Плач богов в чертогах сирени 3 Книга трилогии " Мир спасёт любовь

— Вы пришли не случайно, — голос его тих, но заполнил всё пространство храма, коснувшись самых глубин их усталости. — Посланники выбирают лишь тех, в ком память ещё не стала пеплом, а сердце не отвердело камнем.

— Как нам их спасти? — срывающимся, почти детским голосом спросила Ви́ка, глотая подступающие слёзы. — Всех этих людей? Они же… они как пустые куклы!

Монах внимательно посмотрел на неё, а затем медленно провёл рукой по воздуху перед собой, будто доставая что-то из самой ткани тишины. На ладони лежала старая, потёртая монета со стёртым лицом императора.

— Они не забыли. Они — потеряли, — сказал он. — Как теряют монету в пыли дороги. — Он протянул её Жень. — Не ищите саму монету. Ищите того, кто её уронил. Верните ему потерю — и вы вернёте крупицу его души.

Янь, приподняв бровь, смотрел на монету с жадным, писательским интересом.

— А где искать? Где они, эти… «потерявшие»? Нам нужно место, крепость…

— Вокруг вас, — Чан Гуа́н улыбнулся, и в улыбке его — бездна печали и бесконечное понимание. — Вы искали стены. Но настоящее убежище — не место. Это — взгляд друга, который помнит ваше имя, когда вы сами его уже забыли. Это — рука, которую не надо просить о помощи, потому что она уже тянется к вам.

Воспоминания и боль

Позже, сидя у огня, они делились обрывками прошлого, как последними крохами хлеба, способными поддержать жизнь.

— Помнишь, Жень, то лето на крыше? — тихо начала Ви́ка, уставившись в пламя. — Ле́о тогда носился с идеей объединить мир через какую-то общую сеть. Таким смешным, гордым и… безмерно красивым в своей одержимости он был.

— «Мы будем вместе навсегда», — процитировал Жень, глядя на огонь, в котором угадывались лица. — Это Ле́о сказал. В тот вечер, когда мы запускали бумажных змеев, и твой улетел за соседний дом. Помнишь, как он смеялся?

— В Пеки́не, в том кафе с зелёными стенами и треснувшим зеркалом, — подхватил Янь, на губах его дрогнула тень улыбки. — Мы пили улу́н, и Тин Шан доказывала Ле́о, что его проект провалится с треском. А он парировал каждое её слово, будто фехтовал на эспадро́нах.

Тин Шан усмехнулась, и в этот миг она снова стала той самой острой, амбициозной девушкой, а не загнанной беженкой.

— Он всегда был невыносим. Гениальный и невыносимый. — Голос её неожиданно дрогнул. — И сейчас, чёрт возьми, я отдала бы всё, чтобы снова с ним спорить до хрипоты.

— Он жив, — твёрдо сказал Жень, обнимая Ви́ку за плечи. — И Ле́ра жива. Мы должны в это верить. До конца. Иначе за что мы тогда сражались? За что…

Он не договорил, но все в тишине комнаты поняли: за что они когда-то, в той, прошлой, разбитой реальности, отдали свои жизни.

Тень с мечом: правда и ложь

А над миром, как вечный укор и единственная призрачная надежда, парила Тень с мечом. Когда её леденящий стон прореза́л ночную тишину, «поражённые» замирали на месте, будто в них на мгновение просыпалось что-то древнее, чужое и страшно знакомое. А «чи́стые» чувствовали, как из самой глубины памяти поднимается что-то горькое, щемящее и бесконечно важное.

В одну из таких ночей Ви́ка не выдержала и вышла из храма. Дождь, мелкий и холодный, тут же смыл с её лица дорожки высохших слёз и пыль дорог. Она смотрела вдаль, в колышущуюся серую пелену, не пряча лица.

— Ле́ра! — крикнула она, вкладывая в этот крик всю тоску, всю веру и всю оставшуюся силу. — Мы здесь! Мы помним! Ле́о ждёт тебя! Он не сдался!

Ветер принёс ответ — не стон, а едва различимый шёпот, будто доносившийся из-под толщи льда:

— Я не могу остановиться… но я пытаюсь… пытаюсь их отпустить…

И на мгновение, в синей вспышке далёкой, одинокой молнии, Ви́ка увидела не монстра на чудовищном коне, а измождённую, почти прозрачную женщину с огромными глазами, полными такой немой муки, от которой у самой Ви́ки захватило дух.

Фиолетовый кролик

На рассвете, когда туман стлался по земле густыми, призрачными волнами, маленькая девочка в грязном, порванном платьице брела по пустой улице. В руках она судорожно сжимала тряпичного, одноглазого, фиолетового кролика.

Из серой пелены прямо перед ней возникла Тень. Женщина на коне, чья грива и шерсть чернее самой тёмной ночи. Длинный клинок в её руке казался осколком звёздного света, заточенным для убийства.

Девочка не испугалась. Она подняла бледное, испачканное личико и прошептала:

— Мама… ты пришла за мной?

Тень замерла. Конь беспокойно переступил с ноги на ногу. Длинный клинок в руке женщины дрогнул, описав в воздухе крошечную, дрожащую дугу. Весь воздух вокруг содрогнулся от беззвучного, внутреннего стона, в котором, казалось, собралась вся боль мира.

— Нет, — голос Ле́ры тише шелеста высохшей листвы под ногами. — Я не за тобой.

Она сделала шаг вперёд, и девочка увидела, что по лицу женщины, покрытому пылью и пеплом, текут слёзы. Они оставляли на коже чистые, бледные дорожки.

— Беги, дитя, — сказала Ле́ра, и в голосе вдруг проступила крошечная, тёплая трещинка. — Беги и найди тех, кто… кто помнит, как пахнет свежий хлеб, только что из печи. Как смеётся мама, когда щекочет тебя. Какого цвета бывает небо в ясный, безветренный день.

И, резко развернув коня, она растворилась в тумане, словно её и не было.

Девочка стояла на месте, сжимая в руках влажную от дождя лапу кролика. Тоска, острая и незнакомая, сжала горло. И вдруг в воздухе перед ней… возник запах. Не полы́нь, не гарь, не сырость. Пахло чем-то свежим, тёплым, хрустящим. Так пахло что-то… из «до». Она не помнила слова «хлеб». Но ноздри вздрогнули, а во рту неожиданно, против воли, собралась слюна. Это длилось лишь миг, один короткий, судорожный вдох. Потом запах исчез, смытый сыростью тумана.

Но дырка в серой, безразличной пелене мира осталась. Крошечная, почти невидимая. Через неё теперь можно было тосковать, помня.

Девочка прижала мокрого кролика к лицу.

— Как… пахнет? — прошептала она в грязный мех.

Это был её первый вопрос, который не о еде, тепле или страхе. Это был вопрос о чуде.

ГЛАВА 5. ЛЕГЕ́НДА ЖО́У И ПУТЕШЕ́СТВИЕ ЛЕ́О

Холодный воздух в горной долине Дави́да на Кавказе пах хвоей и ледяным ручьём.

Ле́о не находил себе места. Тишина в доме Дави́да стала густой, липкой — давила на виски. Каждое дуновение ветра за стеной казалось её шагом, каждое потрескивание поленьев в очаге — приглушённым эхом её голоса. Он стоял у окна, видя не заснеженные пики, а её спину, уходящую в туман с фигурой Ви́ктора.

Тогда вошёл Жо́у. Не вприпрыжку, как обычно, а тихо, будто ступал по поверхности очень глубокой воды. В лапах он нёс потрёпанный, замшелый камень с выдолбленной серединой, где тлела горсть сухих трав — полы́нь, чабре́ц, что-то ещё, от чего воздух затрепетал горечью и древностью.

— Места много, а сидишь в углу, как затравленный волчонок, — пробормотал Жо́у, не глядя на Ле́о. Голос его потерял привычные переливы, стал ровным и глухим, как звук удара по пустотелому стволу тысячелетнего кедра. — Когда больно вот так, до костей, люди смотрят вперёд — ищут, куда бежать, чтобы не болело. А мудрые… мудрые смотрят назад. В самое начало. Туда, где боль и радость ещё не разбежались по разным углам, а сидят рядышком, как два птенца в одном гнезде.

Он деловито почесал лохматую голову и сел на пол у очага, спиной к теплу, мордочкой к ледяному окну и Ле́о.

— Был у меня… собеседник. На самой крыше мира, где облака ложатся спать у подножья скал. Там живёт Гнездо, что помнит Первый Вздох. И в нём — Трёхгла́вый Орёл. Не золотой от алчности. Золотой, как первый луч, который решил быть лучом. В его гнезде лежит то, что не украдёшь. Яйцо́ Мирозда́ния.

Жо́у повертел камень в когтистых лапах, и дымок пополз причудливыми змейками.

— Говорят, в нём — узор, по которому шили всю эту реальность. Чертёж. Азбука, из которой сложены все слова, включая «любовь» и «прощай». Две головы у Орла видят ясно: одна — всё, что было (и это гора памяти, под которой можно захлебнуться). Другая — всё, что могло бы быть (и это пропасть возможностей, в которой можно потеряться). А третья… — Жо́у сделал паузу, и в ней прозвучал скрежет далёкого ледника. — Третья голова — слепая. Или спит. Она должна видеть то, что есть. Здесь. Сейчас. Без прикрас прошлого и страхов будущего. Пока она спит — яйцо не вылупится. А мир… топчется на месте, повторяя одни и те же ошибки в новых одеждах. Война, предательство, любовь, потеря… всё по кругу. Как будто кто-то забыл пароль к следующей странице.

Он тяжело вздохнул, шмыгнув носом.

Ле́о не шелохнулся, но Жо́у почувствовал, как внимание в комнате сгустилось, как холодный воздух у окна.

— Зачем тебе это знать, волчонок? — тихо спросил дух. — Чтобы найти яйцо? Его не найти. К нему можно только прийти. И для этого нужно не лезть вверх, на ту крышу мира. Нужно упасть так глубоко, чтобы провалиться сквозь дно собственного отчаяния. И там, в самой глубине, где уже не больно, а просто… тихо, найти дверь в «когда». В момент до всех выборов. В начало легенды.

Жо́у встал и вдруг снова стал похож на себя — чуть сгорбленного, с хитринкой в глазах.

— Сказки старого енота-духа, забившего голову горными туманами. Прости. Греюсь у твоего очага, а несу околесицу. Непривычно, да?

Он потянулся к двери, но на пороге обернулся. Взгляд его уже не был древним — острым, как шип.

— Но если решишься падать… падай с открытыми глазами. Иногда, чтобы увидеть свет, нужно сначала как следует разглядеть тьму.

Жо́у вышел, виляя пушистым хвостом, и дверь захлопнулась.

Ле́о остался один. Тишина снова навалилась, но теперь она стала иной. Не давила — звенела. Звенела тем местом, куда можно упасть. Тем яйцом, в котором, возможно, хранился чертёж… не спасения мира. Чертёж связи. Той, что разорвалась у него в груди, оставив кровавую, сиреневую полосу.

Он вышел без вещей, не оставив записки.

Дави́д, стоявший на крыльце и смотревший, как гаснут последние краски на снегах, увидел его. Увидел лицо — пустое от всего, кроме одной, точечной, невыносимой тяжести намерения.

— Куда? — только и спросил Хранитель Равнове́сия.

— Падать, — просто ответил Ле́о и направился к самой высокой и неприступной скале, чей зубчатый силуэт чернел на фоне лиловеющего неба, как спина забытого бога.

Дави́д не стал останавливать. Он видел этот взгляд. Знал: иногда единственный способ не разбиться — перестать цепляться за склон.

А далеко в горах, в своём логове, Жо́у смотрел в маленькое зеркальце из обсидиа́на, где отражалась фигурка человека, бредущего к подножию исполинской скалы.

— Ну что ж, птенчик, — прошептал енот, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на старую, мудрую печаль. — Две головы увидят в тебе или жертву, или инструмент. А вот родится ли третья… это зависит только от того, что ты увидишь в самом себе, когда полетишь вниз. Лети. И не бойся. Самое интересное начинается после того, как ты перестаёшь бояться удара о землю.

Он дунул на зеркальце, и изображение поплыло, превратившись в смутный образ: орлиное гнездо.

ГЛАВА 6. ПАДЕ́НИЕ К НАЧА́ЛУ

Ле́о шёл. Не думал. Ноги сами несли его вверх по тропе, которая становилась всё у́же, пока не превратилась в каменную щель между мирами. Ветер выл, вырывая из груди последние остатки тепла. Он дошёл до края — плоской каменной плиты, нависающей над бездной, где клубился туман, окрашенный последним багря́нцем угасающего дня.

Он вспомнил слова Жо́у. «Нужно упасть. Провалиться сквозь дно собственного отчаяния».

Отчаяния в нём не осталось — холод. Холод и одна мысль, чёткая, как лезвие: Всё для Ле́ры. Даже это падение.

Он шагнул вперёд — не как самоубийца, а как ныряльщик в тёмные воды за жемчужиной.

И полетел.

Ветер выл внутри него, выдувая из души всё, кроме одного образа. Её лица. Ветер свистел в ушах, но звук слышался странным — не нарастающим рёвом, а… мелодией. Вибрацией. Его сире́невое сердце, созданное ими с Ле́рой, отозвалось на падение низким, нарастающим гулом, как камерто́н, ударивший о стекло мироздания.

Он падал не секунды, а века. Или мгновения. Время схлопнулось.

И тогда из тумана, рождённого его же падением, вырвались два солнца. Нет — два огромных, пламенных глаза. За ними — вторые, и третьи. Гигантские крылья, сложенные из отсветов закатов и теней горных разломов, распахнулись, принимая его.

Орёл.

Скорее явление, чем птица. Перья его — из спрессованного времени: одни отливали медью древности, другие сияли холодным блеском грядущего, а третьи… оставались просто тёмными провалами, пустотами.

Две могучих головы на змеиных шеях изогнулись, разглядывая его.

— Голова, чьи глаза горели как угли (Про́шлое): Зачем пришёл, хрупкое? Ты — лишь пыль на склоне нашей горы.

— Голова, чьи глаза — зеркала (Бу́дущее): Он упадёт и разобьётся. Это — самый вероятный исход. 99,9%.

Ле́о, всё ещё падая, но теперь уже в поле тяжести, созданном самим существом, заставил себя говорить. Чужой голос, сорванный ветром:

— Я ищу Яйцо́. Чтобы понять… Чтобы спасти то, что важнее меня.

Орёл издал звук — нечто среднее между смехом, гулом лопнувшей тектонической плиты и шелестом зарождающихся галактик.

— Обе головы вместе: Глупец! Ищешь «ГДЕ», когда надо спросить «КОГДА́»! Третья голова — не здесь. Она — ТАМ. В мгновении выбора между «для себя» и «для другого». В щели между ударом сердца и следующим ударом!

Одна из голов, та, что из Бу́дущего, клюнула в пустое пространство под Ле́о. Небо под ногами раскололось, как тонкая плёнка льда. Не в бездну, а во что-то иное. В отсутствие. В точку.

— Падай дальше, искатель! Падай в «когда́»! — прогремел голос, и могучие крылья взметнулись, создавая вихрь, который втянул Ле́о в эту новую чёрную точку.

И он схлопнулся. Вселенная сжалась до размера горошины, до а́тома, до нуля. Не стало ни света, ни звука, ни мысли. Только чистая, невыносимая потенциа́льность.

И затем — Большо́е Развора́чивание.

Лему́рия. Не «где». «Когда́».

Он проступил сквозь землю, как образ на фотобумаге.

Первое — запах. Десятки, наложенные друг на друга: сладковатый дым тлеющего санда́ла, солёная свежесть далёкого моря, терпкость незрелой хурмы́ и холодная, чистая пустота высокогорного воздуха. Воздух густой, его можно почти жевать, и он мерцал, как над раскалённым асфальтом, только мерцание шло не от жары, а от самой реальности, которая ещё не затвердела.

Второе — свет. Он исходил отовсюду. Из мха под ногами, светившегося мягким зелёным сиянием. Из гигантских, похожих на па́годы, грибов-спутников, чьи шляпки переливались перламу́тром и тихо напевали — высокий, чистый звон, будто ветер трогал хрустальные бокалы. Небо выглядело глубоким фиолетово-золотым, как старинная парча́, и по нему плыли тени ещё не рождённых городов и лиц.

Третье — чувства. Ле́о встал на колени, касаясь ладонями земли. Это — плоть мира: тёплая, упругая, дышащая. Каждый вдох наполнял его чистыми, несмешанными эмоциями. Вот глоток безотчётной радости, вот — волна спокойствия глубже океана. А где-то на краю восприятия — щемящая, прекрасная грусть по чему-то, что ещё даже не существовало, чтобы его потерять.

«Цзинцзе́…» — прошептал он по-китайски, и это слово, означающее «граница», «предел», «ландшафт души», обрело здесь буквальный смысл. Это и был пейзаж души — первозданной, коллективной. Он вспомнил слова Ла́о-цзы о Да́о, рождающем одно, одно рождающем два… Он находился до этого момента. В точке, где Да́о ещё не сделало первый вдох.

В нём бушевали противоречия. Рациональный ум, выстроенный как крепость, кричал, что это галлюцинация, нервный срыв. Но сире́невое сердце, его связь с Ле́рой, пело тихую, ясную ноту резонанса. Оно чувствовало здесь родственное. Не дом, а пра́-дом. Не мать, а пра́-матерь.

Он поднял голову и увидел лес. Деревья не имели постоянной формы. Они дышали, то уплотняясь в могучие, подобные драконам, стволы из чёрного камня с жилками золота, то растворяясь в сияющих туманах, из которых доносился смех, похожий на звон нефри́товых подвесок. Вдали возвышался вулкан — гора света. Из её жерла изливалась медленная, тяжёлая река чего-то вроде жидкого янтаря и звёздной пыли, и в ней плавали какие-то иеро́глифы, вспыхивающие и гаснущие смыслы.

«Сюшу́…» — подумал Ле́о. Летопись. Я внутри летописи, которая пишется самой жизнью, до того как слова отделились от вещей.

Страха не было. Он почувствовал благоговение. И страшную, вселенскую тоску по чему-то, что он, может быть, никогда и не терял. Тоску, в которой вдруг ясно отозвалось её имя. Ле́ра. Она, с её болью, принявшей весь мир, была бы здесь… дома? Или наоборот, её раны кричали бы здесь громче всего?

«Бабушка по маме рассказывала про И́рий, славянский рай. Сады вечные, молочные реки. Это… не то. Здесь нет „рая“. Здесь есть… сырьё. Первоначальная глина, из которой потом вылепят и рай, и ад, и наш скучный, прекрасный мир с его пробками и запахом кофе. Как юаньши́ — изначальная пневма. Всё смешано. Боль и восторг ещё не развели по разным углам, как драчливых детей. Они танцуют здесь один танец. И я… я, Лян Ле́о, с моими счетами, контрактами, моим железным самоконтролем — я здесь инородное тело. Осколок жёсткого, определившегося будущего, занесённый в мягкое, текучее прошлое. Но эта „глина“… она хочет меня сформировать заново. Или я должен взять её и что-то слепить сам? Для неё. Всегда — для неё. В этом ли секрет третьей головы? Видеть не „где“ и „когда́“, а „для кого́“?»

Он встал. Цель никуда не делась. Орёл. Яйцо́. Но теперь это не авантюра отчаяния. Это — паломничество. Путь к сердцу мира, чтобы понять, как залатать рану в сердце одного единственного человека, которая, как он теперь смутно чувствовал, и была микроскопическим отражением трещины во всём сущем.

Он сделал шаг вперёд, в этот дышащий, поющий лес. Мох мягко обнял его ступню. Гриб-па́года засветился люминесце́нтным светом и пропел ему на прощание две ноты — вопрос и приглашение.

Путешествие в «когда́» началось.

ГЛАВА 7. БОЛО́ТО ВОСПОМИНА́НИЙ И КЕНТА́ВР АЭ́ЛИОС

Лес звучал, рождаясь в самой голове Ле́о, как отклик на то, что глаза видели, а кожа чувствовала. Шелест светящегося мха походил на шёпот забытого стиха на языке, которого нет. Пение грибов-па́год менялось в зависимости от угла зрения: смотришь прямо — слышишь одну медитативную ноту, взглянешь краем глаза — возникает сложная, печальная мелодия.

Ле́о шёл, и его сире́невое сердце вело его. Оно вибрировало в такт чему-то, напоминая компас, стрелкой которого стала тоска по Ле́ре. Эта тоска тянула его вглубь, к тёмным, густым зарослям, где воздух сделался влажным и тяжёлым, а свет мха сменился призрачным, зеленоватым свечением, поднимающимся из-под земли.

Земля под ногами превратилась в трясину. Боло́то Воспомина́ний. Под его поверхностью, похожей на тёмное, пульсирующее желе, тускло светились обрывки сцен — как кадры в толще старой киноплёнки. Вот мелькнуло лицо ребёнка, которого никогда не существовало. Вот — силуэт города из непостроенных башен. Воздух пахнул старыми книгами, воском и влажной глиной — запахом того, что могло бы случиться, но не случилось.

И тут он услышал звук. Низкий, вибрирующий стон, от которого по поверхности болота разошлись круги. Звук исходил из середины топи, где барахталось существо.

Кента́вр. Нижняя часть — тело могучего гнедого коня, но шерсть переливалась, как шёлк под луной, а копыта отливали чёрным, матовым обсидиа́ном. Верхняя часть — торс юноши… или девушки? Черты лица поразительно тонкие и лишённые половых признаков. Длинные, влажные волосы цвета воронова крыла слипались на плечах. Существо билось, его человеческие руки вязли в тягучей жиже, а конские ноги бессильно скользили.

Его глаза, огромные и цвета тёплого янтаря, встретились со взглядом Ле́о. В них читалась не мольба — изумление от встречи с другой формой жизни и глубокая, всепоглощающая печаль.

Ле́о огляделся. На краю топи лежал длинный, прямой ствол, похожий на окаменевший тростник. Он подполз к краю, рискуя сам погрузиться в тягучую массу.

— Держись!

Он протянул ствол. Кента́вр ухватился, и Ле́о, уперев ноги в твёрдую кочку, начал тянуть. Мышцы горели. Сире́невое сердце загудело мотором, вкладывая в движения странную, не его собственную силу.

С тяжёлым, хлюпающим звуком кента́вр выбрался на твёрдую землю. Рухнул, дрожа всем телом. Из гривы стекали капли светящейся жидкости, которые, падая на мох, на мгновение прорастали крошечными, призрачными цветками.

Существо подняло голову. Его глаза изучали Ле́о. Потом оно открыло рот, и из горла полился образ без слов. Прямо в воздухе возникло сияющее, нестабильное видение: две спирали, золотая и серебряная, переплетающиеся в знак бесконечности. От него исходило чувство безмерной благодарности и любопытства.

Ле́о замер. Здесь говорят без слов.

— Ты… понимаешь меня? — спросил он вслух.

Кента́вр кивнул. Поднял руку и коснулся своего горла, затем — сердца. Потом указал на Ле́о и повторил жест. Я слышу смысл, который рождается здесь, в груди.

— Меня зовут Ле́о, — сказал он, прикладывая руку к груди.

Кента́вр на мгновение задумался, затем выпустил ещё один образ: горный поток, пробивающий путь сквозь камень, и над ним — одинокая, яркая звезда. Чувство: настойчивость, одиночество, цель.

— А тебя?

Существо коснулось своей груди, и в воздухе возникло новое видение: росток, тянущийся к двум разным солнцам, ещё не решив, к какому из них повернуться.

Аэ́лиос, — прошептало что-то в сознании Ле́о. Имя пришло само, как перевод образа.

Аэ́лиос встал, шатаясь. Он снова посмотрел на Ле́о и выпустил сложный образ: трёхглавую птицу, парящую над огненной горой, а в её тени — сияющее яйцо. Затем вопросительный знак.

— Да, — кивнул Ле́о. — Я ищу Яйцо́. Чтобы исцелить одну рану.

Аэ́лиос склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то далёкому. Потом решительно тряхнул волосами и жестом показал: Следуй за мной. В его янтарных глазах появились благодарность и цель.

Они двинулись вглубь леса. Теперь у Ле́о появился проводник.

Осторожно вышагивая по этому странному месту, Ле́о украдкой поглядывал на спутника и думал:

«Аэ́лиос. Существо выбора, застывшее в моменте „до“. Как я сам сейчас. Я был Ле́о — бизнесмен, муж, стратег. А теперь? Теперь я „тот, кто ищет“. Сбросил все роли, как старую одежду. И это… освобождает. Здесь не нужно быть кем-то. Достаточно просто быть и идти. И сердце, это сире́невое проклятие-благословение, ведёт меня. Оно не болит. Оно… созванивается с чем-то здесь. Как будто Ле́ра уже проложила здесь незримую тропу».

Они вышли на опушку, где лес сменился полем гигантских, звенящих цветов. И тут раздался новый звук — панический. Короткий, визгливый всплеск ментального крика ударил по сознанию Ле́о, как игла. Аэ́лиос насторожился, уши прижались. Впереди, в зарослях синих папоротников, что-то мелкое и пушистое отчаянно боролось с тёмным, бесформенным сгустком, высасывающим из пространства все краски.

ГЛАВА 8. ЛЕС ЗВЕНЯ́ЩИХ ЦВЕТО́В И СПУ́ТНИКИ

Поле, на которое они вышли, являло противоположность болоту. Гигантские, в рост Ле́о, цветы колыхались на невидимых стеблях. Их хрустальные лепестки при малейшем движении воздуха сталкивались, рождая чистый, высокий звон. Воздух пах мёдом, спелыми персиками и чем-то… искрящимся.

Но прекрасную симфонию разрывал тот самый панический визг. В зарослях синих папоротников маленький утконо́с отчаянно пятился перед аморфной, тёмно-серой массой — Тоско́й. Она не нападала физически, но вытягивала цвет, звук, смысл. Краски вокруг неё блекли, звон цветов становился глухим.

Утконо́с метался, из его головы вылетали треснувшие ментальные яйца. Ле́о уловил обрывки: визг красной тревоги, запах подгоревшей шерсти, липкий образ удушья. Тоска́ лишь разбухала от этой подпитки.

Аэ́лиос сделал шаг вперёд, но Ле́о остановил его жестом. Тоска́ питается страхом. Нападение лишь усилит её.