Повесть о трёх именах

Вадим Белозеров

Повесть о трёх именах

Глава 1

«… А единственное что мы можем – это выбрать, во имя чего умереть. Я выбрал. Ты выберешь. И это не сделает нас героями. Просто мертвецами с чистой совестью.»

***

– Привет, Тишка!

Старик приветливо помахал рукой в ответ. Уж сколько зим он пережил, сколько детей он вырастил, сколько похоронил, а все Тишкой и оставался. Как привязалось в детстве, так и до сих пор:

– Здравствуй, Тишка!

Его грудь вдохнула в себя погожее утро, и с новыми силами принялся старик толкать свою тележку. Одно лишь печалило Тишку: уж шибко яблок на падалицу пришлось. Он сложил их на дно, прикрыв сверху наливными и свежими плодами, которые его дряхлое тело еще могло сорвать с дерева.

Яблонька в этом году потрудилась на славу. Сочные и сладкие плоды дала. Такие и продавать грех. Ими бы делиться на радость соседям, знакомым и приветливым людям. Тишка бы и делился, как и годом ранее и за год до того… Но вот сыновья войнами пошли, да трое там и слегли, а старший – лучшую жизнь отыскал. Инструменты с тех пор поизносились, а новые изготовить – сил уж нет совсем. Один выход: купить. А монеты где взять?

– Доброго утречка, Майюшка! – Тишка подошел к опрятного вида бабе в плотном, тучном и здоровом теле. Ее коса, с руку толщиной, спускалась через плечо до пояса и даже старческий глаз Тишки невольно цеплялся за пышную ее грудь. «Эх, мои былые годы…»

– Доброго и тебе, милый друг, – ласково улыбнулась Майя.

– По чем яблочки продаешь? – Тишка взглянул на предложенный женщиной товар.

– Десять яблок за монету.

– Уж не дешевишь ли?

– Ну, как же? Урожай ведь…

– Ну да, ну да… – Тишка понурил взгляд. Эдак может статься, что и не хватит ему выручки.

– Да ты вставай рядом, милый друг. Вместе и веселее будет.

– Спасибо, Майюшка, но я до площади почапаю. Там, глядь, и подороже продам.

– Ох, бросил бы ты эту идею… Внучек там твой – лиходей проклятый – всю площадь кошмарит, житья честным не дает, да губит… губит людей, – женщина прикрыла рот рукой и горечью наполнился ее взгляд.

– Не волнуйся, Майюшка. Уж со внучком-то я совладаю. А повезет – так и вразумлю подонка! – Старик успокаивающе улыбнулся и показательно потряс дрыном над головой. Он навалился на свою тележку и та, заскрипев от возмущения, все же подалась вперед.

– Ох… не ходил бы, – проводил старика взволнованный женский взгляд.

Тишка остановился в тени моста. Сверху шумели редкие телеги, слева – речушка делилась прохладой. Трава была мягкой, а Тишка уставшим, да так и задремал.

Отобедал скромно: хлебом и простоквашей, но не удержался и на одно яблоко в телеге стало меньше – чтобы толкалась легче.

Просторная площадь встретила старика шумом толпы – как толпу представлял себе Тишка – гуляло здесь от силы дюжина человек. Были и торговцы. Спокойные и не битые – стояли за лавками и совсем не боялись, что лиходеи по их душу явятся. Успокоился и Тишка. Он откинул покрывало со своей тележки и встал не на проходе. Вдохнув яблочный аромат, он лишний раз опечалился тем, что такую радость продавать придется.

– По чем яблоки, дед? – Самый очевидный вопрос застал Тишку врасплох. И, пока он мысленно подбирал цену, легкий стыд вновь затесался в его душу.

– Да ты угостись, любезнейший, угостись. – Радостно выдохнул старик. – Опробуй яблочки. А как надумаешь – так и восемь за монету.

Мужик цапнул самое крупное яблоко и жадно впился в него зубами. От сочного хруста, Тишка голодно сглотнул.

– Вкусные яблоки, дед. Вкусные. Разрешает тебе Зыка здесь торговать. Его доля – три монеты с твоей телеги. К вечеру ждет.

Тишка нервно сглотнул.

– За какие это заслуги, позвольте спросить, Зыка с меня плату требует?

– А тебя это волновать не должно! Я – говорю, ты – делаешь. Как ты на площадь въехал, так на все условия и согласился. Купил – можно сказать – себе место прохожее.

– Но…

– Без «но». Со мной и спорить нет смысла. Я просто дежурный здесь. Вечером с Зыкой поспоришь. – Мужик весело рассмеялся и ушел. Усевшись на укрытые в тени ящики, он хозяйским взглядом окинул площадь и вновь впился зубами в сочное яблоко.

Тишка заметно нахмурился.

«Ну, да до вечера еще дожить надо. А там – глянь, и улизнуть получится»

Старик разгладил свою жиденькую белую бородку и натянул приветливую улыбку перед покупателем.

Яблоки у Тишки выдались и правда вкусные. От того и разлетелись они в считанные часы.

«И что же мне теперь до вечера ждать, чтобы три монеты невесть за что отдать? Вот уж дудки…»

Бросив осторожный взгляд на дежурного, которому не было, кажется, совсем уж дел полезных, Тишка потолкал свою пустую телегу к выходу. Уже на самом краю площади он вновь оглянулся, но дежурный так и дремал на своих ящиках. Радостно выдохнув, Тишка…

– Добрый день, отец. Далеко собрался? – Детина с каменной мордой преградил ему путь. От его могучего вида, голоса и взгляда у старика подкосились ноги.

Зыка появился быстро. Не только три монеты, но честь и имя его какой-то старик на кон поставил. Шутка ли? Сбежать, с самим Зыкой не расплатившись?!

Зыка был молод и ловок. В меру строг, чтобы поддерживать уважение в глазах сподвижников и в меру рассудителен, чтобы быть наголову умнее их. Суровым взглядом Зыка окинул двух побратимов, что обступили напуганного до беспамятства старика. Словно загнанный в угол щенок, он жался, опасливо поглядывая на палку в руках одного из мордоворотов – ясно было, что с этой палкой он уже успел познакомиться.

– И что тут? – Зыка встал, горделиво уперев руки в пояс.

Пара расступилась, представляя его суровому взору жалкий вид Тишки.

– Плати, дед, три монеты и проваливай.

– Как же это три? – Переспросил Зыку один из лиходеев. – А штраф за побег?

– Бит? – Главарь указал на палку в руках своего товарища.

– Бит. – Угрюмо и без капли сожаления кивнул тот.

– Ну вот ему и штраф. – Зыка перевел взгляд на невесть почему повеселевшего старика. – А ты, старик, давай сюда три…

– Шишка! – Тишка прям-таки расплылся в улыбке, узнав родного внучка. И что за имя дикое – Зыка? – Привет, Шишка!

Мордовороты переглянулись, сдерживая рвущийся наружу смех, а Тишка вспомнил как лет, эдак, дюжину и три назад внучек его радостно гулял по солнечному лесу. Как светлое лицо его расплывалось в улыбке, когда выковыривал он очередную притоптанную шишку из земли. Зубы его тогда только начинали меняться, от чего звук «ш» давался со свистом и как это уморительно звучало... Вспомнил это Тишка и улыбнулся сквозь слезы ушедшим годам.

– Что же ты, Шишка, глядишь на меня так хищно? Что же ты, Шишка, деда родного не узнал? Что же ты, Шишечка… – Приговаривал дед, то радуясь встрече, то разочаровываясь в ней.

Наконец, первый бугай сдался и разразился не смехом, но хохотом. Да таким, что изогнулся в спине и гогот его разлетелся на всю округу. Подхватил и второй.

– Не ну… ты слы… слышал? – Пытался связать слова один.

– Шишка! А-ХА-ХА-ХА-ХА-А!!!

– Шишечка! МУ-А-ХА-ХА-А-ХА!!!

– ШИШЕЧКА! – Повторил первый, упав на колени и хлопая рукой по земле.

Смотрел Зыка, как побратимы его задыхались смехом. Как хватались за животы, пытались вдохнуть, да не могли. Как текли слезы из их глаз… Смотрел и наливался злостью. Увидел Тишка эту злость в глазах внучка и побледнел.

Больно было Тишке. От того, что его любимый внук бандитом стал. От того, что вразумить его не смог. И от ударов его больно было. Зыка бил не разбираясь. И чем громче смеялись над его детским именем побратимы, тем сильнее Зыка прикладывался к несчастному старику.

***

– От дурак ты темный! Уж третья эпоха на дворе!

– Ишь ты? И давно?

– Да двадцать лет как…

– Двадцать… это…

– Дюжина и восемь.

– Ну так бы и сказал! А то ишь – умничать удумал… Ну и что… И что там?

– А там… темнота ты… Третья эпоха. Это ж как Вечный Император погиб, так и вот.

– Даладна! Император погиб?!

– Ой темнота-а… Уж дюжину и восемь лет как – говорю тебе! Его демон убил!

– Демон? Ну ты и брехун!

– Демон! А этого демона убила дочь императора! Ее Высочество Тиалин Светоносная. С тех пор уже – Ее Величество! Дай, Судьба, ей вечной жизни…

– Ну, может, что-то такое я и слышал…

– Да точно слышал. Тогда еще вся Каролия обсуждала ее дочь от прежнего императора – ее отца. То есть ее отец был так же отцом и ее дочери. И дедом. А ей – и мужем и отцом! Понял? Дурак темный.

– Ничо я от тебя не понял. Ее Величество – дай, Судьба, ей вечной жизни – что же, от папки своего родила?

– УЖ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ КАК!

– Ой, фу…

– Сам ты – фу. Это – ИМПЕРИЯ! Что ты, чумазый понимаешь в делах Великих?

– Нет. Ну дочь же, она… как же это…?

– А сосед твой? Козу твою облюбовал. Раз в неделю в сарай к тебе бегает! Так ты за бутылку и пущаешь! Не «фу» ли?

– Ну то ли – коза. А то ли – дочь…

– Да ну тебя, темнота. Смотри, вон лучше, Зыка очередного несчастного поймал…

– Да больно смотреть. Не хочу. Смотри, вон лучше, девка распутная идет.

– И что ж она распутная? Осанка благородная, взгляд волевой. Еще и в охране вояки бравого.

– А то и распутная, что кос нет и волосы под ветром гуляют.

– О-ой, темнота. Дык, в империи все дамы так ходят. Это ж, как там ее… МОДА!

– Ой, фу…

– От ты заладил, «фу», да «фу», надоел… Ты в лаптях своих по нашей столице пройдись хотя бы – вот и услышишь «фу».

– Да это ты мне уже надоел. Говорю тебе: либо распутная эта девка, либо ведьма! А что до империи твоей – мне дела нет! Хоть бы и на внучках они там женились, хоть бы и двенадцатая эпоха уже пошла! Нам урожай собирать пора, а ты все разговоры свои бесполезные разговариваешь!

***

Тишка уже и не пытался отбиваться. Он просто лежал, закрыв руками лицо, измазанное кровью, грязью и слезами. Зыка не унимался. Даже когда ребра Тишки стали заметно более мягкими и податливыми, Зыка продолжал бить и пинать. На его глазах тоже проступили слезы. Но не от жалости. Сколько лет он потратил на свою славу, на свое имя… А теперь… Он бросил взгляд на отходящих от захлебистого смеха товарищей.

– Так, это ж, что же… У нас получается голова – ШИШЕЧКА!

И новая волна смеха скрутила бугаев. И с новой силой Зыка принялся вымещать злобу на обмякшем старике.

– Посмотри на них… Разве это не мило? – Девушка тепло улыбнулась, глядя на заливающихся смехом мужиков. – Они тоже улыбаются, когда им весело, плачут, когда горько. Они… Они совсем, как мы.

– Они люди, Дайна. – Сухо ответил ее спутник. – Это естественно.

Девушка с легким удивлением взглянула на него.

– Ну, если ты готов назвать гусеницу мотыльком, то… ладно… – она снова, но с ноткой призрения взглянула на жизнь селян. – Но правда в том, что человек не рождается полноценным.

Взгляд мужчины стал разочарованным. Он знал, что скажет Дайна в следующую секунду.

– Правда в том, что без Ее Дара, человек – просто мясо. Просто корм…

– Так, значит, корм и я?

– Нет! Конечно нет, любимый! – Дайна бросилась к нему на грудь и прижалась к ней. – Ты встал на путь. На верный путь. Скоро и ты познаешь Дар. Скоро, Ульф, и ты станешь алларом.

Селяне обходили целующуюся пару и осуждающе перешептывались:

– Где это видано, чтоб средь бела дня, да и у всех на виду?!

– А у девицы – где это видано? – косы распущены!

– Ну ведьма – ей, ей!

Наконец, девушка отстранилась от мужчины и застенчиво прикрыла губы. А Ульф не мог отвести взгляда от подворотни, где сапог в очередной раз опустился на тело старика. Раз. Два. Глухой звук, похожий на то, как мясник отбивает кусок говядины. Старик уже не кричал – только вздрагивал, вжимаясь в землю.

Ульф видел такое не раз. Человек – существо хрупкое. Пара минут и всё кончится... Мучения прекратятся всего через пару минут.

Сапог опустился снова. Тело даже не дернулось.

Ульф почувствовал, как пальцы сами сжались в кулак. Он заставил их разжаться. Не нужно вмешиваться, не нужно рисковать, не нужно объяснять Дайне, почему ему вдруг стало жалко какого-то человека. Да и жалко ли? Сколько смертей он наблюдал? Сколько сотворил…?

– Сердечко ёкнуло? – ухмыльнулась Дайна.

Стало ли тошно Ульфу от вопроса, или от всплывшего в голове ответа – он быстро подавил это чувство.

– Он человек. – сухо ответил Ульф. – И я тоже.

Дайна поджала губки и перевела взгляд на старика. Только она смогла уловить тот тихий, почти беззвучный всхлип, который означал, что Тишка – живой. Ещё живой. Чудом, вопреки всему – живой!

– Ты – избранный, Ульф. Только тебе дано решать, кто из смертных достоин Дара. – в голосе девушки чувствовалась неуверенность, но вместе с тем и преданность. – Пусть ты и выбрал Зыку, но… Еще не поздно. Одно твое слово и…

– Нет. – так же сухо прервал ее Ульф. – Зыка будет нам полезен.

Дайна облегченно улыбнулась. Она подхватила мужа под руку и, быстро отвернув его от происходящего, повела в ближайшую таверну.

– Ты молодец. – прошептала она, прижимаясь к плечу. – Я знаю, как тебе тяжело, но ты справляешься. Ради нас.

Ульф промолчал.

«Ради нас. Ради… чего?»

***

В таверне было людно, шумно и привычно воняло кислым пивом и жареным луком. Ульф сидел в углу, привалившись плечом к бревенчатой стене, и лениво жевал безвкусное мясо.

Дайна сидела напротив, подперев щеку рукой, и с любопытством разглядывала его поверх глиняной кружки. Огоньки свечей плясали в ее темно-вишневых глазах.

– Ты сегодня сам не свой, – она отставила кружку в сторону и легонько пнула мужа под столом.

Ульф, проглотив, наконец, мясо, перевел взгляд на девушку.

– Я устал… – вырвалось у него шепотом. Ульф и сам удивился этим словам, а Дайна лишь вздохнула, потянулась через стол и накрыла его ладонь своей. Пальцы у нее были холодные. Всегда холодные, сколько бы крови их не омыло.

– Всё почти закончилось, – Она поднесла его ладонь к губам и поцеловала костяшки. – За эти полгода, ты столько сделал… стольких привел. Остался лишь шаг, и мы пройдем его вместе.

Ульф посмотрел на неё. На эти глаза цвета тёмной вишни, в которых иногда мелькало что-то такое... живое. Настоящее. То, за что он цеплялся все эти месяцы.

– Зачем ты обратилась, Дайна? Зачем стала алларом?

Дайна склонила голову, и черные волосы упали на плечо.

– Зачем мне Дар? – девушка моргнула. На секунду в её глазах мелькнуло что-то растерянное – как будто вопрос застал врасплох. – Что за странный вопрос… Я не болею, не голодаю. Я красива и бессмертна, а если и этого мало – я дождалась лучшего мужа в мире!

Дайна потянулась через стол и чмокнула его в нос. Легко, по-домашнему. Так, как могла бы чмокнуть обычная женщина обычного мужа после долгого дня.

И в этот момент Ульф почти поверил, что она все еще обычная. Что не важен никакой Дар, никакая кровь, никакие послушники. Что есть только они двое, таверна, жареное мясо и вечер за окном. Почти поверил.

Резкий, отчаянный вопль разорвал тишину улицы. Ульф остался неподвижен, лишь брови чуть дрогнули. Дайна же, напротив, расплылась в хищной улыбке. А в следующий миг дверь с треском распахнулась – и на пороге возникла неясная тень.

– Пора начинать. – прошептала Дайна, и в этом шёпоте не осталось ничего от той женщины, что только что целовала его руку. – Береги себя, Ульф.

Он увидел, как глаза ее начали наливаться кровью. А через мгновение она уже растворилась в чёрном дыме, рванувшем к распахнутой двери, туда, где над деревней уже занималось зарево первого пожара.

И тогда закричали люди.

Тень с порога обратилась мечником. С нечеловеческой скоростью клинок описал дугу, и первый из селян, не успевший даже вскрикнуть, осел на пол, зажимая разорванное горло. Таверна взорвалась воплями.

Ульф устало поднялся из-за стола. Он шёл к выходу, и мечник с почтением отступился перед ним. Чьи-то пальцы царапнули его сапог, умоляя о помощи, но Ульф не смотрел вниз. Он научился не смотреть.

За порогом вечернее небо пересекали тени – десяток, может, больше. Они срывались с крыш, вытекали из переулков, стягивались к центру деревни, откуда уже доносился треск горящей соломы и женский визг, переходящий в хрип.

Ульф сделал над собой усилие – то самое, которое приходилось делать слишком часто за последние годы, – и вынул меч. Клинок тускло блеснул в свете пожарищ.

– Прости, – сказал он в пустоту. И шагнул в сумерки.

***

Это была обычная деревня. Ничем не примечательная. Люди здесь так же боялись смерти, как и в любой другой. Они кричали, как и кричали бы всякие, неспособные защитить семью. Дома и сараи занимались огнем так же, как и в любой другой деревне. Это была обычная деревня… Ей просто не повезло.

Ульф вздохнул. Он вышел из дома полного трупов – здесь уже успели побывать аллары. Забросив факел на крышу, он долгие секунды смотрел, как факел пожирает кров. Сколько лет этот дом простоял? От скольких ненастий он уберег своих жильцов? Сколько слышал детских плачей? Сколько тайн сохранили его стены за многие годы? Это был чей-то дом. Дом… Под рукой Ульфа, умирающий вслед за своей семьей.

Отец держал на руках окровавленное тело сына. Дочь на коленях слезно молила его обратиться. Она вцепилась кровавыми руками в рубаху мужчины, не желая вступать в новую жизнь без него. Ее красные глаза с верой и надеждой ждали согласия отца.

Отовсюду доносился шум резни – хруст ломаемых дверей, вопли, треск пламени. В воздухе густо пахло гарью и чем-то сладковатым, до тошноты знакомым. Мужчина перевёл взгляд на Ульфа. Встретился с ним глазами.

И Ульф понял – тот сейчас кивнёт. Согласится. Без промедления он шагнул вперёд и, подавив в себе всё, что ещё пыталось называться человеческим, вонзил меч в сердце отца. Глаза мужчины широко открылись, немой крик застыл на его лице, и он обмяк, не выпуская все же мертвого сына. Следующим движением, Ульф срубил его голову.

Послушница взревела – дико, нечеловечески, бросаясь к телу, пытаясь поймать его, удержать, усадить. Её окровавленные пальцы скользили по рубахе, по плечам, по тому месту, где только что была голова.

– Обращение против воли – кощунство. – Проглотив ком в горле, ответил Ульф на истеричные возгласы красноглазой.

Девушка вскочила, впиваясь кровавым взглядом в глаза мужчины. Жалкая железка в руках не защитит его, мягкое тело не выдержит ее гнева, но Ульф принял ее яростный взгляд и не дрогнул. Послушница зашипела, рассыпалась чёрным дымом и устремилась прочь. Ульф еще долго стоял над телами поверженных.

Крики стихали один за другим, и вскоре наступила тишина. Солнце уже уползло за горизонт, уступая небо зареву пожарищ. Дома с хрустом складывались, обглоданные пламенем. Ветер подхватывал пепел и кружил его в медленном ритме.

Ульф нагнулся, зачерпнул горсть серого порошка. Он увидел в своей руке чей-то дом, чью-то жизнь, чью-то мечту. Он сжал кулак, чувствуя, как пепел просыпается сквозь пальцы. «И что ты мне скажешь, Учитель?»– спросил он. Ветер не ответил. Только швырнул золу ему в лицо.

– Я так и думал, – прошептал Ульф.

***

На южной околице, там, где пепел пожарищ уже не сыпался с неба, собирались послушники и неофиты. Дайна ходила между ними – легкая, почти танцующая походка, от которой у любого смертного перехватило бы дыхание. Ее руки, подбородок, шея, даже платье – всё было густо залито кровью. Но темно-вишневые глаза светились таким наслаждением, будто она только что отобедала во дворце.

Из дымки со стороны деревни выступил силуэт мужчины, лишённого Дара. Он медленно приближался к собравшимся. Послушники прожигали его взглядами, полными зависти, – того, кто заслужил право подняться выше них. Заслужил! Полгода он доказывал, что достоин. Полгода приводил к ним новых, убеждал сомневающихся, не брезговал самой грязной работой. И вот – завтра явится второпослушник, проведет ритуал, и этот человек перестанет быть человеком.

Дайна смотрела на приближающегося мужа и не могла сдержать улыбки. Двести лет она жила в простом мире – пресмыкайся перед сильными, угнетай слабых. Двести лет она пресмыкалась и угнетала, пока не появился он – слабый, уязвимый, но… неподвластный. Он возжелал силу большую, чем она могла предложить. И даже большую, чем она сама обладала. В ту ночь красноглазая девушка впервые взглянула на какого-то человека с уважением. Его амбиции, его жажда силы восхитили ее, и тогда, впервые за двести лет, Дайна захотела не подняться над кем-то, а остаться рядом.

Полгода испытаний… И вот, наконец, завтра явится послушник второго колена. Завтра Ульф возвысится до аллара – до истинного человека, а пока… Дайна шагнула к нему, сжала в объятиях и оба растворились в чёрном дыме. А пока она сделает всё, чтобы последняя ночь в человеческом теле запомнилась ему навечно.

Глава 2

«Просто когда-нибудь ты посмотришь на свои руки и решишь, что грязь на них стоит того, ради чего ты её собирал.»

***

Теплая летняя ночь. Глупые мотыльки кружили вокруг светокамней и, устав, садились на каменные стены, чтобы через мгновение снова сорваться в бессмысленный танец. Ульф лежал без сна. Его мысли кружились подобно ночным насекомым – бестолково, безнадежно, натыкаясь одна на другую.

Рядом, едва прикрытая шёлковым одеялом, сомкнула глаза Дайна. Спит ли она? Или, быть может, алларам вовсе не нужен сон? Он украдкой взглянул на её утончённые черты лица – в отблесках магического света она казалась почти живой, почти обычной.

Путь длиною в полгода заканчивался. Завтра.

Ульф осторожно поднялся, натянул штаны.

– …Милый…? – Ее заспанный голос не был на самом деле вызван усталостью. Скорее – это привычка… из жизни «гусеницы».

Ульф обернулся на свою жену. Застыл на мгновение, а затем, опустился на колени перед кроватью, взял ее руку в свои.

– Дайна, я… – он прильнул к женской ладони, коснувшейся его щеки так, словно пытался запомнить это касание на всю жизнь.

«Она не чудовище. Она просто на неверном пути…»

– Сомнения, – голос Дайны стал мягче, почти ласковым. – Страхи… заботы… завтра всё исчезнет.

Ульф поцеловал ее пальцы. Затем запястье. Медлил, не желая произносить следующие слова. Не желая слышать на них ответ.

– Давай уйдем, Дайна. Тиалин проведет ритуал…

Услышав это имя девушка одернула руку – резко, будто обожглась. Она одарила Ульфа требовательным взглядом, надеясь, что он объяснится, но муж не мог подобрать слов. А через мгновение на её месте уже клубился чёрный дым. Он перетёк через кровать, собрался в стройный силуэт у окна – Дайна стояла в ночном платье, гордая и чужая, и смотрела на него так, будто видела впервые.

– Тиалин? Богоубийца? – Её голос едва не перешел на крик. Если кто-то услышит…

– Не важно кто она. Её ритуал очищения…

– Не важно кто?! Она убила Демона Пепла! – Дайна в изумлении развела руками. – Нашего освободителя! Нашего… творца!

Ульф опустил взгляд в отчаянии. Разговор пошел не туда. А Дайна продолжала:

– Он тот, кто убил Сиралиона! Он – тот, кто даровал Плоды Совету Пепла…

– Я знаю, кем он был, Дайна! – Голос Ульфа разбудил мотыльков, пригревшихся на стене. – Я знаю, кем ты являешься. Ты не…

Он осекся, поняв, что чуть не уничтожил всё то хрупкое, за что так цеплялся. Почувствовав его смятение, Дайна настойчиво подошла к мужу:

– Я не… кто? – тихо спросила она – За кого ты нас считаешь, человек? От чего желаешь очистить?

– Как ты можешь так ненавидеть ту, чей Дар восхваляешь? – Ульф не отступил и не дрогнул перед алыми глазами. Он чувствовал, как древняя магия ощупывает его сознание в поисках сомнений, ереси… предательства.

– Ты знаешь, как. – Дайна отступила, выудив из мыслей мужа ответы. – Ты ненавидишь ее не меньше. А ее Дар – просто инструмент.

Она отвернулась к окну. В ночи глупо и безмятежно кружили всё те же мотыльки. Ульф подошёл сзади, обнял, прижался щекой к её затылку.

– Нам не нужен ее Дар, Дайна. Не нужен Культ. Нам нужны только мы. Истинные мы…

Дайна молчала. Долго. Так долго, что он уже начал надеяться.

– Сила – единственная добродетель, – произнесла она наконец ровным и безжизненным голосом. – Слабость – единственный грех. Мораль, жалость, семья – это тлен. Оковы, от которых ты освободишься, приняв Дар.

Ульф узнал цитату учения. Это и был ответ. Рука девушки легла поверх его ладони.

– Я тоже волновалась перед обращением. Тоже боялась… – Она говорила мягко, но в этой мягкости больше не было тепла – только снисхождение. – Я надеялась, что ты сильнее, но, видимо, такова природа гусениц.

Ульф разжал объятия и отступил на шаг.

– Завтра ритуал, – сказал он глухо. – Я должен подготовиться.