Плач богов в чертогах сирени 3 Книга трилогии " Мир спасёт любовь

Лориэ́нс приземлился на опушке, где лес ещё пах прелой листвой, а не гарью. Ле́о слез, и его ноги подкосились. Он прислонился к сосне, шершавая кора впилась в ладонь. Всё тело ломило. Спину свело оттого, что он забыл дышать. В горле стоял вкус батарейки — кислый, металлический. Она плакала и опускала меч. Эти факты не складывались. Крутились в голове, как два жернова, перемалывая всё внутри в мокрую труху.

«Она борется», — сказал Дави́д. Но эта борьба походила на медленное растворение в кислоте. И самая чёрная, липкая мысль, выползшая из глубины: «А что, если слёзы — это просто реакция? Как пот? Как выделение яда?»

Он с силой тёр ладонью лицо, пытаясь стереть и мысль, и образ её стеклянного взгляда.

Жо́у придвинулся, уткнулся мокрым носом в его колено.

— Знаешь, — прошептал енот, — она могла нас сдуть одним взмахом. Как одуванчик. Но не стала. Значит, там внутри… ещё держится та, что не хочет тебя задеть.

Ле́о зажмурил глаза, будто пытаясь заснуть с надеждой, что, открыв их снова, всё изменится.

— Как достучаться, если она бежит? Если я для неё… как огонь для ночного мотылька?

— Может, она и есть мотылёк, — тихо сказал Лориэ́нс, складывая крылья с шелестом, похожим на падение сухих листьев. Его глаза, узкие щёлки, светились в сумерках собственным, тусклым золотом. — А огонь — не только греет. Он и сжигает.

Жо́у шмыгнул носом, порылся в своей вечной сумке и достал помятую грушу.

— Может, ей просто есть нечего? На пустой желудок и плачется горше. Хочешь, попробуем кинуть? — он взвесил фрукт на лапе. — Сигнал мирный.

Ле́о выдавил что-то вроде смешка, больше похожего на стон.

— Ты неисправим.

— Я не неисправим, — поправил его Жо́у. — Я — необходимая помеха. Без меня вы бы все тут в трагедию скатились, как в овраг.

Костёр. Разговор вполголоса

Пламя костра лизало сырые ветки, потрескивая, будто споря само с собой. Тени прыгали по стволам, создавая иллюзию движения. Ле́о смотрел в огонь, пока в глазах не поплыли зелёные круги.

— Дави́д сказал: «Любовь — это свет». А если свету не за что зацепиться? Если всё, что он освещает, — пепел?

— Свет не цепляется, — голос Лориэ́нса понизился, вибрация шла откуда-то из глубины его груди. — Он просто есть. И ждёт, пока другие огни перестанут бояться собственной тени.

Жо́у, до этого сосредоточенно жевавший, вдруг замер. Положил недоеденный каштан на колени, обтёр лапу о траву. Посмотрел на дракона не с обычной глуповатой обидой, а с внезапной, дикой серьёзностью.

— А огни бывают разные, — сказал он тихо, и его голос потерял всю бутафорскую писклявость. — Ты, змейка, — ты как маяк. Высокий, далёкий, для кораблей. А я — как уголь в мангале. Вонючий, дымный, подгорелый. Но… — он ткнул лапой в грушу. — На нём шашлык жарится. Им руки греют. Без маяка в море заблудишься. А без мангала — в собственной избе с голоду и холода протянешь ноги. Так что не жди, пока к тебе потянутся. Ищи, кому бы дать углей. Или… просто место у огня.

Он снова принялся есть, громко и демонстративно, разрушая пафос. Но Ле́о заметил, как Лориэ́нс медленно моргнул, и чешуйки на его горле вспыхнули тусклым медным отсветом. Дракон что-то понял. И, возможно, впервые за долгие века оценил мудрость, запакованную в метафоры Жо́у.

Ле́о поднялся. Спина болела, но ноги стояли твёрже.

— Возвращаемся в долину. Соберём всех, кто ещё не разучился чувствовать. И найдём способ. Не победить её. Достучаться.

— Как? — с набитым ртом спросил Жо́у.

— Не знаю. Но если она плачет — значит, сердце не выжжено дотла. А где сердце бьётся, там всегда есть щель.

Лориэ́нс расправил крылья, и воздух завихрился, поднимая с земли сухие листья.

— Я с тобой. С высоты виднее те тропы, что не протоптаны ногами.

— А я… — Жо́у сглотнул. — Я буду грушевым арсеналом. И моральной поддержкой. У меня это хорошо получается.

Ле́о улыбнулся. На этот раз улыбка оставила морщинки в уголках глаз.

— Спасибо. Без вас я бы…

— Без нас ты бы уже стал памятником самому себе, — перебил енот. — А так — ты наш. Со всеми потрохами. И нашими грушами.

Ночь, в которой зажглась первая звезда

Когда они тронулись в обратный путь, небо на востоке не стало светлее. Оно стало… глубже. Тяжёлый серый полог как будто прохудился, и в прорехе замерцала одна-единственная точка. Не яркая. Упрямая.

— Смотрите, — прошептал Ле́о, останавливаясь.

Над самой линией гор, в разрыве туч, висело сияние. Отсвет, как на внутренней стороне раковины. Перламу́тровый, дрожащий.

— Вали́на, — выдохнул Лориэ́нс, и в его голосе прозвучало что-то вроде… уважения. — Она пробуждается. Не для битвы. Для свидетельства.

— Что это значит?

— Что мир ещё дышит. И если последний Хранитель Поро́га открывает глаза — значит, дверь ещё не захлопнулась. Значит, у нас есть время не на подвиг. На шаг.

Жо́у, шедший впереди, вдруг встал как вкопанный. Поднял мордочку, уши напряглись в остриё.

— Слышите?

Они замерли. Сквозь вечный гул ветра, сквозь далёкий грохот пробился звук. Чистый, как стекло. Детский смех. Один короткий взрыв, потом второй. И тишина.

Ле́о замер. Кровь ударила в виски.

— Это… не может быть.

— Может, — сказал Лориэ́нс, и его глаза сузились, вылавливая что-то в темноте. — Потому что смех — это не просто звук. Это утверждение. «Я есть».

— Идём, — голос Ле́о прозвучал твёрдо. — Нам нужно найти этот смех. И… найти путь к ней. Не чтобы остановить. Чтобы предложить руку. Даже если она её оттолкнёт.

Они двинулись вперёд, в сгущающиеся сумерки. А за спиной, в дымном небе над умершим городом, таяла одинокая тень с мечом. Но теперь в воздухе, пахнущем пеплом и грушей, висело новое ощущение — не надежда, нет. Предчувствие выбора. И тихий, упрямый звон, похожий на звук хрусталя, который кто-то осторожно поставил на край пропасти.

ГЛАВА 15. ТРОПА́ НЕЗРИ́МЫХ

Полёт обратно: три тени в небе

Лориэ́нс скользил над лесом, словно тень среди облаков. Ле́о сидел прямо, вцепившись в чешуйчатую спину, а Жо́у примостился позади, обхватив его за талию и нервно оглядываясь по сторонам.

— Ты чего дёргаешься? — спросил Ле́о, не оборачиваясь.

— У меня… — енот запнулся, потом выпалил: — Я забыл проверить, надёжно ли завязан рюкзак! Вдруг что-то выпадет?

Лориэ́нс фыркнул, и в воздухе повисло облачко искрящейся пыли:

— Волнуешься за припасы?

— Не только! — Жо́у смущённо почесал ухо. — Просто… когда всё на месте, спокойнее. Я ведь отвечаю за порядок.

Ле́о улыбнулся, но улыбка тут же погасла. В голове снова всплыла картина: Ле́ра, парящая над городом, меч в руке, слёзы на щеках.

«Где ты сейчас? Что с отцом и Юми́н? Как младший брат Жень? Живы ли они?»

Он вспомнил двор в Шанха́е, запах лапши с речными улитками — тяньломя́нь. Вспомнил, как Юми́н учила его готовить ба́оцзы, как Жень таскал у неё кусочки теста…

Звери идут к Вали́не

Они приземлились в густом ельнике. Лориэ́нс свернулся в маленькую фигурку и — лёгкое тепло на запястье — превратился в изящный драконий браслет.

— Ну что, в путь? — бодро сказал Жо́у, проверяя застёжки рюкзака. — Только сначала… — он резко обернулся. — Кто это там?!

Из-за деревьев вышли кабаны — огромная самка и тринадцать поросят, деловито обнюхивающих дикие яблони.

— Тринадцать! — ахнул Жо́у. — Это… это же число судьбы! Или проклятия? Надо подумать…

Он шагнул к кабанам, принюхался, потом вдруг заговорил на странном, щёлкающем языке. Через секунду обернулся к Ле́о и зашептал, чтобы никто не услышал:

— Так, докладываю: они говорят, что яблоки тут — просто перекус. Главное — добраться до Вали́ны. Там ещё есть еда и безопасность.

— До Вали́ны? — переспросил Ле́о, тоже переходя на шёпот. — Вы тоже туда идёте?

Жо́у снова переключился на «кабаний», потом перевёл:

— Да. Все идут. Звери чувствуют: здесь скоро ничего не останется. Только ветер и пепел.

— Тринадцать поросят… — задумчиво протянул Жо́у. — Это тринадцать шансов! Или тринадцать проблем? Как думаешь, Ле́о?

— Думаю, что если звери бегут, значит, дело серьёзное, — тихо сказал Ле́о.

Кабаниха фыркнула, поросята сбились в кучку. Один, самый мелкий, потянулся к рюкзаку Жо́у.

— Эй! — вскочил енот. — Это не для тебя! У тебя свои яблоки есть!

Поросята захихикали (как показалось Ле́о) и шустро откатились.

Дальше путь лежал вдоль реки. Вода была непривычно тихой — ни всплеска, ни шороха. Ветер доносил лишь слабый запах тины и остывшей земли.

На берегу сидела медведица, трое медвежат копошились у её лап.

— Рыба ушла, — сказала она низко и горестно. — Всё ушло. Только ветер остался.

Жо́у подскочил, залопотал на своём «зверином», потом повернулся к Ле́о, приглушая голос:

— Она говорит, что река умерла. Рыбы нет. Даже мальки исчезли. Всё потянулось к Вали́не — там ещё есть жизнь.

— А куда ушла рыба? — спросил Ле́о. Вдруг он начал понимать, точнее ощущать этот язык природы, хотя даже не осознал этого.

Медведица подняла глаза — тёмные, полные печали:

— Туда, где ещё бьётся сердце мира. Туда, где Вали́на. Там, где корни древних деревьев пьют свет из недр земли.

— Три медвежонка… — пробормотал Жо́у. — Опять число! Три — это хорошо или плохо?

— Это просто число, — сказал Лориэ́нс с запястья Ле́о. — А вот отсутствие рыбы — это плохо.

Медведица посмотрела на дракона, потом на Ле́о:

— Вы тоже идёте к Вали́не?

— Да, — кивнул Ле́о. — Нужно предупредить Дави́да. Переправить людей.

— Торопитесь, — сказала медведица. — Время тает, как лёд. А страх растёт, как тень.

Один медвежонок подошёл к Жо́у, потрогал лапой его рюкзак:

— Груша? — пропищал он.

— Нет! — взвизгнул енот. — Но… вот, держи. — Он достал из бокового кармана сушёное яблоко и протянул малышу. — Это тебе. Только тихо, я сейчас маскируюсь!

Медвежонок радостно схватил угощение и убежал.

Они шли дальше. Лес оживал — но не так, как прежде. По тропе бежали ежи, сбившись в плотную стаю. По веткам ползли змеи. В воздухе роились жуки и комары — все в одном направлении. Ветер доносил их тихий, монотонный гул — будто далёкий звон погребального колокола.

— Они все к Вали́не, — прошептал Ле́о. — Значит, они чувствуют то же, что и мы.

— Но хватит ли места? — забеспокоился Жо́у, оглядывая рой насекомых. — А еды? А если все начнут… ну, в общем, если кто-то захочет взять то, что не его?

— Тогда мы поделимся, — сказал Ле́о. — Иначе зачем идти?

Возвращение в долину

Когда они подошли к дому Дави́да, солнце уже клонилось к закату, окрашивая дымку над долиной в цвет спелой хурмы́ и старого золота. Воздух, обычно звонкий от стрекота кузнечиков и шёпота ручья, стоял теперь непривычно тих. Тишина здесь оказалась иного рода — собранной, как струны перед началом трудной симфонии.

Луна́ и Марс выбежали навстречу, но их радостный лай звучал сдержанно, приглушённо. Они тыкались холодными носами в Ле́о и Жо́у, как будто проверяли: настоящие ли? Живые ли?

— Вы вернулись, — сказал Дави́д, выходя на крыльцо. В его голосе не было удивления, лишь глубокая, каменная усталость и… облегчение. Его взгляд скользнул по Ле́о, задержался на еноте с корзинкой.

— Мы видели зверей, — сказал Ле́о, и его голос, привыкший за последние дни лишь к шёпоту леса и мысленным спорам, прозвучал громко в этой тишине. — Все идут к Вали́не. Волки, олени, даже медведица с медвежатами. Это не бегство. Это… сбор. Единственный шанс.

— Я знаю, — кивнул Дави́д. Его глаза покраснели от бессонницы. — Птицы уже принесли вести. Лес пустеет. А люди… — Он махнул рукой в сторону поляны за домом, и в этом жесте проявилась вся горечь мира. — Люди приходят сами.

Они обошли дом. И открывшаяся картина заставила Ле́о замереть.

Под раскидистыми, древними буками, чьи листья уже начинали желтеть, собрались они. Не толпа — собрание уцелевших нот. Человек тридцать, не больше. Они не жгли костёр, не суетились. Они просто сидели. Каждый на своём островке утраченного прошлого, закутавшись не столько в одеяла и плащи, сколько в невидимые коконы привычек и памяти.

А́нна. Бывшая учительница музыки из городской школы. Она пристроилась на поваленном стволе, прямая, как дирижёрская палочка. Её пальцы, тонкие и бледные, беззвучно порхали в воздухе — брали невидимый аккорд, вели несуществующий смычок по струнам воображаемой скрипки. Иногда её губы шевелились, и в вечерний воздух вырывался обрывок мелодии — не песни, а чистого, хрустального мотива. Она играла, чтобы не слышать, как в её голове медленно затихает эхо последнего школьного звонка.

Серге́й. Инженер-строитель, чьи руки привыкли чувствовать вес и баланс. Он стоял чуть в стороне, лицом к ущелью, и снова и снова щёлкал крышкой своего карманного компаса. Стрелка неизменно показывала на север. «Север есть. Магнитный полюс на месте, — бормотал он себе под нос, как мантру. — Значит, ось не сдвинута. Значит, есть направление». В этой железной логике он искал спасение от хаоса.

Мари́на. Медсестра из районной больницы. Она сидела на расстеленном плаще и с почти болезненной аккуратностью разбирала и снова складывала содержимое старой походной аптечки. Бинты, вата, йод, лейкопластырь. Каждый предмет занимал своё, строго отведённое место. «Пока можно перевязать рану, — думала она, — пока есть порядок в сумке… значит, ещё не всё потеряно».

Макс и Ли́за. Подростки, застигнутые концом света в походе. Они не разговаривали. Они сидели, прижавшись спинами к одному большому камню, и просто держались за руки. Ли́за время от времени доставала из кармана потёртый камешек с естественным отверстием посередине — «куриный бог». Она перебирала его пальцами, как чётки. «На удачу», — шептала она так тихо, что слышал только Макс. Он не отвечал словами. Он просто каждый раз крепче сжимал её холодные пальцы в своих тёплых, мозолистых ладонях.

И старик Ива́ныч. Бывший лесник, пахнущий дымом костра и хвоей. Именно он, знавший каждую тропинку в этих горах, вывел эту разрозненную группу из захлёстываемого серым дождём предгорья в неприступную долину Дави́да. Теперь он сидел, прислонившись к корявому стволу самого старого бука, и методично, с сосредоточенным видом учёного, пересчитывал спички в картонной коробке. Раз, два, три… Двадцать восемь. Каждая — крошечный, хрупкий огонёк потенциального тепла. Пока он их считал — мир не мог окончательно погрузиться во тьму.

Они все разные. Но в одном они походили друг на друга: их глаза, обращённые на вновь прибывших, светились не надеждой, а вопрошающей решимостью. Они не ждали чуда. Они ждали указания. Куда идти. Зачем бороться. Во что теперь можно верить.

Ле́о почувствовал, как тяжесть в его груди — сире́невая боль и перламу́тровое знание — обретает новый смысл. Не безликие «выжившие». Это — причины. Каждый со своей сломанной скрипкой, своим компасом, своей коробкой спичек. Спасать нужно не абстрактный «мир». Нужно вернуть им их мелодии, их направления, их огоньки.

Дави́д, стоявший рядом, прочёл его мысли в молчании.

— Вот они, — тихо сказал хранитель. — Те, кто не забыл, как пахнет хлеб. Кто помнит ноты. Кто верит в стрелку компаса. Они — твоя армия, Ле́о. Армия памяти. Осталось только понять, как дать им в руки оружие против чего-то, что нельзя пощупать.

Али́на, прижавшись к Ле́о, смотрела на женщину, перебирающую невидимые струны. В её глазах вспыхнуло что-то родное и щемящее.

— Она… как моя мама, — прошептала девочка. — Мама тоже так играла, когда думала…

И в её голосе не было страха. Была тоска по той, общей для всех них, нормальности, что висела теперь в воздухе, как ускользающий аромат, который ещё можно вспомнить, но уже нельзя вдохнуть полной грудью.

Ночь перед дорогой

Позже, у костра, который они развели чуть поодаль от основного лагеря, чтобы поговорить без лишних ушей, Ле́о смотрел на пламя и думал о том, что ждёт их завтра. Огонь пожирал сухие ветки, напоминая ему старую поговорку: «Пламя, чтобы согреться, нужно держать близко. Но чтобы не обжечься — на расстоянии одного вздоха». Сейчас они находились слишком близко к пожару мира. Ветер шевелил волосы, доносил запах дыма и далёких пожаров — запах ша́о-ян, выгорания самой сути вещей.

Рядом, притворно сопя, дремал Жо́у — он старательно изображал обычного енота на случай, если кто-то из беженцев подойдёт. А у ног Ле́о, в глубокой тени от камня, лежали два других, невидимых для посторонних, существа. Плюх свернулся в тёплый комочек, а Грон сидел, вытянувшись, как маленькая, бдительная горгулья.

В сознании Ле́о раздался скрипучий, приватный мысленный голос Гро́на, обращённый только к нему и, по несчастью, к Плю́ху:

«— Эта толпа… они источают страх, но какой-то затхлый, коллективный. Как запах мокрой шерсти многих овец. Никакой индивидуальности. Ни изюминки. Идиотизм — тащить такой балласт».

Плюх, не открывая глаз, ответил своим способом: прямо в общий мысленный канал, который они теперь делили, он выпустил маленькое, тёплое яйцо-образ. Картинка: стайка разноцветных птичек, сбившаяся вместе против холодного ветра. Чувство: тепло вместе, безопасность в числе.

«— Сентиментальная чепуха, — фыркнул Грон, но уже без прежней ярости. — Птицы сбиваются в стаю перед лицом ястреба. У этих людей ястреб — внутри. И он уже клюёт их печень».

Ле́о мысленно вмешался, сохраняя лицо абсолютно невозмутимым:

«Молчите оба. Их не нужно пугать ещё больше. И их не нужно… дегустировать. Ваша задача — невидимое наблюдение. Плюх — чувствуй изменения, подкрадывающуюся пустоту. Грон — если почуешь страх особого рода, нечеловеческий, тот, что от Тени, сразу дай знать. Для всех остальных вы — моя тень и моя… немота. Понятно?»

Из тени донёсся тихий, но отчётливый звук — кряхтение, похожее на согласие. Это был Грон.

«— Как скажешь, „носитель паттерна“. Но предупреждаю: если один из этих „овечек“ сломается и его страх станет… вкусным, я не ручаюсь за своё профессиональное любопытство».

Плюх ответил новым яйцом: образ Гро́на с завязанным бантом на морде. Чувство: саркастичное предложение по решению проблемы.

Ле́о чуть не фыркнул, но превратил это в лёгкий кашель. Он поймал взгляд Жо́у — тот приоткрыл один глаз, и в его мордочке мелькнуло понимание. Жо́у кивнул едва заметно и снова притворился спящим. У него имелся нюх не только на груши, но и на секреты.

Ле́о снова уставился в огонь, пальцами чертя на земле невидимые иероглифы — цянь (путь, движение) и инь (скрываться, тень).

— Как сказать им… — начал он вслух, обращаясь к Дави́ду, — …что дом теперь — не стены, а цзу — ноги? Что корень надо вырвать, пока сок ещё течёт в ствол, а не ушёл в мёртвую землю?

Дави́д помолчал, подбросил ветку в пламя. Дым поднялся прямой колонной — хорошая примета.

— Скажи, как говорят у нас в горах. Когда с горы катится камень — не спрашиваешь «почему». Ты либо уходишь с тропы. Либо становишься частью склона.

Ле́о кивнул, но взгляд оставался тревожным, будто он пытался разглядеть дно глубокого колодца.

— А если они спросят: «Куда ведёт тропа?» Что, если Вали́на — это лишь шо́у чжун юэ́ — луна в воде? Красивое отражение, но рукой не зачерпнёшь.

Дави́д усмехнулся, но глаза оставались серьёзными, как две тёмные яшмы.

— Луна в воде — всё равно светит. Пока есть отражение, есть и небесный источник. А пока есть источник света — есть и путь, им освещённый. Даже если он ведёт через тёмный лес.

Жо́у, не открывая глаз, пробормотал:

— Распрода́брь.

— Чего? — Ле́о наклонился к нему, отвлекаясь от тяжёлых дум.

— Видел в городе, на убитой вывеске, — пробурчал енот, изображая глубокий сон. — «Распрода́брь». Это пророчество какое-то? Или новая болезнь, от которой всё дешевеет?

Ле́о не удержался и усмехнулся — тихо, по-китайски, больше животом, чем голосом.

— Это не пророчество, Жо́у. Это «распродажа» в декабре. Реклама.

— Надо было зайти! — «проснулся» Жо́у, хлопая себя по лбу лапой, но тут же спохватился, оглянулся — никого лишнего рядом не было — и снова приглушил голос. — Вдруг что-то полезное упустили! Палатку на одного? Консервы со смыслом? Хотя… — он осёкся, и его бойкая мина сменилась на серьёзную. — У нас есть порядок в рюкзаке. И путь. Это всегда успокаивает.

— Ну, ты даёшь, — покачал головой Ле́о, но в голосе не было упрёка. — Мир — как разбитая чашка, а ты — о порядке в сумке.

— Я — ответственный! — отозвался Жо́у, наконец открывая оба глаза. И в них светилась не шутовская, а твёрдая искра. — Кто ещё будет следить, чтобы нитка с иголкой не потерялась, переводить с беличьего на человечий и напоминать, что даже в распрода́бре есть шанс найти что-то ценное, если не терять синь — сердца?

Ле́о смотрел на него, и в его собственной груди, рядом с сире́невым холодом и перламу́тровым теплом, что-то ёкнуло. Не надежда — нечто более прочное. Признание. Что путь — это не только пункт «Б». Это те, кто идёт с тобой, болтая ерунду у ночного костра. Он улыбнулся. И в этой улыбке не было горечи — только тихая, почти сыновняя благодарность за этот хрупкий, живой мостик через бездну.

В тени у его ног Плюх, уловив это изменение, выпустил крошечное, невидимое для других яйцо. Оно лопнуло у самого Ле́о, окутав его на миг чувством тихого одобрения. Даже Грон промолчал, что было красноречивее любых слов.

ГЛАВА 16. СБО́РЫ И РАССВЕ́Т

Сон у костра

Ле́о уснул прямо у огня, завернувшись в одеяло. И увидел сон — яркий, как воспоминание.

Он снова стал ребёнком. Двор в Шанха́е, залитый полуденным солнцем. Юми́н в лёгком хлопковом платье помешивает бульон в котле, а Жень, шестилетний сорванец, пытается стянуть кусочек теста.

— Лян Жень, не трогай! — смеётся Юми́н. — Это для всех!

— Но я голодный! — хнычет брат.

— Подожди немного. Всё будет, — она ласково проводит рукой по его волосам. — Главное — не торопиться. И не забывать делиться.

Хотя Юми́н стала его мачехой и с отцом он плохо ладил, сейчас Ле́о хотел подойти, обнять их, сказать, что всё будет хорошо… Но сон начал таять. Остались только запах бульона, смех и тёплое чувство, будто кто-то держит его за руку. Он почувствовал щекотку от мягких волос и тёплый поцелуй на щеке — мамин.

Он проснулся от лёгкого прикосновения.

— Ле́о, — прошептал Жо́у, сидя у его головы. — Ты плакал.

— Просто сон, — пробормотал Ле́о, вытирая щёки.

— Хороший сон?

— Да. О доме.

Енот кивнул, будто понял что-то важное. Порылся в своём рюкзаке, достал сушёное яблоко, разломил пополам и протянул половину Ле́о.

— На. Это не про запас. Это — от сердца.

Ле́о взял яблоко. Оно оказалось сладким, с лёгкой кислинкой. И в этот миг ему показалось, что мир ещё можно спасти — хотя бы кусочек за кусочком.

Рассвет: решение

На рассвете они собрались у дома Дави́да. Ночью в долину пришли ещё беженцы. «Чи́стые» молча смотрели на Ле́о, на притихшего енота у его ног и на Дави́да. В их взглядах читались вопросы, страх и — где-то глубоко — надежда.

Пока люди собирали скудные пожитки, Ле́о отошёл с Дави́дом в сторону, подальше от чужих ушей.

— Дави́д. Люди… они и так на пределе. Каждый шорох — как удар ножом. Что́ мы приведём их… туда? К тому… месту?

— Я понимаю твой страх. Привести их в обитель, где в саду стоит клетка из чистого света, а внутри — бог войны с глазами голубого пламени… Это не начало спасения. Это конец рассудка.

— Именно. Где она? Ловушка? Вали́на не могла оставить её… на виду.

Дави́д почти незаметно улыбнулся.