Терция любви, терция смерти

Часы на городской площади показывали без пяти девять. Опоздала почти на час!

«Он конечно же ушел!» — билась отчаянная мысль, и Вероника прибавила шагу. В небе угасали последние отблески заката, фонарщики уже обходили улицы, зажигая фонари.

Наконец показалась часовня — невзрачная, белая, со скромным крестом на фасаде. Вероника остановилась, пытаясь отдышаться, и огляделась по сторонам.

Никого.

Приоткрыв тяжелую дверь, она заглянула внутрь. Только тени и мерцание свечей перед алтарем. Ни души.

Сердце упало. Вероника устало привалилась к стене. Конечно, он не дождался. Возможно, подумал, что она не придет, особенно после того, что случилось на ярмарке.

А вдруг он ранен серьезнее, чем показалось, и поэтому не смог прийти? Холодный страх сдавил горло. Что, если в этот самый момент он лежит где-то, истекая кровью, а она...

— Сеньорита Вероника, — голос, прозвучавший будто из ниоткуда, заставил ее вздрогнуть.

Она обернулась. Из-за часовни, словно призрак, выступил Диего.

— Вы... — ее голос сорвался. — Вы ждали все это время?

— Я бы ждал и до рассвета, — просто сказал Диего.

Он шагнул к ней, и она заметила, как он чуть поморщился, щадя правую ногу.

— Ваша рана! — всполошилась Вероника. — Она серьезная?

— Царапина, — отмахнулся Диего. — Доктор дона Алехандро обработал ее и наложил пару швов. — Он всмотрелся в ее лицо. — А вы... запыхались. Вы бежали?

Вероника покраснела.

— Я слишком поздно вспомнила о нашей встрече, — призналась она. — После этой суматохи с Карлосом все вылетело из головы. Боялась, вы не дождетесь.

Диего улыбнулся с теплотой, от которой перехватило дыхание.

— Идемте, — он осторожно взял ее под локоть. — Здесь есть место, где нас никто не потревожит.

За часовней скрывался крошечный садик, отгороженный от мира стеной, увитой плющом. Несколько старых апельсиновых деревьев склонились над пересохшим фонтаном, сплетая ветви живым шатром. Рядом стояла скамья из потемневшего от времени камня.

Когда они сели, Вероника остро ощутила близость Диего — тепло его тела, чуть уловимый сандаловый аромат. В листве шелестел ночной ветерок, лепестки кружились в воздухе и плавно опускались на землю.

— Как маленький Карлос? — спросил Диего. — Сильно испугался?

Веронику тронуло, что его первый вопрос был о ребенке.

— Удивительно, но он воспринял все как приключение, — улыбнулась она. — Перед сном целый час рассказывал своей деревянной лошадке о «дяде тореро», который спас его от страшного чудовища.

Диего тихо рассмеялся, и этот звук — теплый, искренний — заставил что-то дрогнуть в груди.

— Дети удивительны, — сказал он и мечтательно посмотрел вдаль. — Они видят мир без страха, только приключения и чудеса. Жаль, что мы теряем это, взрослея.

Тишина повисла между ними, мягкая и обволакивающая, лишь отзвуки ярмарочного веселья доносились издалека. Вероника чувствовала, как внутри все трепещет от близости этого человека.

— Я хотела... — начала было она, но в тот же миг произнес и он:

— Сеньорита Вероника, мне нужно...

Оба замолчали, смутившись.

— Пожалуйста, — он сделал вежливый жест, — говорите.

Вероника опустила взгляд на свои руки, сплетенные на коленях. Пальцы дрожали.

— Я хотела поблагодарить вас, — сказала она. — За Карлоса. Моя семья перед вами в неоплатном долгу. Дон Алехандро устраивает ужин в вашу честь — приглашение придет завтра утром.

Диего отвел взгляд, и она увидела, как напряглась его челюсть.

— Любой на моем месте поступил бы так же, — пробормотал он. — Я просто... оказался рядом.

В его голосе звучала какая-то неловкость, почти стыд. Странно для человека, который только что совершил подвиг.

— Нет, — твердо возразила Вероника. — Не любой. Вы бросились туда, не раздумывая ни секунды. Рискнули жизнью ради ребенка.

Диего вскинул голову, и в лунном свете она увидела что-то болезненное в его глазах.

— Вы думаете, что знаете меня, — медленно произнес он. — Но я не тот герой, каким вы меня представляете. Совсем не тот.

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась Вероника.

Он издал горький смешок.

— В жизни не все так просто, сеньорита. Не каждый поступок рожден благородством. Иногда... — он сжал кулаки, — иногда мы действуем из менее достойных побуждений.

— Какие же причины могли заставить вас спасать чужого ребенка, если не благородство? — недоуменно спросила Вероника.

— Чужого? — Он повернулся к ней так резко, что она отшатнулась. — Карлос — сын доньи Элены. Вашей прекрасной сестры. Разве этого недостаточно?

— Я... не понимаю, что вы пытаетесь этим сказать.

Диего закрыл глаза, словно борясь с самим собой.

— Ничего, — устало пробормотал он. — Забудьте эти слова. Мне не следовало... Черт возьми, мне вообще не следовало сюда приходить!

Он резко встал, будто был не в силах больше сидеть рядом с ней, и сделал несколько шагов к фонтану. Затем вновь повернулся к ней, но пошатнулся и его лицо на мгновение исказилось от боли.

— Ваша рана! — воскликнула Вероника, забыв обо всем. Она вскочила и бросилась к нему. — Господи, она ведь гораздо серьезнее, чем вы говорите!

— Пустяки, — он криво улыбнулся. — На арене бывало и хуже. Завтра я буду в порядке...

— Вы должны отменить выступление! — Вероника умоляюще сложила руки. — После того, что случилось сегодня, никто не станет вас осуждать!

Диего покачал головой.

— Вы не понимаете мой мир, сеньорита. Если матадор начнет отменять бои из-за ран... о нем забудут быстрее, чем сохнет кровь на песке. Публика не прощает слабости.

В его голосе звучала не просто констатация суровой реальности, а что-то глубоко личное, отчаянное.

— Дело ведь не только в ране, — прошептала Вероника. — Что вас так терзает, Диего? Что причиняет вам такую боль?

Она назвала его просто по имени, преодолевая условности. Диего медленно повернулся к ней, и его пальцы осторожно коснулись ее щеки.

— Вероника… — выдохнул он.

Этот жест — нежный, целомудренный — обжег ее сильнее огня. Все исчезло: звуки ярмарки, ночной ветер, даже собственные мысли — осталось лишь тепло его ладони и бешеный стук сердца в груди.

— Вероника... — надломленным голосом повторил Диего. — Вам не следует... Нам нельзя...

Он отступил на шаг, словно пытаясь создать безопасное расстояние между ними.

— Наши дороги никогда не пересекутся, — с горечью произнес он. — Вы — сеньорита из уважаемой семьи. Я — всего лишь тореро, сын погонщика быков. Даже если ваша семья будет благодарна мне до скончания веков, это не изменит того, что течет в моих жилах.

— Какая разница, из какой мы семьи?! — воскликнула Вероника. — Важно лишь то, кто мы сами!

— В вашем мире это имеет значение. Да, знатные дамы приходят на корриду, аплодируют, бросают украшения... как вы бросили кольцо. Но потом... потом они садятся в кареты и возвращаются в свои дворцы, а мы — в наши таверны. Так было всегда.

— Не всегда. Не со мной. — Ее голос дрогнул, и щеки вспыхнули огнем.

Диего смотрел на нее пристально, словно пытаясь что-то решить для себя.

— Вы не понимаете, что говорите, — наконец, произнес он. — Вы влюблены в образ храброго матадора из девичьих грез. Но это не я. Настоящий я... — он сжал кулаки, — вас разочарует.

— Я знаю достаточно! — Вероника решительно шагнула к нему. — Знаю, что вы бросились спасать Карлоса, не раздумывая ни секунды. Знаю, что заботитесь о больной сестре, хотя это стоит вам всего, что у вас есть. — Она сделала еще один шаг. — Знаю, что ваши глаза становятся золотыми на солнце. Что ваши руки могут быть нежными, как весенний ветерок. И знаю, что рядом с вами я чувствую себя по-настоящему живой.

Она замолчала, осознав, что практически призналась в любви.

Диего застыл, только его грудь вздымалась от частого дыхания.

— Вероника, — прошептал он, и в том, как он произнес ее имя, было столько тоски, что у нее перехватило горло. — Я пытаюсь поступить благородно. Пытаюсь уберечь вас от ошибки, которая разрушит вашу жизнь...

— Ошибки?! — Она подошла совсем близко. — То, что я чувствую к вам, — не ошибка. Это единственное, в чем я по-настоящему уверена в своей жизни.

Тишина стала почти осязаемой. Ветер шевелил листву, роняя лепестки апельсиновых цветов к их ногам.

Диего медленно поднял руки и осторожно взял в ладони ее лицо. Его пальцы были такими теплыми, такими нежными, что Вероника закрыла глаза, растворяясь в прикосновении.

— Если бы я мог... — его голос дрожал. — Если бы я мог, то отдал бы вам каждый вдох, каждый день своей жизни. Но я… принадлежу смерти. Каждый день я танцую с ней на арене. Это судьба не для такой женщины, как вы.

— А что, если я сама хочу решать, какая судьба мне нужна? — Вероника с вызовом взглянула в его глаза.

Их губы встретились прежде, чем Диего успел ответить. Вероника не знала, кто из них сделал первый шаг, но мир вдруг взорвался ощущениями. Бархат его губ, властные ладони на талии, тепло его тела, обжигающее сквозь тонкое платье.

Они целовались отчаянно, жадно. Его язык проник в ее рот, и Вероника ответила с такой же страстью, удивляя саму себя. Сильные пальцы сжали ее плечи, затем скользнули по рукам и переплелись с ее ладонями, прижимая их к стволу дерева над головой. По телу разливался незнакомый, опьяняющий жар, от которого подгибались колени.

Диего прильнул губами к ее шее, покрывая ее горячими, влажными поцелуями. Вероника выгибалась под ним, не в силах сдерживать стон.

Она зарылась пальцами в его упругие кудри. Диего глухо заурчал от удовольствия и поднял голову, чтобы посмотреть на нее. В его взгляде было столько желания, что у нее перехватило дыхание.

Он погладил ее по щеке, а затем рука медленно скользнула вниз — по шее, по ключице, по влажной от испарины коже. Пальцы остановились у края декольте, и Вероника почувствовала, как дрожат его руки.

В ее полуприкрытых глазах, в том, как она прикусила губу, он прочел безмолвную мольбу продолжать, и расстегнул верхние крючки корсажа. Ткань соскользнула, обнажая грудь. Прохладный ночной воздух коснулся разгоряченной кожи, и Вероника содрогнулась от смеси возбуждения и стыда.

— Боже, как ты прекрасна! — выдохнул Диего, с восхищением глядя на нее.

Его теплые ладони бережно обхватили ее груди, большими пальцами поглаживая соски. Вероника выгнулась навстречу, всхлипнув от остроты ощущений. Внизу живота разлилось тягучее, густое тепло.

Где-то в глубине сознания голос разума кричал о репутации и скандале... Но тело не слушалось — оно жаждало его прикосновений, его поцелуев, его ласк…

Башенные часы пробили десять — звук обрушился на них, словно ведро ледяной воды.

— Вероника, — Диего с трудом оторвался от нее, — если мы не остановимся сейчас... я возьму тебя прямо здесь, у этой часовни, и мне будет наплевать на весь мир…

Эти слова, произнесенные с такой откровенной страстью, заставили что-то сладко сжаться внутри. Вероника чувствовала жар его тела, твердость его возбуждения, видела борьбу в его глазах — между желанием и остатками благоразумия.

Она лишь тихо застонала в ответ, не в силах произнести ни слова, и не способная его оттолкнуть. Но суровая действительность уже прорвалась сквозь пелену страсти. Они находились в публичном месте. Один взгляд случайного прохожего — и ее репутация была бы разрушена навсегда.

Диего первым нашел в себе силы разомкнуть объятия.

— Нам не следует... Здесь... кто-то может...

Вероника осторожно коснулась пальцами его губ, и он замер, закрывая глаза.

— Да, — прошептала она. — Не здесь... Не сейчас…

Она отступила, ее руки тряслись, когда она приводила в порядок платье и поправляла растрепавшуюся прическу.

— Вы придете завтра на корриду? — Диего снова перешел на церемонное «вы».

— Да, — без малейших колебаний ответила Вероника. — Я буду там. Обещаю.

Его лицо просветлело.

— Тогда я буду сражаться для вас. Каждый пас, каждая эстокада — будет посвящено вам. Только вам.

Слезы подступили к глазам от пылкости, с которой он произнес эти слова.

— Только, прошу вас... — ее голос дрогнул, — будьте осторожны. Ваша рана, этот бык... Я не вынесу, если с вами что-то случится.

Диего шагнул к ней, забыв о благоразумии, и снова коснулся ее лица. Его ладонь была горячей, слегка шершавой от мозолей.

— Я буду осторожен, — пообещал он. — Ради вас.

Они стояли, не в силах оторваться друг от друга, хотя разум кричал о необходимости расстаться. Каждая секунда увеличивала риск, но ни один из них не мог сделать первый шаг.

Наконец Диего взял ее руку. Но вместо формального поцелуя он медленно перевернул ее ладонь и прижался губами к запястью, где под тонкой кожей бешено бился пульс.

— Позвольте мне проводить вас домой, — предложил он.

— Не стоит, — она покачала головой. — Нас могут увидеть.

Диего кивнул, понимая ее правоту.

— Тогда будьте осторожны, Вероника. До завтра, — прошептал он.

— До завтра, — едва смогла выдохнуть она, медленно отнимая руку, которая теперь горела от его поцелуя.

Последний взгляд — полный обещания и тревоги, последняя улыбка — нежная и мучительная. И он растворился в ночи, словно был лишь прекрасным сном.

23. Между страхом и отвагой

Диего брел по утренним улицам Севильи. Солнце поднималось над городом, обещая очередной жаркий день в его личном аду. Всюду царила суета — сапожники стучали молотками, торговцы зазывали покупателей, водоносы с бочонками спешили к фонтанам. Простая, честная жизнь. Та, что когда-то была знакома и ему.

Мысли невольно вернулись ко вчерашнему свиданию с Вероникой. Как безоглядно она доверилась ему, как позволила себя целовать и ласкать... «Я знаю, что рядом с вами чувствую себя по-настоящему живой», — ее слова болью отдавались в груди. А он в это время знал, что пришел в их дом как враг, чтобы разрушить их счастье.

Это из-за него чуть не погиб маленький Карлос. Диего вспомнил испуганные глазенки малыша, его дрожащее тельце в своих руках. Мысль о том, что он согласился использовать невинного ребенка в чужой игре, терзала хуже раны от бычьих рогов.

Возле особняка Мерседес он остановился и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Как ни противно признавать, но план этой стервы сработал безукоризненно. Он был приглашен в дом Алехандро как герой.

«Герой!» — к горлу поднялась желчь.

Слуга провел его через сад в голубой павильон. Мерседес стояла у окна, демонстративно не замечая его появления. Утреннее платье цвета слоновой кости, жемчужная нить в золотистых волосах — красота, скрывающая черную душу. В воздухе пахло фиалками — запах, вызывающий у Диего тошноту.

Она наконец повернулась и окинула его надменным взглядом.

— Слышала, ты приглашен на ужин в дом Алехандро? Поздравляю.

Диего ощутил, как кровь закипает в жилах. Руки сжались в кулаки.

— Не вижу повода для радости. Ребенок едва не погиб, — сквозь зубы процедил он.

Тонкие брови Мерседес приподнялись.

— А я думала, матадоры не боятся риска, — холодно усмехнулась она. — В любом случае, мальчик цел, а ты получил желаемое: приглашение в дом Алехандро и возможность приблизиться к его жене.

«Господи, дай мне сил не задушить эту тварь», — взмолился Диего. В голове промелькнула картина: маленький мальчик перед огромным разъяренным быком.

— Вы обещали, — прошипел он, делая шаг к ней, — что ребенку ничего не будет угрожать! Нянька должна была оставить его в пустом шатре. Вместо этого я нашел его в загоне с быком! Еще мгновение — и от него бы остались кровавые ошметки!

— К сожалению, эта дурочка Долорес перестаралась, — пожала плечами Мерседес. — Должно быть, решила произвести на меня впечатление и создать более... драматичную ситуацию. Я же просила ее действовать осторожно.

— Не лгите! — рявкнул Диего. — Вы прекрасно знали, что произойдет! Долорес — ваша марионетка, и она делает только то, что вы приказываете!

Мерседес изобразила оскорбленную невинность:

— Диего, милый, ты переоцениваешь мой контроль над прислугой. Эти простолюдинки порой действуют по собственной инициативе. Я же не могла предвидеть, что она настолько буквально поймет мои слова о «реальной опасности».

— Хватит! — Диего подошел вплотную, едва сдерживая желание стиснуть ее плечи и как следует встряхнуть. — Я не верю ни единому вашему слову! Вы специально подвергли ребенка смертельному риску!

— Ты слишком драматизируешь, — Мерседес обошла его и опустилась в кресло. — Все закончилось благополучно, а результат превзошел все ожидания. — Она небрежно кивнула в сторону соседнего кресла. — Сядь. Обсудим твои дальнейшие действия.

Диего остался стоять.

— А что, если бы я не успел? Что, если бы мальчик погиб?

— Ты задаешь слишком много вопросов, — отрезала она. — Я плачу тебе не за них, а за исполнение своей части сделки.

— Сделки, которая чуть не убила невинного ребенка! — взорвался Диего. — Трехлетнего мальчика, черт вас возьми! Что вы за чудовище такое?

Мерседес подняла на него холодный взгляд.

— Чудовище? — процедила она. — Я всего лишь женщина, которая хочет справедливости. А ты — жалкий наемник, торгующий своей честью за деньги. Так что не смей читать мне нотации, герой.

Эти слова ударили как пощечина. Наемник, торгующий честью. Правда как она есть. Он действительно продался. Ради Кармен, но продался. И теперь эта женщина швыряет горькую истину ему в лицо.

— Если тебя так волнует безопасность мальчика, то можешь быть спокоен — эта часть плана успешно завершена, — продолжила Мерседес. — Теперь твоя задача — сблизиться с Эленой. Используй свои... таланты, чтобы произвести на нее впечатление. Судя по слухам о твоих прежних победах, это не должно составить труда.

— Семья и так пережила достаточно потрясений. Ребенок чуть не погиб, они все в шоке. Вы действительно думаете, что сейчас подходящее время для...

— Именно сейчас! Элена после такого потрясения — как воск в руках. Для нее ты больше не выскочка с арены, а герой, который спас ее сына. — Губы Мерседес тронула расчетливая улыбка. — Поверь, я знаю женщин лучше, чем ты, несмотря на весь твой… опыт.

Диего смотрел на нее как на змею, готовую к броску. Как эта утонченная, образованная женщина может скрывать в себе столько яда?

— Разве вам недостаточно того, что семья уже пережила? — выдавил он. — Я видел, как они рыдали, думая, что потеряли ребенка. Неужели вы настолько жестоки, что вам этого мало?

Мерседес встала с кресла и вновь подошла к окну. Ее идеальная осанка на мгновение дрогнула, словно на плечи вдруг опустился невидимый груз.

— Ты понятия не имеешь, через что я прошла, — тихо сказала она, и ппервые за все их знакомство Диего услышал в ее тоне что-то настоящее — не холодную надменность, а подлинную боль. — Мы с Алехандро были неразлучны с малых лет. Наши дома связывала давняя дружба. Все считали, что мы поженимся, когда придет время.

Она повернулась, и Диего был поражен переменой — ледяная оболочка треснула, обнажив истерзанную душу женщины, познавшей крах всех надежд.

— Пять лет, Диего… Пять лет я считалась его невестой, пусть мы и не объявляли помолвку. Пять лет я готовилась стать хозяйкой его дома, матерью его детей. А затем случилась эта проклятая гроза...

Мерседес взяла с секретера графин и плеснула в стакан золотистую жидкость. Затем, даже не взглянув на Диего, сделала жадный глоток.

— Он возвращался верхом из поместья, начался дождь. И тут появилась она — Элена из захолустного Монтельяно. Как в дешевом романе для горничных — гроза, промокшая девица, рыцарь на коне. Он остановился, предложил плащ, и...

Она осеклась и опрокинула остатки выпивки в рот.

— Уже через месяц они объявили помолвку. Можешь вообразить, каково это — ждать пять лет, а затем быть отвергнутой за считанные дни? И ради кого? Ради провинциальной выскочки, чей папаша выращивает оливки где-то в глуши!

Диего смотрел на нее, испытывая странную смесь отвращения и понимания. История казалась банальной и трагичной одновременно — житейская драма, помноженная на гордыню и годы ожиданий.

— Думаешь, на этом все закончилось? — Мерседес со стуком поставила стакан на место. — О нет! Настоящее унижение только начиналось. Слышать, как люди перешептываются за спиной: «Бедняжка Мерседес, какая жалость, такая красавица — и отвергнута». А потом добавляют: «Но вы видели Элену? Она ослепительна. Ничего удивительного, что дон Алехандро не устоял».

В ее голосе звучала такая горечь, что Диего ощутил нечто похожее на сочувствие. Он прекрасно знал, что такое унижение — в мире корриды слава и позор шли рука об руку.

— Это было давно, — устало произнес он. — У вас теперь своя жизнь. Зачем эта месть?

— Давно? — Мерседес вскинула голову. — Эта рана никогда не заживет. Каждый раз, когда я вижу ее на приемах, в опере, на балах — я вижу женщину, занявшую мое место. Родившую сына, которого должна была родить я. Живущую в доме, который должен был стать моим!

Она сделала паузу, сузив глаза.

— А теперь она переписывается с мадридскими аристократами, получает приглашения ко двору... Простушка, которая до замужества не знала, какой вилкой есть рыбу, теперь задает тон в высшем обществе. Купается в роскоши, которую не заслужила ни каплей благородной крови!

«Господи, — подумал Диего. — И ради этого я продал душу дьяволу? Чтобы две аристократки вцепились друг другу в глотки за звание первой красавицы Севильи?»

— Донья Элена не заслуживает этой ненависти, — произнес он. — Они не причинила вам зла намеренно.

— Не заслуживает? — голос Мерседес превратился в ледяной хлыст. — Кто ты такой, чтобы судить, чего она заслуживает? Циркач с арены! Сын пастуха!

Она снова налила себе алкоголь.

— Оставьте в покое хотя бы ребенка, — сказал Диего, пропустив оскорбления мимо ушей. — Карлос ни в чем не виноват.

— Ребенку ничего не грозит, — отмахнулась Мерседес. — Он будет расти принцем в своем богатом доме. Я не чудовище, Диего. Я не желаю смерти ни ему, ни его родителям. Просто хочу, чтобы они испытали унижение, через которое прошла я. Хочу, чтобы Алехандро узнал, каково это — когда тебе предпочитают другого.

Она подошла к секретеру и выдвинула ящик. Диего увидел, как она достает пухлый конверт — его цену, его проклятое серебро Иуды.

— Часть нашей договоренности, — Мерседес протянула деньги. — Пять тысяч реалов.

Диего смотрел на конверт, ощущая тошнотворную тяжесть в животе.

— Я… не… хочу…, — выдавил он.

— Бери, — холодно ответила Мерседес. — И помни: либо ты и дальше действуешь по плану, либо....

С внезапной злостью на самого себя Диего выхватил конверт и сунул во внутренний карман. Пачка банкнот давила на сердце тяжелее свинца. «Вот и все, — мрачно подумал он. Сделка завершена».

— Я должен идти, — произнес он, отступая к двери. — Нужно готовиться к корриде.

— Конечно, — равнодушно кивнула Мерседес. — Удачи тебе сегодня. И помни: я всегда выполняю обещания — и хорошие, и плохие.

***

По дороге домой Диего зашел в контору Эспинозы — маленькую, грязную нору, где воздух пропах пылью и чужим горем. Ростовщик пересчитал купюры с церемонной медлительностью.

— Пять тысяч... Неплохое начало, — промурлыкал он, убирая деньги в сейф. — Остается еще четыре тысячи сто семьдесят восемь реалов. Даю месяц, Торрес. Не больше.

Диего кивнул, стиснув зубы. Месяц. Тридцать дней, чтобы раздобыть оставшуюся сумму или потерять все…

На пути к гостинице его мысли обратились к предстоящей корриде. Диего нахмурился, когда горячий африканский ветер обжег лицо. Ветер был злейшим врагом тореро — капоте и мулета будут трепаться, как паруса, делая работу с быком еще опаснее.

Завернув за угол, он обнаружил, что улица перед гостиницей кишит людьми — восторженная толпа уже собралась в ожидании своего героя.

— Вот он! — заорал кто-то. — Диего Торрес!

Сборище взорвалось радостными криками. Диего машинально выпрямился, привычным движением поправил куртку и придал лицу легкое самодовольство, которое публика ожидала увидеть.

«Представление началось, — мрачно отметил он. — И будет продолжаться до самой смерти».

— Дон Диего! Поглядим, как вы сегодня вы прикончите Торнадо!

— Герой ярмарки! Спаситель малыша!

— Диего! Диего! — скандировали восторженные поклонники.

Девица с алым цветком в волосах протиснулась вперед, протягивая букетик гвоздик.

— Пусть Дева Макарена хранит вас, — заливаясь краской, пролепетала она.

Диего принял цветы с галантной улыбкой, мимолетно коснувшись ее руки.

— Благодарю за поддержку, — произнес он. — Сегодня я буду сражаться для всех вас.