Стылая Топь. Путь домой

— Погоди, — я поднял руку, останавливая идущего впереди Григора.

Он замер мгновенно, рука сама легла на рукоять меча. Но я смотрел не назад и не вниз. Над нами был огромный кусок неба, ограниченный со всех сторон уже привычными чёрными скалами. Где-то там наверняка пылало здешнее солнце, но смотрел я не на него.

Высоко-высоко, там, где серое небо становилось почти белым, что-то двигалось. Сначала это была просто точка, мелькнувшая на периферии зрения. Затем вторая, третья. Они пересекали доступный нам кусок неба плавными, ленивыми дугами, то исчезая за скалами, то появляясь снова.

Я схватил Григора за плечо, привлекая его внимание к небу.

— Смотри…

Штриха вскинул голову, прикрыв глаза ладонью козырьком. Его тело тут же напряглось, превратившись в натянутую тетиву. Он весь подался вперед, жадно всматриваясь в силуэты.

Существа были огромны. Даже с такого расстояния их размах крыльев впечатлял. Они не взмахивали ими часто, как птицы, а ловили восходящие и нисходящие потоки воздуха, лишь изредка корректируя курс едва заметными движениями. Их тела, насколько мы смогли различить, были длинными, змееподобными, а крылья — как у гигантских летучих мышей.

— Не может быть… — прошептал Григор, и в его голосе прозвучало благоговение, смешанное со страхом. — Древние легенды говорили, что они ушли после магического смерча в другие миры. Что те, кто выжил, забились там в самые глубокие кратеры вулканов и спят уже тысячи лет.

— Они не спят, — тихо ответил я, следя за очередным силуэтом, который сделал изящный кувырок в воздухе, играя с потоками ветра. — И судя по размеру, если такая зверюга чихнет нам на головы, костей мы не соберем.

Одна из тварей заложила крутой вираж и начала снижаться, явно заинтересовавшись движением внизу. Ее тень на мгновение накрыла нас целиком — огромная, холодная, пахнущая дымом и далекими кострами. Мы инстинктивно вжались в стену, сливаясь с чёрным камнем.

Сердце суматошно заколотилось, а потом пропустило удар. Если дракон — а это были именно драконы — спустится чуть ниже, то увидит две жалкие фигурки, прижавшиеся к скале.

Но ветер, тянувший из гигантского котлована наружу, видимо, перебивал наш запах. Или мы казались гигантам слишком мелкой добычей, кто его знает.

Чудовище пронеслось над самым краем скалы, обдав нас порывом тугого, горячего воздуха, сложило крылья и камнем рухнуло вниз, скрывшись где-то в глубине не видимого с нашего места провала. Спустя секунду оттуда донесся приглушенный, вибрирующий рык, полный первобытной мощи. Ему ответило эхо второго голоса — более низкого, рокочущего.

Твари сцепились внизу. В темноте ущелья вспыхнули два пятна пламени — одно пронзительно-сапфировое, другое кроваво-красное. Раздался звук ломаемых костей и яростный визг, переходящий в ультразвук. Хозяева этого мира делили территорию.

Когда звуки битвы стихли, сменившись тяжелым дыханием одного из победителей где-то глубоко под нами, мы с Григором медленно выпрямились. Руки у обоих слегка дрожали.

— Нам лучше поторопиться, — хрипло сказал штриха, поправляя сумку на плече. Он всё ещё смотрел вверх, но небо теперь было пустым. — Когда небесные хозяева выходят на охоту, вся мелкая живность прячется по норам. А мы сейчас выглядим именно как она — очень аппетитной мелочью. К тому же, если эти ящерицы патрулируют это место, значит, там, за скалами, есть что-то кроме этих камней и странных деревьев. Должны же эти монстры чем-то питаться, правильно? Не иголками же металлическими...

Он ускорил шаг, больше не глядя на небо, полностью сосредоточившись на тропе под ногами. Я последовал его примеру, но затылок продолжал покалывать. Одно дело — читать о драконах в старых манускриптах Лавернеи, и совсем другое — видеть, как реальная тень такой «сказки» накрывает тебя с головой. Этот мир оказался гораздо больше и опаснее, чем мы думали, запертые в подземных лабиринтах.

Занятый размышлениями, я не заметил, что Григор остановился и чуть не врезался в него.

— Смотри вперед, — штриха посторонился, и я увидел, что метрах в пятидесяти впереди зиял глубокий пролом, а за ним — вход в явно рукотворный тоннель. Я присмотрелся и понял, что, судя по всему, когда-то давно часть тропы просто рухнула вниз, странным образом обнажив толстую каменную жилу, торчащую из стены. Ширина этой «доски» была сантиметров сорок, не больше. Она нависала над бездной и выглядела совершенно непроходимой.

Глава 5

— И что нам теперь прикажешь делать? — спросил я, не рассчитывая, что Григор даст мне исчерпывающий ответ.

Теперь, стоя на краю провала, мы видели истинный масштаб разрушений. Балка-мост действительно выглядела плачевно. Это был не рукотворный переход, а естественный выброс породы — застывшая лава или древняя кристаллическая жила, которая выдавилась из тела горы миллионы лет назад: сейчас это было уже не важно. Теперь, видимо, в результате землетрясения или какого-то иного катаклизма от нее откололись целые куски, обнажив ноздреватую, хрупкую структуру внутри. Оставшаяся часть выступала из стены под углом вверх, словно гигантский гнилой зуб. Ширина в самом толстом месте — локтя полтора. Ближе к середине она истончалась до размера детской ладошки.

— Двадцать шагов ада, — оценил Григор, прикрывая глаза рукой и оценивая расстояние. Ветер здесь гулял сильнее, намекая на то, что очень даже не против поиграть с двумя ненормальными, решившими преодолеть провал по этому мосту, если здесь вообще применимо это слово.

— Сначала я, — сказал я, — у меня вестибулярный аппарат лучше натренирован прыжками по крышам Лавернеи. Если свалюсь — ты хотя бы попытаешься удержать меня за веревку.

— Главное — не смотреть вниз. Смотри только на ту сторону, туда, где вход.

— Легко сказать, — я примерился к началу балки. Камень был покрыт тонким слоем зеленоватой слизи. — Скользко.

— Кровь поможет, — неожиданно сказал штриха.

Прежде чем я успел спросить, о чем он, Григор полоснул ножом по своей руке и мазнул красной полосой по первым тридцати сантиметрам моста. Затем плюнул на ладонь и растер кровь, смешивая ее со слизью.

— Древний способ горных проводников, — пояснил он, морщась от боли. — Органика как-то впивается в камень. Первая пара шагов станет липкой. Дальше пойдет легче. Давай. Я пойду вторым, сразу после того, как ты переберёшься.

Я глубоко вдохнул пахнущий грозой воздух. Положил меч за спину, чтобы ножны не перевешивали корпус вбок. Руки выставил в стороны, как канатоходец в цирке, хотя балансировать ими в пустоте было жутковато. Постарался успокоиться и вспомнить всё то, чему научили меня братья-Ловчие. От одного воспоминания о них стало спокойнее и ко мне вернулась спасительная уверенность в своих силах.

Самым сложным, как это обычно и бывает, оказалось сделать первый шаг. Подошва намертво приклеилась к кровавой полосе. Я даже удивился, насколько хорошим клеем оказалась смесь крови и пещерной грязи.

Второй шаг. Балка спружинила, и послышался тот же протяжный, мучительный скрип, что и под скалами, только теперь он звучал в пять раз громче — здесь звуку некуда было прятаться, поэтому он вольно вился вокруг.

Третий шаг. Я прошел зону крови: дальше камень был сухим, но странно пористым. Сапоги цеплялись за естественные неровности. Я, как мантру, повторял про себя главное правило, вбитое в подкорку годами тренировок: никогда не ставь обе ноги на одну линию оси тяжести. Вес всегда на одной ноге, вторая переносится плавно.

Середина: самый тонкий участок. Здесь балка сужалась настолько, что пятка свисала в никуда. Справа и слева — черная пасть провала, внизу — сотни метров пустоты.

Ветер ударил внезапно, резкий порыв сбоку, пытающийся превратить меня в парус. Я пошатнулся, сердце пропустило удар, желудок ухнул вниз. Мир качнулся, словно не был уверен в том, что ему нужен этот смешной человечек.

— Замри, — приказал Григор, — просто замри.

Я перестал дышать и застыл, превратившись в цаплю, стоящую на одной ноге. Ветер немного подумал, взвыл разочарованно и утих.

Оставшиеся метры показались вечностью. Я преодолел их на чистом адреналине, уже не чувствуя ни боли в мышцах, ни холода, ни ветра. Просто механическое перемещение конечностей. Когда носок моего сапога наконец коснулся твердого гранита той стороны, колени подогнулись сами собой. Я буквально выполз на четвереньках на безопасную землю, чувствуя, как рубашка на спине промокла от холодного пота. С какой-то отстранённостью я смотрел, как штриха перебирается через провал. Григор учёл мои ошибки и не дал ветру ни единого шанса усложнить ему переход. Через пару минут друг рухнул на камень рядом со мной, его грудь вздымалась, но лицо выражало лишь мрачное удовлетворение. Он не произнес ни слова с того момента, как коснулся твердой земли: видимо, экономил дыхание после такого незапланированного приключения.

— Добро пожаловать ближе к дому, Ловчий, — наконец прохрипел он, вытирая кровь с предплечья тыльной стороной ладони. Рана уже начала затягиваться темной коркой. — Я чувствую, что мы стали ближе к Валиуне. Причём на той стороне провала я ничего не ощущал. Осталось пройти через туннель. Кстати, ты обратил внимание на то, что он явно не появился здесь сам собой. Это рукотворная штука. Или лапотворная… смотря кто тут обитает. Не думаю, что проход по нему станет чем-то опасным.

Я только криво усмехнулся в ответ, пытаясь унять дрожь в натруженном теле. Самое простое всегда оказывалось самым смертоносным. Впрочем, выбора у нас всё равно не было.

Туннель манил нас словно магнитом и почему-то казался единственным безопасным местом во Вселенной. Подчиняясь этому безмолвному зову, мы поднялись на ноги и шагнули внутрь.

Переход ударил по всем органам чувств сразу: если снаружи был сухой воздух пустыни, то здесь царила влажная, тяжелая духота тропиков. Стены туннеля едва заметно пульсировали, словно в такт биению невидимого гигантского сердца. Приглядевшись, мы поняли, что стены представляют собой некий организм — это была не кладка или природный камень, а переплетение гигантских корней и лиан толщиной чуть ли не с человеческое туловище. Но самым невероятным и жутким было то, что они дышали: медленно сокращались и раздувались, прогоняя по себе светящуюся зеленоватую жидкость. С потолка свисали сталактиты из чистого янтаря, внутри которых застыли огромные бабочки размером с ворону.

Но красота была обманчивой: воздух гудел от невидимых насекомых, издававших звук натянутой струны, грозящей лопнуть. А под ногами... Григор вдруг резко остановился, выставив руку назад, преграждая мне путь. Я посмотрел вниз и с трудом поборол желание отпрыгнуть: пол не был полом. Это был сплошной живой ковер из бледных многоножек. Они двигались единым потоком, перетекая друг через друга, их хитиновые панцири скрежетали так, что сводило зубы.

— Не дави, — одними губами сказал штриха. — Иди строго за мной. След в след. Видишь темные пятна? Там корни лежат прямо на камне. Только туда.

Мы пошли, и, пожалуй, это был один из тех моментов, которые хочется забыть и не вспоминать вообще никогда. Наши движения напоминали странный танец: шаг на мягкий корень — прыжок — снова корень — снова прыжок. Шаг мимо — и нога проваливается в копошащуюся массу, которая тут же начинает ощупывать голень холодными лапками. Один раз я оступился, и сапог мгновенно облепили сотни крошечных многоножек. Я взвыл, дернул ногой, потерял равновесие, но Григор поймал меня за шкирку, как котенка, и буквально вышвырнул обратно на безопасную жилу корня.

— В этом мире всё хочет есть, Коста, — бросил он через плечо, даже не обернувшись. — Даже трава и камни.

Постепенно коридор начал сужаться, но лианы, явно не желая отпускать добычу, сплелись так плотно, что пришлось протискиваться боком, царапая куртки о шипы, сочащиеся густой смолой. Запах стоял одуряюще приторный — смесь меда, смолы и гнили.

А потом мы сделали последний шаг, и, прорвав невидимую пленку границы, вывалились на простор. После серости подземелий, кровавых мостов и зеленого полумрака тоннеля горы это было похоже на падение в радугу.

Мы стояли на краю огромного плато, нависающего над долиной невероятных масштабов. Небо здесь было не голубым, а глубокого, насыщенного цвета индиго, словно сумерки перед самой непроглядной ночью. Два солнца — одно золотое, огромное, другое поменьше, нежно-лиловое — висели низко над горизонтом, заливая пейзаж мягким двойным светом.

И везде была зелень, настоящая, буйная, первобытная. Деревья-великаны уходили кронами в розоватые облака, их стволы оплетали живые лианы, покрытые цветами, которые раскрывались прямо на наших глазах, роняя искрящуюся пыльцу. Под нами расстилался ковер из папоротников высотой в человеческий рост, которые порой шевелились, намекая на то, что в них кто-то бродит.

Воздух был теплым, пьянящим: пахло листвой, мокрой землей, диким медом и чем-то пряным, похожим на мускус. Здесь хотелось смеяться и дышать полной грудью, пока легкие не разорвутся от избытка кислорода.

Григор замер, опустившись на одно колено. Его суровое лицо дрогнуло, черты смягчились. Он смотрел вниз, в долину, и по его щеке скатилась слеза, теряясь в недельной щетине.

— Дышит, — прошептал он. — Земля дышит. Она пропустит нас...

Я проследил за его взглядом. Там, среди зарослей древовидных папоротников, паслось стадо животных, похожих на длинношеих кабанов с перламутровой шерстью. А выше, в восходящих потоках теплого воздуха, парили они.

Это были не те угловатые, бронированные машины для убийства, что охраняли скалы с той стороны провала. Эти создания выглядели иначе. Их чешуя переливалась всеми оттенками расплавленного металла — от червонного золота до небесной лазури. Крылья казались полупрозрачными мембранами, пронизанными сеткой вен, сияющих внутренним светом. Они кувыркались в воздухе, гонялись друг за другом, играя с облаками. Одна из тварей — изящная, серебристо-белая — спикировала к водопаду, бьющему из отвесной скалы, и поймала струю воды пастью, фыркая от удовольствия, как обычная собака.

— Сказки... — выдохнул я, чувствуя, как пересохло горло. — Когда я был маленьким, нам в школе Ловчих рассказывали сказки про золотых змеев, хранящих солнце. Я думал, это выдумки для малышей.

— Нет, — голос Григора сел до благоговейного шепота. — Это просто жизнь, такая, какой она должна быть. Мир, который забыл, что должен быть жестоким. И я понимаю, почему он отгородился ото всех…

Он поднялся, стряхивая пыль с колен.

— Теперь ты понимаешь, почему нам нельзя ошибиться, Коста? — тихо спросил он, не отрывая взгляда от парящих силуэтов. — Мы пройдём этот мир, а потом ты крепко-накрепко закроешь ведущую сюда дверь, чтобы никто и никогда не смог пробраться сюда и уничтожить эту красоту. Ты сделаешь это?

Я ничего не ответил и только молча кивнул. Где-то далеко внизу, в глубине цветущей долины, проревел некрупный хищник. Но этот рык не нес угрозы — он был лишь частью симфонии живого мира, музыкой, которую мы не слышали слишком долго.

Мы простояли там, наверное, минут десять, просто боясь пошевелиться. Первым нарушил молчание Григор. Он медленно опустился на колени прямо в густой мох, снял с пояса флягу, отвинтил крышку и вылил немного воды на землю.

— За возвращение, — тихо прошептал он на своем языке. Капли упали на изумрудный ковер, и я готов поклясться, что мох на мгновение вспыхнул чуть ярче, впитывая влагу. Штриха спрятал флягу и лишь тогда позволил себе глубоко, со всхлипом, вдохнуть этот воздух.

Я же остался стоять, разрываясь между желанием рухнуть рядом от усталости и детским восторгом первооткрывателя.

Тишины здесь не было, мир был полон разнообразнейших звуков, которые не пугали, а лишь говорили о том, что вокруг кипит ничем не омрачённая жизнь. Внизу, под обрывом, перекликались птицы... хотя нет, звук был слишком низким, вибрирующим, похожим на звон огромных хрустальных бокалов при соприкосновении. Из зарослей гигантских папоротников доносилось мерное чавканье и фырканье тех самых «кабанов» — их перламутровая шерсть переливалась розовым в свете солнц. А высоко над головой пел ветер, запутываясь в исполинских ветвях деревьев-великанов. Этот гул напоминал органную музыку в пустом соборе.

Здесь всё было огромным: цветы размером с блюдце мягко светились изнутри. Лианы толщиной с корабельные канаты свисали с крон, и по ним вверх и вниз сновали существа, похожие одновременно на хамелеона и шелкопряда. Они выделяли тонкую золотую нить и буквально зашивали себя в ствол, маскируясь под наросты коры.

Небо завораживало. Два солнца создавали двойные тени: одну короткую, густую и золотистую, вторую — длинную, размытую и нежно-голубую. Облака здесь тоже были странными: они плыли слоями на разной высоте, и верхний слой состоял из крошечных серебристых сфер, которые лопались беззвучно, проливаясь коротким дождем искр.

Воздух можно было пить: он был сладким, как вода из горного родника, с нотами корицы, мокрой хвои и чего-то неуловимо цветочного. Температура была идеальной — градусов двадцать пять, без малейшего намека на зной. Одежда, еще влажная после подземной реки, начала высыхать за считанные секунды, источая пар.

— Там... озеро, — голос Григора прозвучал глухо, словно ему перехватило горло.

Он указывал вниз и вправо. Действительно, у подножия одного из колоссальных деревьев блестела водная гладь. Но это было не просто озеро. Вода в нем была цвета расплавленного изумруда, а вдоль берега росли деревья совершенно иного вида — их стволы были абсолютно черными, матовыми, поглощающими свет, зато кроны пылали алым пламенем. И листья этих огненных деревьев падали не вниз, а медленно кружились в воздухе, опускаясь на воду, где тут же растворялись без следа, раскрашивая зелёную гладь тёмно-красными разводами.

— Спуск крутой, но пологий. Видишь вон тот выступ? Похоже на звериную тропу. Пойдем по ней. Только будь начеку. Где много сладкого нектара, там всегда живут те, кто любит мясо.

Он проверил, легко ли выходит меч из ножен, и первым шагнул к краю плато. Мы начали спуск, оставляя позади серый кошмар недр и вступая в мир, который выглядел слишком красивым, чтобы быть безопасным.

Глава 6

Спуск занял намного больше времени, чем мы рассчитывали: звериная тропа, казавшаяся прямой, оказалась запутанной, как нитки у начинающей вышивальщицы. Она то петляла между корней-ребер гигантского дерева, то ныряла в густые заросли светящегося мха, то выпрыгивала на открытые участки, покрытые вязкой красноватой глиной, которая противно чавкала под ногами. Григор шел впереди, двигаясь бесшумно и часто останавливаясь, чтобы прислушаться. Я же следовал за ним, постоянно чувствуя на себе взгляды из крон. За нами совершенно точно наблюдали. Это чувствовалось кожей — сотни невидимых глаз фиксировали каждое наше движение. Они не были ни враждебными, ни доброжелательными, разве что слегка настороженными.

Мир вокруг не обращал на нас никакого внимания: он жил своей жизнью, свистел, пощёлкивал, шипел и ворочался.

Мы проходили мимо цветов, которые поворачивали свои венчики нам вслед, словно мы были солнцем, а они — подсолнухами. Один раз Григор случайно задел плечом куст, усыпанный пухлыми фиолетовыми ягодами, и воздух мгновенно наполнился тихим, мелодичным звоном — растение предупреждало соседей об опасности. Григор лишь досадливо поморщился, не сбавляя шага.

— Надо быть внимательнее, — процедил он сквозь зубы. — В Лавернее мы знали правила игры. Здесь же, как мне кажется, правил нет вообще. Есть только естественный отбор, и мне не хотелось бы стать его жертвой.

Часа через полтора тропа вывела нас к берегу того самого изумрудного озера, которое мы видели сверху. Деревья с алыми кронами стояли стеной, отбрасывая на воду пурпурные блики. Воздух здесь дрожал от горячих испарений, становясь густым и пряным.

И тут мы увидели их вблизи.

На мелководье, недалеко от берега, нежился дракон. Он был огромен — не меньше пятидесяти метров от кончика носа до хвоста, если, конечно, кому-нибудь пришло бы в голову измерять развалившегося на алом песке монстра.

Я замер, не в силах отвести взгляда от невероятного царя этого мира. Его чешуя была цвета черненого серебра, но, когда лучи золотого солнца падали на нее под определенным углом, металл вспыхивал ослепительной синевой.

Дракон лежал на спине, подставив бледное, почти белое брюхо ласковым лучам, раскинув гигантские крылья сушиться на солнце. Он издавал низкий, вибрирующий звук, похожий на мурлыканье исполинской кошки. Рядом с ним, неуклюже переваливаясь на перепончатых лапах, плескались в изумрудной воде два детеныша размером с годовалого теленка. Они пытались ловить падающие огненные листья, смешно фыркая, когда те растворялись в воздухе.

Это зрелище настолько захватывало дух, что мы замерли за стволом толстого черного дерева, на какое-то время забыв, куда и зачем мы вообще идём. Драконы были... невероятными. В них не было угрозы древних ящеров, только спокойная, первобытная мощь хозяев мира.

Григор смотрел на них со смесью благоговения и чисто практического расчета опытного бойца.

— Если они спят на воде, значит, дно чистое, — прошептал он. — И течения безопасные. Озеро глубокое, это хорошо. Вода — это жизнь. Мы ведь пока не знаем, насколько велик этот мир и где будет точка, которая позволит нам отправиться дальше.

— Думаешь, нас пропустят? — так же шепотом спросил я, но тут чуть подальше от того места, где мы затаились, на берег с повизгиванием выскочил десяток перламутровых «кабанов», видимо, пришедших на водопой. Животные вели себя совершенно спокойно, игнорируя присутствие верховного хищника всего в паре сотен метров.

— Смотри внимательно, — шепнул штриха.

Один из кабанов подошел слишком близко к краю. Серебряный дракон даже не открыл глаз, он просто медленно повернул голову, но и этого хватило. От гиганта пахнуло жаром — не пламенем, а именно сухим теплом, как из открытой печки. Воздух над водой пошел маревом, кабан испуганно всхрапнул, шарахнулся назад, но его копыта вдруг провалились в песок, который на секунду стал мягким, как трясина. Животное рванулось, но завязло глубже. Дракон выдохнул — короткая, почти прозрачная струя нестерпимого жара ударила точно в бок зверя. Запахло паленой шерстью, и мёртвое тело «кабана» мягко опустилось на песок, который слегка порозовел, впитав кровь.

Именно в этот момент нас обнаружили. Слева раздался треск веток: резкий, сухой, абсолютно чуждый этому плавному и ленивому миру звук. Я привычно вскинул руку, призывая к тишине, но было поздно. Из-за ствола исполинского папоротника выступил человек. Или нечто, выглядящее как человек.

Он был высок, примерно на голову выше меня, хотя я на рост никогда не жаловался, худ и одет в сплетенную из живых лиан броню, которая, казалось, пульсировала в такт его дыханию. Кожа незнакомца имела странный, но достаточно приятный оливковый оттенок, а глаза были полностью золотыми, без зрачков, словно расплавленные монеты. Длинные пальцы сжимали оружие, которое я характеризовал бы как лук, хотя он и был непривычной формы. Но, к счастью, настроен гость был более или менее миролюбиво, так как вышел на переговоры, а не пристрелил нас из зарослей, что, я уверен, не составило бы ему труда.

За спиной незнакомца возникли еще двое. Они появились бесшумно, ни один лист не дрогнул. Золотоглазые существа просто выступили из теней деревьев, натягивая луки. Стрелы — длинные иглы из черного вулканического стекла — смотрели нам прямо в грудь.

Тот, что вышел первым, поднял руку ладонью вперед: жест был универсальным, понятным всем существам во всех мирах: «Остановитесь».

А потом он заговорил, но его губы при этом не шевельнулись. Голос возник прямо внутри моей головы, чистый, лишенный эмоций, переводящий образы напрямую в понятийный аппарат:

«Двое снизу. Пахнут камнем и страхом. Вы вторглись в Сад Спящих».

Григор медленно, очень-очень медленно положил руку на рукоять меча. Я заметил, как напряглись его мышцы и побелели костяшки пальцев. Мой спутник и друг десятки раз стоял рядом со мной против врагов, но сейчас против трех таких существ наши мечи выглядели жалкими зубочистками.

— Мы не враги, — медленно сказал я вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал. Одновременно я попытался сформировать ответную мысль-образ, вспоминая уроки ментального общения в Лавернее. «Путники. Искатели дома. Дверь в другой мир. Мы хотим просто пройти».

Обладатель золотых глаз моргнул, золотая радужка на мгновение скрылась под веком, открыв белковую красноту, которой быть не должно. Образ пришел мгновенный и колючий:

«Вы прошли через смерть. Вы принесли ее запах сюда. Старшие внизу учуяли вас. Вы идете путем мертвых».

Он отступил на шаг в сторону, жестом приглашая нас выйти из тени на открытое пространство перед озером. Лук одного из его спутников чуть опустился, нацелившись теперь на колени — чтобы в случае опасности ранить, но не убить.