Повесть о трёх именах

Он вышел. Дверь закрылась за ним почти беззвучно. Дайна не обернулась – она всё стояла у окна и смотрела, как порхают мотыльки.

«Истинные мы», – повторила она про себя его слова. И усмехнулась. – «истинная гусеница – это мотылек».

***

Выйдя из комнаты, Ульф спустился по винтовой лестнице, ступени которой глухо стонали под его шагами. Он вошёл в кладовую – тесное помещение с низкими полками, заваленными всевозможными припасами. Там среди иссохших трав и забытых вещей, он без труда нашел мешок золы, припрятанный ранее, взвалил его на плечо и вышел во двор.

Огромный красноглазый пес встретил его на крыльце. Когда-то Торн был обычным пастушьим псом. Тогда и его хозяин был обычным человеком. Ульф не слышал о подобном – за двадцать лет странствий он не встречал обращённых зверей. Только людей. Но каким-то образом Нергалю удалось то, что не удавалось другим.

Торн оживился при виде Ульфа. Хищно облизнулся, но не издал ни звука. Красные глаза лениво скользнули по фигуре человека, на мгновение задержались на поклаже. Не найдя ничего интересного, пёс улёгся обратно, положил морду на лапы и замер. Он не дышал – или дышал так редко, что Ульф не мог уловить движение грудной клетки. Пес разглядывал что-то в темноте угла, ожидая приказов хозяина.

Ульф поймал себя на том, что обходит пса по широкой дуге. Еще бы! Торн и при жизни передавил не одного волка, а уж после обращения Нергаль без колебаний спускает его на оннисов.

Обойдя растущий во дворе дуб – единственное живое дерево во всей усадьбе, – Ульф опустился на лавку. Достал из мешка первый сверток, развернул. Там оказалась карта поместья, начерченная точной и ловкой рукой.

Второй сверток он достал из-за пазухи – бережно, как что-то очень хрупкое. Им был пергамент с прорезями, похожий на трафарет. Ульф наложил его на карту, совместил углы. Он прижал пергамент пальцем, чтобы не съехал, и тонким угольком перенёс шесть меток на карту.

Ульф сложил пергаменты, спрятал карту за пазуху, трафарет – подальше в мешок. Поднялся, взвалил поклажу и пошёл к первому месту – туда, где иссохшая яблоня вросла корнями в каменную ограду.

Он снова сверился с картой, затем зачерпнул золу из мешка и разжал пальцы. Тонкая струйка осыпалась ровной линей, как будто сама знала, куда ей ложиться. Ульф двигался от метки к метке, рассыпая золу из мешка и не думая больше ни о чем. «Завтра» наконец-то наступило.

– Чем ты занят? – голос раздался за его спиной, когда он заканчивал с пятой меткой.

Ульф не ответил. Досыпал последнюю горсть, распрямился, отряхнул ладони от пепла и только тогда обернулся. Нергаль стоял в двух шагах. В темноте его багровые глаза казались почти черными, пустыми.

– Что ты делаешь?

Ульф молча достал карту с метками и протянул ее аллару. Тот разглядывал ее, подставив под свет из окна.

– Шесть меток, – ответил Ульф. – Символизируют шесть даров Демона. Через эту связь я надеюсь получить Его благословение.

– Вот как? – пренебрежительно бросил Нергаль. – Демону плевать на твои узоры. Лучше отдай все силы подготовке к посвящению. Выспись перед долгим днем.

– Я закончу, – поднявшись, Ульф протянул Нергалю руку. Аллар повел бровью, но всё же вложил в нее карту.

Они проследовали к шестой метке, где мешок, наконец, опустел. Когда Ульф закончил с меткой, Нергаль все же опустился к узору и пригляделся к порошку.

– Здесь ведь не только пепел? – заметил он.

– Еще порошок серебра и лунного камня, – не скрывая ответил Ульф.

– Лунного камня? Дорогая штука. И для чего это, говоришь? Для благословения Пепла? Никто не слышал о подобном, но ты, вижу, уверен...?

– Знакомый маг в Красгардской гильдии изучал Альгардскую Ночь. Он в этом разбирается.

Нергаль вдумчиво хмыкнул. Поднял голову, посмотрел на Ульфа уже по-другому – изучающим, почти уважительным взглядом.

– Магистр Норик что ли? – перебрав пару имен, Нергаль вспомнил подходящее. – Вижу не последнего человека в третье колено посвящают. С такими связями ты прорастишь могущественную ветвь.

Ульф промолчал.

– Выспись, – Нергаль коротко кивнул, давая понять, что разговор окончен. – Завтра долгий день. Предстоит твоя последняя охота. Кони будут ждать с рассветом.

Он развернулся и ушёл в темноту – так же бесшумно, как появился. А Ульф перевёл взгляд на окно спальни. Там всё ещё горел свет.

Ноги сделали шаг сами. Потом второй. Он остановился, упёрся ладонью в шершавый ствол дуба. Кора была холодной, но живой – единственное живое здесь, кроме него самого.

Ульф сделал движение, чтобы встать, пойти к ней, объясниться. И остался сидеть. Потому что не мог смотреть ей в глаза. Не после того разговора. Не перед тем, что сделает через несколько часов.

Ульф закрыл глаза. Где-то в темноте вздохнул Торн – или только почудилось?

***

Где-то за лесом уже встало солнце, но сюда, во двор, окружённый высокими стенами, его лучи добирались последними. Всю ночь Ульф лишь закрывал глаза, позволяя телу отдыхать, но рой мыслей так и не дал уснуть.

Наконец послушники распахнули врата, и яркое утреннее солнце разогнало серую предрассветную тень. Нергаль придержал коня и бросил взгляд на пса, замершего у ворот.

– Торн! В тень!

Серый пёс дёрнул ухом – и в следующее мгновение его тело распалось, рассыпалось чёрным дымом, который стремительной струёй метнулся к хозяину.

Дым скользнул под ноги Нергаля и впитался в его тень – та сразу сделалась плотнее, гуще, чем прежде. Тень под копытами коня вдруг обрела глубину, которой у неё быть не могло, и в этой глубине на мгновение блеснули два красных уголька. Затем всё мгновенно утихло. Снова была просто тень – самая обычная на вид, если не догадываться, что таится внутри.

Ульф смотрел и молчал. Двадцать лет назад он покинул свою деревню и думал, что с тех пор увидел многое… Но такого – не видел.

Они выехали со двора. Копыта коней размеренно и мягко стучали по узкой утрамбованной дороге, которая уводила их от ворот вглубь окутавшего всё вокруг утреннего тумана.

– Как ты обратил зверя? – решив скоротать время, обратился Ульф к ведущему.

Нергаль помедлил с ответом, погрузившись в истлевшие воспоминания. Несколько секунд он молчал, неотрывно глядя вперёд, будто вновь переживал минувшие дни. Наконец он сухо произнёс:

– Долго пытался. Много пробовал.

– И многих ли смог обратить? – уточнил Ульф, чувствуя, как любопытство берёт верх над сдержанностью.

– Нет, – улыбнулся аллар, и в его улыбке промелькнуло что-то особенное, личное. – Торн такой один. Да мне больше и не нужно.

Он обернулся в седле, и Ульф увидел его лицо – лицо человека, охваченного великой мечтой. В глазах Нергаля горел огонь энтузиазма, а улыбка казалась почти детской в своей искренности.

– А вот что мне нужно, так это коней разводить, – продолжил аллар, и голос его зазвучал живее, наполняясь воодушевлением. – Создам породу, какой ещё не бывало в Каролии! Сильных, выносливых, быстрых, с красивой, ровной рысью. Чтобы и в упряжи, и под седлом служили верой и правдой.

– Так чем же тебя имперская гордая не устраивает? – искренне удивился Ульф.

– О, это прекрасная порода, не спорю, – кивнул Нергаль. – Они сильны и резвы, но я хочу другого. Хочу породу легкую, выносливую, но и сильную. А главное – с ровным аллюром – такой рысью, чтобы смертный всадник не уставал в седле сутками.

Он сделал паузу, мечтательно глядя вдаль, и продолжил:

– Я возьму красгардских степных – у них ведь девятнадцатая пара рёбер, оттого и дыхание глубже, и выносливость выше. Добавлю крови киришских пони – стойких и неприхотливых. И, конечно, возьму имперских гордых – за их твёрдые кости и мощное сердце. Да… – он тихо выдохнул, словно боясь спугнуть мечту. – Все двадцать лет свободы я коплю деньги на эту сказку. Но дело движется.

Ульф слушал, невольно заражаясь его воодушевлением. Он поймал себя на том, что тоже начинает верить в эту затею – настолько искренне и ярко говорил Нергаль. Так час езды через росистое поле пролетел незаметно. Туман постепенно отступил, и капли утренней влаги заиграли в лучах солнца, словно россыпь драгоценных камней, рассыпанных по зелёному ковру травы.

Всадники остановились у леса, полного звуков жизни – щебета птиц, шелеста листьев и далёкого уханья совы, которая ещё не успела уснуть после ночной охоты. Лес встретил их прохладой и влажным запахом земли, смешанным с ароматом хвои и первых весенних цветов.

– Поохотимся на дичь? – Нергаль поровнял коней.

– Мы здесь за этим, – Ульф кивнул на лес, но в голосе не было охотничьего азарта. Только усталая констатация.

– Так ты не возражаешь?

– С чего бы? – Ульф подозрительно сощурился, покосился на спутника.

– Ну… – Нергаль выдержал паузу, будто пробовал слова на вкус. – Не считаешь себя монстром? Возразил бы ты, будь сам дичью?

Ульф насторожился, поняв куда тот ведёт, но промолчал.

– Верно. Возразил бы, – Нергаль говорил спокойно, даже лениво. – Но ты не дичь. Ты человек. Ты выше дичи и сам решаешь, когда и сколько убьёшь. Делает ли это тебя монстром? В глазах дичи – возможно. Но ты смотришь на ситуацию по-другому.

Он перевёл взгляд на Ульфа – прямо, но без тени угрозы.

– Я слышал ваш разговор с Дайной.

Ульф внутри напрягся, но снаружи остался спокоен. Только скулы чуть заметно дрогнули. Нергаль выдержал паузу, давая этому факту осесть в тишине. А потом позвал, даже не повышая голоса:

– Торн!

Тень под его конём ожила. Она заструилась, заклубилась – и через мгновение чёрный дым взвился вверх, сформировал силуэт огромного пса. Тот отряхнулся, будто прогоняя остатки дыма, и посмотрел на хозяина красными глазами.

Ульф нервно сглотнул. Он видел обращение десятки раз. Но когда из тени – из плоской, неживой черноты – вдруг появляется плоть, это всегда пробирает до костей.

– Олень! – коротко бросил Нергаль.

Пёс сорвался с места – и через секунду исчез в лесной чаще. Только ветки качнулись ему вслед.

Нергаль проводил его взглядом, затем снова повернулся к Ульфу.

– Сегодня вечером ты станешь алларом, – сказал он. – И мир перед тобой откроется с другой стороны. Ты увидишь его так, как не видят люди. И поймёшь то, чего они не поймут никогда. Но ты в смятении…

Ульф молчал. Смотрел прямо в глаза аллара и, к своему удивлению, не чувствовал привычного давления. Никто не копошился в его мыслях, не выуживал сомнения, не проверял на прочность. Нергаль просто говорил.

– Ты был полезен моей ветви и в благодарность, я даю тебе шанс уйти от сюда.

Он сделал паузу. Такую долгую, что звуки леса, птиц и ветра, успели втиснуться в неё и заполнить тишину.

– Сейчас: бери коня и скачи прочь. Ты можешь уйти.

Ульф не шелохнулся.

– Но если ты останешься…

Аура Нергаля сгустилась – воздух вокруг Ульфа стал плотным, тягучим, как смола. Лёгкие сдавило, мысли спутались, мир сузился до бардовых глаз напротив.

– …я больше никогда не услышу от тебя подобной ереси.

Ульф с трудом разлепил губы. Каждое слово давалось так, будто он проталкивал его со дна Альги.

– Познавший Дар… не может отступиться… – выдохнул он. – Он либо примет его… либо умрет.

Давление исчезло. Ульф втянул воздух – жадно, по-человечески, всей грудью. Нергаль смотрел на него с одобрительной, тёплой улыбкой. Как смотрит мастер на ученика, который наконец-то понял главный урок.

– Хорошо, – сказал он просто.

И хлопнул Ульфа по плечу – крепко, по-свойски.

– Тогда поехали. Олень сам себя не убьёт.

Нергаль тронул коня и первым въехал под сень леса. Ульф, всё ещё чувствуя, как дрожат пальцы, сжал поводья и последовал за ним. Ветки сомкнулись над головами, скрывая небо.

***

К вечеру, когда солнце уже почти скрылось за верхушками деревьев, два всадника выехали из леса на узкую утрамбованную дорогу. Их лошади шли размеренным, усталым шагом, опустив морды в такт движению. На спинах животных, поверх седел, были закреплены объемистые вьюки, и только присмотревшись, можно было заметить, что скрывается под холщевиной и кожаными ремнями – туша оленя, искусно разделанная и равномерно уложенная.

Лошади шли шагом, устало пофыркивая, и тени от деревьев становились все длиннее, сливаясь в сплошной сумрак. Где-то впереди, за поворотом, уже угадывались очертания усадебных построек – темные пятна конюшен и крыша дома, подсвеченная теплым желтым светом из окон соседних домов. Всадники не торопились: позади был долгий день, но впереди их ждет еще более долгая ночь.

Во дворе поместья было непривычно людно. Послушники в тёмных балахонах сновали между флигелями, готовили костры, тащили к центральной площади скамьи и столы и расставляли их в строгом порядке.

У вертелов суетились неофиты – их бледные лица выдавали страх и тревогу. Они то и дело бросали опасливые взгляды на зачарованные бочки, расставленные вдоль стены. Каждый из них знал страшную тайну этих кадей – в них хранилась кровь их сородичей – тех, коим не хватило ума принять Дар.

Но были и другие неофиты – их выдавала военная выправка, пусть они и старались её скрыть. В их движениях читалось не столько волнение, сколько предвкушение. Они ждали грядущей ночи с затаённым нетерпением, стараясь не выдать своего волнения.

Нергаль въехал во двор и, ловко соскочив с коня, отпустил Торна из тени. Не задерживаясь, он уверенной походкой направился отдавать распоряжения.

Тем временем Ульф занялся лошадьми – он подвёл их к коновязи, где подозвал неофитов и передал им груз. Пусть он сам был одним из них, но во взгляде окружающих читалось особое уважение – все знали: этой ночью Ульф переступит порог и станет алларом, равным по силе Нергалю.

Не встретив жены во дворе, Ульф поднялся в спальню. Она была там – сидела у зеркала, расчёсывая волосы, – длинные, чёрные, струящиеся сквозь пальцы, как вода. На ней было платье, которое Ульф никогда раньше не видел: тёмно-красное, почти чёрное, с высоким воротом и длинными рукавами. В отблесках светокамней ткань мерцала, будто влажная.

Дайна не обернулась на вошедшего мужа, и Ульф молчал, глядя на неё. Перед ним у зеркала сидел аллар. Во всем – в одежде, в движениях, во взгляде, в их утреннем разговоре. Полгода Ульф цеплялся за тонкую ниточку её человеческой души, но так и не смог ухватиться. Сейчас он понял, что уже и не сможет. Он опустил глаза, проглатывая последние сожаления, но вскоре поднял их в горькой решимости. Он сделает то, что должен.

Дайна медленно поднялась и, словно невесомая тень, приблизилась к мужу. Её губы нежно коснулись его щеки в едва уловимом поцелуе.

– Мне горько видеть твоё смятение, любимый, – произнесла она с неподдельной печалью в голосе. – Горько, что не могу тебя утешить. Но я положу вечность на то, чтобы ты не сожалел ни о чем. Клянусь тебе.

Внутри Ульфа всё сжалось в тугой узел. Сомнения на мгновение захватили его разум. Может быть, он ошибся? Вот же она – истинная, любимая, человечная… Он стиснул зубы, прогоняя сомнения и ответил сдержано:

– Горько и мне.

Дайна опустила голову, словно от боли, и медленно отступила.

– Успей смыть запах, – печально добавила она, выходя из спальни.

***

Ульф провел в ванной остаток времени. Намного больше, чем требовалось чтобы просто омыть тело. Он не хотел выходить во двор. Избегал царящей там суеты. В эти последние минуты он собирал себя по кусочкам, как мозаику. Набирался решимости, укреплял дух, прогонял остатки сомнений. Его разум должен быть чист, как воды Альги. Рука – тверда, как сталь. Сердце – непоколебимо, как скала. Он – Ульф – забытая длань и мститель обреченных. Он все решил давным-давно.

Наконец, вострубили прибытие второпослушника – очередной путь длиною в полгода завершался. Ульф встал, накинул балахон – такой же, как у всех неофитов. Подойдя к окну, он взглянул на красные шторы. Их цвет подходит. Он нагнулся и отрезал толстую полосу ткани. Убрав ее за пазуху, он вышел во двор навстречу своей судьбе.

Когда он спустился с крыльца, двор уже напоминал жертвенную площадку. Посреди площади высился алтарь, сложенный из серебряного камня. Вокруг, тесным кольцом, замерли послушники. Позади них – неофиты. Те, кто сегодня готовились принять кровь, чтобы потом, через две недели боли, смертей и возрождений, восстать алларами.

Величественная фигура второпослушника возникла на пороге двора, словно воплощение надменности и превосходства. Его размеренные шаги источали власть, и тени подрагивали в такт им. Расписной камзол, украшенный витиеватыми узорами, переливался в свете жаровен, затмевая даже блеск серебряного алтаря.

Трибуна, воздвигнутая перед жертвенником, казалась жалкой поделкой рядом с его величественной осанкой. Он взлетел на возвышение с такой небрежностью, словно снизошёл сюда из дворцов империи. Его багровые очи, обычно излучающие силу и влияние, сейчас пылали презрением к слабым.

Второпослушник обвёл собравшихся тяжёлым взглядом, и каждый, на ком он задерживался, чувствовал, как давит на плечи груз его силы. Он приоткрыл губы, собираясь начать речь, – и вдруг замер. Взгляд его упал на человека в толпе неофитов. Тот возился с каким-то лоскутом красной ткани, прилаживая его к поясу.

Владыка второго колена нахмурился. Не потому, что жест был неуместен. Просто он не мог поверить, что кто-то посмел отвлечься на такое ничтожество в тот самый миг, когда он, второпослушник, готовился говорить.

Он перевёл взгляд – и увидел второго. Тоже с красным лоскутом. Тоже занят какой-то вознёй, не имеющей значения.

Владыка второго колена решил, что это неуважение надо пресечь. Не разбираться, не всматриваться – просто уничтожить. Он направил волю, высвободил поток Дара, чтобы перемолоть кости наглецов, даже не удостоив их отдельной мысли. Сделал и уже забыл, собираясь продолжить.

Но продолжить не получилось. Поток Дара ушёл в пустоту. Человек с красным лоскутом даже не пошатнулся. Владыка второго колена попробовал снова – и тогда почувствовал боль. Сначала в висках, потом глубже, в самом основании черепа. Давно забытое ощущение. Невозможное для аллара.

А потом по краям площади вспыхнули магические круги. Свет ударил резко, ослепляя. В толпе неофитов сверкнули клинки, и первые головы, отделившись от плеч, покатились по земле.

Владыка второго колена успел открыть рот – может, для приказа, может, для заклинания. Но человек с красным лоскутом уже был рядом, и клинок вошёл под рёбра раньше, чем второпослушник успел понять, что происходит.

Пустяковая рана для аллара. Пусть ночное заклинание Ульфа сковывало их силу – рисковать было нельзя. Ульф резко выдернул меч и нацелил остриё в шею врага – к той самой цели, к которой шёл полгода. Ради неё он сжигал деревни, ради неё лишал жизни селян.

Сколько же мертвых осталось за спиной? Маска ледяного спокойствия треснула лишь на миг, но рука дрогнула в жажде мести – и в этот миг второпослушник успел увернуться. Вернее, Нергаль успел резко одёрнуть господина, уводя его изпод смертельного удара.

Послушники зашумели, задвигались, пытаясь понять, что происходит. Магические круги, вспыхнувшие по краям площади, сковывали их силу – и это понимание приходило медленно, слишком медленно для тех, кто привык полагаться на Дар. Те, кто понял быстрее, бросились к реагентам, но из темноты уже вышли мечники с красными поясами. Клинки сверкнули в свете магических кругов – и безоружные аллары оседали на землю вслед за своими головами.

Остальные побежали. К воротам, к калиткам, к лазейкам, о которых знали только они. Мечники нагоняли их и рубили, не давая покинуть двор. Но один не побежал. Он стоял перед предателем, заслоняя собой второпослушника, и смотрел холодно, без страха. Ульф метнулся к нему с мечом, но аллар даже не шевельнулся. Только коротко бросил:

– Торн, рви.

Холод пронзил Ульфа раньше, чем крики его солдат. Он не видел, как пёс сорвался с места, не видел самого прыжка – только тень, мелькнувшую на краю зрения. А потом звук. Тот самый, который он слышал однажды, когда Торн принёс к ногам Нергаля голову онниса. Вот только сейчас хрустели человеческие кости.

– Это мир людей, Нергаль, – голос Ульфа прозвучал глухо, металлически. – Нам не ужиться.

Нергаль медленно поднял подбородок, вглядываясь в лицо человека напротив. Чтото дрогнуло в его лице – не гнев и не ярость, а что-то иное. Он смотрел с той печальной решимостью, с какой отец берёт в руки розгу: не желая, но зная, что должен.

– Не нужно слов, – сказал он тихо.

Он резко и глубоко впился ногтем в ладонь. Кровь выступила сразу – густая, почти чёрная в свете жаровен. Она не стекала на землю, а собралась в дрожащий пузырь на коже, медленно набухала, вытягиваясь в остриё. Ещё мгновение – и в руке аллара лежал узкий и длинный клинок, спёкшейся из этой крови.

Даже лишённый Дара, Нергаль двигался ловко. Ульф привык, что аллары полагаются на скорость и неуязвимость – им редко нужны навыки. Нергаль же, видно, находил удовольствие в тренировках. Его клинок из застывшей крови пел в воздухе, находя лазейки там, где их, казалось, не было. Ульф отступал, держа дистанцию, чувствуя, как кровь сочится из-под балахона в том месте, где он пропустил удар.

Сзади всё ещё бушевал Торн. Пёс был изранен, но его размеры и свирепость с лихвой заменяли утраченную силу. Снова закричал человек. Хрустнуло, и крик гвардейца оборвался.

Ульф слышал тяжелое дыхание товарищей за спиной. Слышал, что их становится все меньше. Он понимал, что медлить нельзя и принял атакующую стойку, пренебрегая возможностью защищаться. В этом бою жизнь Нергаля стоила больше, а значит и размен выгоден. Нергаль кивнул, понимая замысел и тоже отвел меч для атаки.

В один миг оба воина бросились друг на друга. И перед самым ударом Ульф уловил движение сзади – огромная тень настигала его, когти уже тянулись к плечам… В долю секунды он выхватил кинжал и резко отвёл руку назад, выставив лезвие за спину – прямо навстречу невидимой угрозе. А в следующий миг меч Ульфа вошёл в сердце аллара. Но удара в спину не последовало, кинжал не нашел цели.

Ульф замер, не понимая. Осмотрелся. Нергаль обмяк под его мечом, выпустив клинок из рук. Кровь – густая, почти чёрная – текла по его груди, но глаза были открыты. Он смотрел не на Ульфа – за его спину – в глаза своему псу. И твердо, хоть и с трудом держал руку в останавливающем жесте. Торн замер, едва не напоровшись на смертельное остриё.

– Беги, малыш… – выдохнул аллар, и голос его сорвался, захлебнулся кровью. – Найди тень.

Ульф рванул меч из тела, отступил на шаг, готовясь к броску пса. Но Торн игнорировал его, глядя на хозяина. В его красных глазах не было ярости – только растерянность, только вопрос, на который не мог ответить никто.

– Торн! – Нергаль попытался прикрикнуть, но голос его перешёл в хрип, в кашель, в кровавые капли на губах. – В тень…

Пёс дёрнулся, сделал движение, будто собираясь подчиниться, – и остался на месте. Топтался, скулил, не понимая, почему хозяин не встаёт, почему не сражается, почему отсылает.

Сзади подошёл витязь, занёс меч над серой шеей.

– Стой, – тихо сказал Ульф и сам не узнал своего голоса.

Нергаль перевёл взгляд на него. Медленно, тяжело. А потом снова посмотрел на пса. Собрал последние силы, которые, казалось, уже покинули его, и скомандовал – громко и чётко, так, что каждый звук отдался в груди:

– В тень!

Пёс затоптался на месте, подпрыгнул. И вдруг, впервые за всё время, Ульф услышал лай Торна. Чистый, громкий, полный такой тоски, что у самого защемило в груди. А потом пес сорвался с места и исчез в ночи.

– Почему? – с непониманием спросил Ульф.

Нергаль посмотрел на него. Глаза уже мутнели, но в них всё ещё теплилось что-то живое.

– Не нужно слов, – прошептал он на последнем выдохе.

Ульф обернулся на звук – влажный, глухой, тот, который он слышал уже столько раз, что перестал замечать. Голова второпослушника покатилась по камням, и кто-то из гвардейцев пнул её в сторону, чтобы не мешалась.

Очередной второпослушник найден и убит. Цель, к которой Ульф шел полгода, достигнута. Но путь еще не завершен – ведь, подняв глаза, он увидел ее. Дайна стояла на краю двора, поджимая руку к боку. Её взгляд, полный отчаяния и непонимания, скользил по завершающейся бойне и то и дело замирал на муже.

Ульф всегда знал, что должен делать. Решил это очень давно. Отбросил последние колебания прежде, чем спуститься во двор. Он подошел к Дайне, сжимая меч, взглянул в ее глаза и постарался не заметить в них ту самую нить человечности, за которую хватался всё это время.

– Тиалин проведет ритуал… – с мольбой в голосе произнес он.

Ответом стала пощечина. Удар отозвался болью. Не жжением на щеке, а болью отказа где-то в глубине души. Ульф поднял голову, вновь встретил её взгляд, полный разочарования и отчаяния – такой, какой бывает у тех, кто понял, что надежды не было никогда. Ульф бросил меч, схватил жену за плечи и встряхнул, в последней попытке вытрясти из неё ту, которую любил.