нас к ней под Новый год.

Она замолчала, а потом прошептала ещё тише:

— А моя мама… она стала злой. После того дождя.

— Какого дождя? — насторожился Ле́о, присаживаясь перед девочкой на корточки.

— Странного, — Али́на поёжилась, обняв себя за плечи. — Он был не мокрый… а как пепел. Серая пыль. Мама пришла домой вся в этой пыли, и глаза у неё стали… пустые. Она кричала на папу. Говорила, что он слишком громко дышит и скрипит зубами во сне. Потом взяла и выкинула наш телевизор в окно. А потом… — голос девочки задрожал, — …мою скрипку. Просто подняла и швырнула об стену.

— Скрипку?! — ахнул Жо́у, схватившись за голову. — Да это же военное преступление против искусства и детства!

— А потом мы пошли в лес, — продолжила Али́на, глотая слёзы. — Мама сказала: «Здесь тихо. Здесь нет этих противных звуков». Она села под большой сосной и… затихла. Совсем. Смотрела в одну точку. Я долго ждала, а потом… убежала. И встретила его.

Загадка обгоревшего пня

Позже, уже на привале, пока Жо́у копался в своих бесчисленных котомках, Али́на наткнулась на обгоревший пень. Кора слезла, и на светлой древесине, будто шрам, читались выжженные буквы. Не все. «В… Р…».