Повесть о трёх именах

– Дайна, хватит! – настойчиво крикнул он. – Ты не чудовище!

Она посмотрела на меч, валяющийся в пыли, потом на него. Усмехнулась – горько, устало.

– Я думала, ты сильнее, – бросила она пренебрежительно. Её рука потянулась к груди.

Ульф успел увидеть, как блеснул кинжал. Успел крикнуть. Успел рвануться вперёд, чтобы перехватить запястье. Но не успел остановить. Дайна вонзила лезвие себе между рёбер. Удивлённо охнула – наверное, забыла, каково это – чувствовать боль. И обмякла.

Ульф поймал её, прижал к себе, упал на колени. Она стала тяжёлой, холодной, мёртвой. Он обнимал её тело, прижимался лицом к волосам, которые ещё хранили запах тех трав, что она любила, – и не мог понять, что чувствует. Не подбиралось ни слов, ни мыслей – только пустота, в которой бушевал скоп эмоций, но не находил выхода.

– Ваше благородие… – Кто-то коснулся его плеча. – Нам следует отступить. Несколько послушников улизнули…

Ульф не ответил. Не шевельнулся.

– Ваше благородие…

Тогда он задрал голову и закричал. Тем голосом, что рождается, когда душа рвётся пополам. Гнев. Ненависть. Скорбь. Всё, что он копил многие годы, уничтожая одну ветвь культистов за другой, оправдывая этим десятки сожженных деревень и убитых селян. С её смертью, всё это вырвалось наружу единым, долгим, бесконечным воплем.

Крик оборвался, когда в груди не осталось воздуха. Только тогда Ульф опустил голову, прижался губами к её волосам и закрыл глаза. Гвардеец отступил. Потому что понял: сейчас к этому человеку не подступиться. Потому что в тишине, наступившей после крика, было то, чего не перебить словами.

Но его командир этого не понял.

– Оставь истерику, дружинник! – раздался голос витязя с площади. – Красноглазым плевать с высокой колокольни на слезы всех отцов и матерей, жен и мужей. Они людей жрут! А потом сжигают деревни, перешагивают через трупы и идут дальше!

Десятник подошел к Ульфу и попытался растормошить его за плечо.

– И ты думаешь, что вот именно к тебе она привязалась? Именно тебя пожалела? Нет, она бы и тебя сожрала, а потом еще и смеялась бы над твоей глупостью. Сука наложила на себя руки и хоро…

Десятник не успел договорить – Ульф, подобно змее, распрямился и молниеносно ударил кулаком в лицо боевого брата. Тот успел среагировать, и удар лишь рассек ему губу, а не сломал челюсть.

Ульф на мгновение замер, осознавая, что вплотную подошел к последней черте. Его рука всё ещё горела от удара, а в душе бушевала буря противоречивых чувств. Но он не сожалел о содеянном, чувств