Одинокая женщина

Кристина Ярова

Одинокая женщина

Пролог

Говорят, у каждой души есть свой невидимый багаж. Свои кармические узелки, которые мы приносим в этот мир, даже не помня, где и когда их завязали. Мой багаж назывался коротко и хлёстко — Одиночество.

В восемнадцать лет, стоя на перроне с потертым чемоданом и билетом в чужой, пугающе огромный город, я наивно думала, что бегу навстречу свободе. Мне казалось, что жизнь — это чистый лист, и стоит мне только захотреть, как я раскрашу его в самые яркие, теплые тона. Я не знала, что этот чужой город станет лишь первой декорацией в длинном, полном крутых обрывов лабиринте, который мне предначертано пройти.

Мне пришлось потерять всё. Сначала — иллюзии о легкой жизни. Затем — иллюзии о счастливом браке. Самый страшный удар судьба нанесла туда, где сердце было всего беззащитнее: я держала на руках свое маленькое счастье, которое погасло слишком быстро, оставив после себя лишь оглушающую, ледяную тишину. А когда в ответ на мою боль от меня закрылись двери родительского дома, я поняла, что осталась в этом мире абсолютно одна. Без кожи. Без опор. Без права на слабость.

Эта книга — не хроника моих страданий. Это история моего перерождения. О том, как я меняла города, работы и лица вокруг, пока однажды не решилась на самое главное путешествие — внутрь себя. Мне нужно было остаться в абсолютном уединении, среди тишины и уюта новой, выстроенной по кирпичикам жизни, чтобы понять: одиночество — это не проклятие. Это тихая гавань, где душа смывает старые шрамы, чтобы наконец-то стать готовой к встрече с Ним. С человеком, который был записан на страницах моей судьбы еще задолго до того, как я сделала свой первый вдох.

Если сейчас вы держите эту книгу в руках и вам кажется, что ваша жизнь разрушена, а ночь вокруг слишком темна — присядьте поудобнее. Налейте себе теплого чая. Я расскажу вам, как пройти через шторм и не разучиться верить в рассвет.

Чемодан и билет в один конец

Запах привокзального кофе, смешанный с сырым утренним туманом и мазутом, навсегда въелся в мою память как аромат абсолютной, пугающей свободы. В тот день мне казалось, что грохот колес уходящих поездов — это аплодисменты моей новой, еще не написанной жизни. На мне были любимые джинсы, в кармане лежал заветный студенческий билет, а в руках я сжимала ручку старого чемодана, в который умудрилась вместить все свои восемнадцать лет: пару свитеров, любимые книги и миллион наивных надежд. Я уезжала из родительского дома не просто учиться — я бежала от предсказуемости, уверенная, что чужой, огромный город уже ждет меня с распростертыми объятиями.

Когда состав тронулся, и знакомые перроны начали медленно уплывать назад, сердце заколотилось где-то в горле. В купе было шумно, попутчики спорили о чем-то своем, но я видела только свое отражение в мутном оконном стекле, за которым мелькали бесконечные перелески. Я оставляла позади детские обиды, строгий родительский контроль и уютную предсказуемость маленького городка. Впереди была неизвестность, но в восемнадцать лет у тебя еще нет страха перед будущим — есть только жадное, нетерпеливое любопытство и стойкое ощущение, что ты особенная, и с тобой точно не случится ничего плохого.

Поезд прибыл на конечную станцию в самый разгар полуденной суеты. Чужой город встретил меня оглушительным шумом, бесконечным потоком спешащих куда-то людей и полным равнодушием. Стоя посреди огромной площади и растерянно оглядываясь по сторонам, я впервые отчетливо поняла, насколько я маленькая по сравнению с этим бетонным миром. Но отступать было поздно. Я крепче перехватила чемодан, сделала глубокий вдох и сделала свой первый шаг по незнакомому асфальту — шаг, который официально открыл счет моим первым взрослым трудностям.

Чужой город встретил меня оглушительным шумом, бесконечным потоком спешащих куда-то людей и полным равнодушием. Стоя посреди огромной площади и растерянно оглядываясь по сторонам, я впервые отчетливо поняла, насколько я маленькая по сравнению с этим бетонным миром. Карта в телефоне упорно не хотела загружаться из-за перегруженной сети, а бумажные указатели на вокзале окончательно меня запутали. Мимо проносились люди с суровыми, деловыми лицами, и мне потребовалось немало смелости, чтобы сделать шаг навстречу этому человеческому потоку.

— Извините, пожалуйста, — робко окликнула я спешащего мимо мужчину в расстегнутом сером плаще. — Вы не подскажете, как мне добраться до университета? Мне нужен корпус факультета журналистики.

Мужчина резко остановился, из-за чего шедший за ним парень едва не врезался ему в спину. Он окинул взглядом мой огромный старый чемодан, задержал взор на моих испуганных глазах и вдруг мягко, понимающе улыбнулся. Напряжение на его лице моментально растаяло.

— Первокурсница, значит? Будущая акула пера, — добродушно хмыкнул он, поправляя съехавшую лямку портфеля. — Не паникуй, журналистка. Тебе нужна Большая Московская улица. Выходи с площади, поворачивай направо и иди прямо мимо сквера. Там садись на седьмой троллейбус, проедешь четыре остановки. Увидишь старинное здание из красного кирпича с огромными белыми колоннами — тебе туда. Удачи на зачетах!

— Спасибо вам огромное! — искренне выдохнула я, и внутри наконец-то разлилось долгожданное тепло. Всего пара фраз от незнакомца, а мир вокруг уже не казался таким враждебным.

Я крепче перехватила ручку чемодана, который теперь казался чуточку легче, и зашагала в указанном направлении. Мой путь пролегал через старую часть города. Я шла, задрав голову, и с жадным любопытством разглядывала вывески кофейных лавок, старинные фасады с лепниной и переплетенные кроны вековых деревьев в сквере. Город словно присматривался ко мне, проверял на прочность стуком колес моего чемодана по неровной плитке тротуара. Пассажиры проезжающих мимо автобусов провожали меня взглядами, и в каждом из них я пыталась угадать: станет ли этот человек моим другом, встречу ли я его в коридорах университета или мы больше никогда не пересечемся?

Троллейбус с номером «7» лениво подкатил к остановке, обдав меня запахом нагретой резины. Кое-как затащив свой громоздкий багаж в салон под недовольное сопение кондуктора, я прильнула к окну. Мы ехали мимо залитых солнцем площадей, мимо шумных стаек молодежи, и с каждым метром моё волнение росло. И вот, ровно через четыре остановки, за окном показались они — величественные белые колонны и вывеска, от вида которой по коже побежали мурашки: «Институт филологии и журналистики». Я вышла на асфальт, чувствуя, как внутри закручивается тугой узел из страха и дикого, пьянящего восторга. Моя новая жизнь официально началась прямо здесь, на этих ступенях

Я вышла на асфальт, чувствуя, как внутри закручивается тугой узел из страха и дикого, пьянящего восторга. Наверное, со стороны я выглядела забавно. Меня зовут Ирис — имя, которое папа выбрал в честь нежных весенних цветов, хотя во мне самой всегда было куда больше упрямства, чем девичьей хрупкости. В свои восемнадцать я была обладательницей густых, вечно растрепанных темно-каштановых волос, которые отказывались подчиняться любым заколкам, и больших, слишком серьезных для моего возраста серо-зеленых глаз. На моем лице еще читалась детская припухлость, но прямая осанка и привычка упрямо вскидывать подбородок выдавали характер, который жизни еще только предстояло обтесать.

Разглядывая величественный фасад здания, я поправила на плече тяжелую сумку. Почему именно журналистика? Родители прочили мне стабильное экономическое будущее, но мысль о цифрах и отчетах нагоняла на меня смертную тоску. Я выбрала факультет журналистики, потому что отчаянно, до дрожи в пальцах, любила истории. Мне казалось, что слово — это самая мощная магия в мире, способная исцелять, менять людские судьбы и открывать любые закрытые двери. Я мечтала писать о настоящем, искать скрытую правду и верила, что моя профессия станет главным ключом к разгадке этой огромной, сложной и такой манящей жизни.

На ступенях университета уже вовсю бурлила жизнь. Десятки таких же первокурсников, как и я — яркие, шумные, пахнущие дорогим парфюмом или, наоборот, недорогими сигаретами — сбивались в первые стайки, громко смеялись и делились ожиданиями. Я сжала ручку своего старого чемодана чуть крепче, чувствуя себя чужой на этом празднике уверенности. Большинство из них явно были местными или приехали из больших городов, а я стояла здесь, провинциальная девочка по имени Ирис, и только училась делать свои первые самостоятельные шаги.

Я так и стояла на нижней ступеньке, не решаясь сделать шаг в эту шумящую толпу, пока мой чемодан предательски не вильнул колесом на неровном стыке плит. Ручка выскользнула из пальцев, и старый пластиковый бок с грохотом завалился прямо на ноги проходящей мимо девушке.

— Ой, аккуратнее! Едва без ног не оставила, — раздался звонкий, слегка капризный, но совершенно не злой девичий голос.

Я испуганно вскинула глаза. Передо мной стояла настоящая витрина столичного глянца: точеная блондинка с безупречным каре, в белоснежных кедах и идеальном оверсайз-тренче. Её фарфоровое личико украшали огромные солнцезащитные очки, которые она тут же артистично сдвинула на кончик носа, обнажив лукавые голубые глаза.

— Извини, пожалуйста! — густо покраснев, я бросилась поднимать свой несчастный багаж. — Он ужасно неуклюжий. Точнее, это я неуклюжая.

Блондинка внимательно осмотрела меня, от её взгляда не укрылись ни мои растрепанные каштановые волосы, ни застиранные джинсы. Но вместо высокомерия её губы вдруг тронула широкая, обезоруживающая улыбка. Она протянула мне тонкую руку с идеальным французским маникюром:

— Да ладно, проехали. Я Кэтти. Поступила на журфак. А ты, судя по масштабу катастрофы в твоих руках, тоже из наших будущих акул пера?

— Да, тоже на журналистику Я Ирис, — я робко пожала её ладонь, поражаясь тому, насколько легко и уверенно она держится.

— Ирис? Как цветок? Вау, очень красиво, — Кэтти поправила стильный кожаный рюкзачок на плече. — Слушай, Ирис, раз уж мы обе тут никого не знаем, давай держаться вместе. Ты, кстати, местная или в общагу? Мне в деканате сказали, что общежитие номер три — это филиал ада на земле, и мне срочно нужен союзник, чтобы выжить.

— Я как раз в третью общагу, — улыбнулась я, чувствуя, как лед внутри окончательно тает.

— Идеально! — Кэтти заговорщически подмигнула мне. — Нам по-любому нужно заселиться в одну комнату. Будем вместе отбиваться от тараканов и писать лучшие репортажи на курсе. Идем штурмовать коменданта?

Тогда, стоя на залитом солнцем крыльце университета, я еще не знала, что эта случайная встреча — главный подарок судьбы за сегодняшний день. Я не могла даже представить, что эта эффектная блондинка, так бесцеремонно ворвавшаяся в мою жизнь, станет моей лучшей подругой на долгие годы. Что именно Кэтти будет держать меня за руку в самые темные минуты моего будущего, будет плакать вместе со мной на разводе, разделять мою невыносимую боль потерь и искренне радоваться моему первому настоящему успеху. Впереди у нас была целая жизнь, но началась она с общего коридора старого студенческого общежития.

Штурм комендантской каптерки мы выдержали с честью. Кэтти со своим врожденным обаянием и обезоруживающей улыбкой умудрилась за пару минут очаровать суровую женщину на вахте, и в итоге нам выдали ключи от заветной угловой комнаты на четвертом этаже.

Когда старая деревянная дверь со скрипом отворилась, мы одновременно замерли на пороге. Наша комната оказалась совсем крошечной, но удивительно светлой благодаря огромному окну, выходившему прямо на верхушки старых кленов. Две скрипучие железные кровати, пара продавленных стульев, колченогий письменный стол у стены и массивный платяной шкаф, помнивший, кажется, еще студентов прошлого века — вот и весь наш скромный замок на ближайшие годы. В воздухе пахло пылью и старыми книгами. Мы переглянулись, и Кэтти, бросив свой стильный рюкзак прямо на голый матрас, победно вскинула руки вверх: «Ну что, Ирис, добро пожаловать в самостоятельную жизнь!»

Вечер опустился на город незаметно, раскрасив небо за окном в глубокие черничные тона. Кое-как отмыв комнату от пыли и разложив вещи, мы без сил повалились на свои кровати прямо поверх застеленных пледов. Эмоции этого бесконечного дня тяжелой, но приятной лавиной накрыли меня с головой. За эти двенадцать часов я успела прожить маленькую жизнь: оглушающий вокзал, страх потеряться в чужом мегаполисе, величественные колонны журфака и эта сумасшедшая, невероятная блондинка на соседней кровати, которая уже мирно посапывала, уткнувшись носом в подушку.

Я лежала в темноте, слушая непривычные звуки шумного общежития за дверью, шорох шин по асфальту далеко внизу и мерный стук дождевых капель, начавших лениво барабанить по стеклу. Внутри меня дрожало странное, звенящее чувство — смесь первобытного страха перед неизвестным будущим и огромной, пьянящей гордости за то, что я справилась. Я смогла. Я сделала этот шаг. Закрывая глаза, я улыбнулась мыслям о завтрашнем дне, еще не зная, какие крутые виражи уже приготовила для меня судьба на этих чужих, но ставших родными улицах.

Холодные стены общежития

Воскресное утро встретило нас прохладой и тишиной, которая бывает только в кампусах за день до начала официального безумия. Солнечный свет робко пробивался сквозь листву кленов, рисуя ажурные узоры на выцветших обоях нашей комнаты. Я проснулась от непривычного ощущения свободы и тут же повернула голову. Кэтти спала без задних ног, завернувшись в одеяло как в кокон, а из-под подушки торчал кончик её скетчбука. Несмотря на весь свой столичный лоск, по утрам она выглядела удивительно трогательно и беззащитно. Впереди нас ждал важный день — предварительное организационное собрание курса, где нам предстояло не просто познакомиться с однокурсниками, но и официально выбрать свою узкую специализацию на этот год.

Поскольку наш университет работал по европейской системе образования, здесь никто не вел студентов за руку по одной общей программе. Каждый сам собирал свой учебный пазл. Огромный амфитеатр главного корпуса был забит до отказа. Однокурсники, с которыми мы вчера мельком пересеклись на крыльце, сегодня казались еще более яркими. Здесь были ребята из самых разных стран, со своим менталитетом, акцентом и стилем, и этот мультикультурный котел одновременно восхищал и пугал. Профессор на кафедре долго объяснял правила выбора узкопрофильных дисциплин и дополнительных модулей, подчеркивая, что именно эти шаги определят наше профессиональное портфолио.

Наши с Кэтти пути в расписании разошлись почти сразу, подчеркивая, насколько разными мы были, несмотря на общую искру. Я без колебаний выбрала направление литературной критики и медиа-анализа. Моей страстью были тексты, поэтому в качестве дополнительных занятий я записала углубленный курс академического английского и практический воркшоп, где нас учили писать профессиональные рецензии на книги и кинопремьеры. Мне хотелось научиться видеть между строк, понимать замысел режиссеров и авторов и облачать свои мысли в безупречную словесную форму.

У Кэтти же был совсем другой радар. Она видела этот мир через визуальные образы и живые эмоции. На её бланке выбора первыми строчками загорелись графический дизайн, визуальная журналистика и фоторепортаж — она была прирожденным художником, чьи пальцы вечно были испачканы грифелем карандашей. Но что удивило меня еще больше, так это её выбор внеучебной деятельности. Эта хрупкая блондинка в брендовых вещах записалась волонтером в местный центр помощи бездомным животным.

— Понимаешь, Ирис, — шепнула она мне, когда мы сдавали бланки в деканат. — Слова — это твое оружие. А мое — это руки, которые могут нарисовать плакат или обнять испуганного пса в приюте. Будем дополнять друг друга.

Вечером, сидя на подоконнике нашей комнаты и разбирая первые стопки англоязычных учебников, я смотрела на Кэтти, которая уже увлеченно рисовала угольным карандашом эскиз для какого-то благотворительного плаката. Мы были как два разных полюса одной планеты. Я, зарывшаяся в тексты, смыслы и книги, и она — импульсивная, творческая, готовая сорваться на другой конец города ради спасения брошенного котенка. Впереди была первая лекционная неделя, и мы, каждая со своим набором инструментов, были полностью готовы к этому бою.

За окном окончательно стемнело, и старый клен тихо шуршал листьями, задевая стекло. В комнате горела лишь одна тусклая настольная лампа. Кэтти сидела по-турецки прямо на полу, разложив вокруг себя огромные листы ватмана, и её пальцы уже были испачканы угольной пылью. Я сидела на кровати, обложившись тяжелыми англоязычными томами по медиа-анализу, но строчки уже плыли перед глазами от усталости.

— Слушай, Ирис, — Кэтти вдруг отложила уголь и завертела головой, разминая затекшую шею. — Я вот смотрю на тебя весь вечер. Ты в эти учебники закопалась так, будто от этого зависит спасение человечества. Откуда в тебе эта гиперответственность? Родители дрессировали?

Я горько усмехнулась, закрывая толстую книгу с глухим хлопком.

— В точку. У меня дома всё всегда должно было быть идеально. Четверке в четверти радоваться не принято, нужно только «отлично». Знаешь, папа до последнего момента думал, что я подам документы на экономический. Когда узнал про журфак, две недели со мной не разговаривал. Сказал, что я выбираю профессию для бездельников.

— Жестко, — Кэтти сочувственно покачала головой, подтягивая колени к груди. — Мои в этом плане другие. Им, честно говоря, вообще плевать, где я и чем занимаюсь. Главное, чтобы под ногами не путалась.

— Серьезно? — я удивленно посмотрела на её идеальный тренч, висящий на шкафу, и новенький макбук на столе. — Мне казалось, тебя дома пылинки сдувают.

— Ага, деньгами сдувают, — блондинка грустно усмехнулась и принялась размазывать ластиком тень на рисунке. — Отец вечно в командировках, у него строительный бизнес и третья жена, которая младше его на двадцать лет. Мама живет в Милане, у нее там какая-то галерея и бесконечные выставки. Они откупаются от меня карточками с пятизначными суммами, лишь бы я не просила их побыть просто родителями. Когда я сказала, что поеду жить в общагу, отец просто покрутил пальцем у виска и перевел еще денег. Им всё равно.

Я молча смотрела на неё, чувствуя, как внутри зарождается щемящее чувство понимания. Оказывается, за глянцевым фасадом скрывалось точно такое же одиночество, как и моё, только упакованное в дорогие бренды.

— А приют? — тихо спросила я, кивая на плакат с изображением растрепанного пса. — Откуда это?

— О, это личное, — глаза Кэтти на секунду повлажнели, но она тут же упрямо тряхнула своими светлыми волосами. — Когда мне было двенадцать, я подобрала на улице новорожденного котенка. Притащила домой, спрятала в ванной. Мачеха увидела, устроила истерику, что он блохастый и испортит их дизайнерский ковролин. Отец приказал водителю вывезти его куда-то за город и выбросить. Я неделю выла, жрать отказывалась. Тогда я пообещала себе: как только вырасту и съеду — буду помогать всем, до кого смогу дотянуться. Животные, они ведь как мы с тобой, Ирис. Преданные, брошенные и совершенно беззащитные перед этим дурацким миром взрослых.

Я спустилась с кровати и села на пол прямо рядом с ней, невзирая на пыль и кусочки угля.

— Знаешь что, Кэтти? — я мягко коснулась её плеча. — Мы точно выживем в этом филиале ада. И плакат у тебя получается просто потрясающий.

— Куда мы денемся, — Кэтти шмыгнула носом и тут же лукаво улыбнулась, снова превращаясь в прежнюю беззаботную кокетку. — Ладно, хватит драмы на сегодня. Давай лучше колись: английский ты выбрала, чтобы читать Шекспира в оригинале или чтобы подцепить горячего иностранца на лекциях? Я видела сегодня парочку таких на регистрации, у меня чуть палитра не расплавилась!

Я покатилась со смеху, чувствуя, как ночная прохлада комнаты общежития окончательно растворяется в тепле нашего первого, настоящего разговора по душам.

— Горячего иностранца, говоришь? — я прислонилась спиной к деревянному бортику кровати, поджав под себя ноги. — Боюсь, с моим уровнем английского я смогу обсудить с ним только погоду и то, что «Лондон — из кэпитал оф Грейт Британ». Так что иностранец пока отменяется.

— Ой, брось! — Кэтти задорно махнула испачканной в угле рукой, оставив на лбу забавный черный след. — Язык любви интернационален, дорогая моя! Главное — уверенный взгляд и правильная помада. Кстати, ты видела того брюнета у стойки регистрации? Ну, который стоял в кожаной куртке и так высокомерно разглядывал всех вокруг, словно он уже как минимум главный редактор The New York Times?

— Это который с легкой небритостью и вечно недовольным лицом? — я улыбнулась, вспомнив парня, который действительно выделялся из толпы первокурсников какой-то взрослой, почти хищной уверенностью. — Заметила. Он прошел мимо меня и даже не повернулся, хотя я едва не уронила на него свой многострадальный чемодан.

— Вот-вот! Стопроцентный бабник и манипулятор, — Кэтти со знанием дела прищурила голубые глаза, словно выносила профессиональный вердикт. — Такие обожают строить из себя загадочных гениев. Готова поспорить на свой лучший набор пастели, что половина девчонок с нашего потока будут рыдать из-за него уже к первой сессии. Но хорош, чертяка, тут не поспоришь. А тебе вообще какие парни нравятся? Ну, если отвлечься от книжных идеалов девятнадцатого века?

Я на секунду задумалась, глядя на танцующие тени от кленовых листьев на потолке.

— Не знаю даже Наверное, надежные. Чтобы с человеком можно было помолчать и не чувствовать себя глупо. Чтобы он не пытался меня переделать или загнать в рамки, как это всегда делал папа. Мне хочется встретить кого-то, кто увидит во мне ну, личность, что ли. А не просто удобную или красивую картинку.

Кэтти внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде снова промелькнула та глубокая, взрослая мудрость, которую я никак не ожидала увидеть в этой хрупкой блондинке.

— Надежные — это дефицит, Ирис, — тихо сказала она, возвращаясь к своему рисунку. — В нашем возрасте парни чаще всего ищут трофеи или бесплатную жилетку, чтобы поплакаться. Но ты права. Не разменивайся на обертки. Твой человек от тебя не уйдет. А пока его нет — она вдруг хитро прищурилась и ткнула в мою сторону кончиком карандаша. — Пока его нет, мы будем крутить им хвосты на факультете так, чтобы у них чернила в ручках стыли! Обещаешь мне, что никакой парень не испортит нам эти лучшие годы?

— Обещаю, — засмеялась я, протягивая ей руку.

Мы скрестили мизинцы — по-детски, но с абсолютной, непоколебимой искренностью. Это воскресное утреннее солнце, сменившееся глубокой, откровенной ночью в крошечной комнате общежития, окончательно сожгло мосты между моим прошлым и будущим. Я засыпала под мерное сопение Кэтти с четким ощущением: что бы ни приготовил для меня этот новый город, я больше не одна.

Вспышка

Понедельник ворвался в нашу жизнь оглушительным звонком будильника в шесть утра. Кэтти застонала так трагично, словно её вели на эшафот, и наотрез отказалась вылезать из своего одеяльного кокона. Мне пришлось проявить жесткость характера и буквально стянуть с нее теплое укрытие. Через сорок минут, пережив утреннюю битву за зеркало в умывальнике и на ходу допивая обжигающий растворимый кофе, мы уже бежали по утренней прохладе кампуса в сторону главного корпуса. Город окончательно проснулся: улицы бурлили, а воздух вокруг университета был пропитан ароматом выпечки из ближайших пекарен, свежего парфюма и той самой неповторимой студенческой суеты, которую невозможно спутать ни с чем.

Первая лекция по введению в медиатеорию проходила в огромной поточной аудитории, где места приходилось занимать с боем. Нашим лектором оказался профессор Фогель — пожилой мужчина с безупречной седой бородкой, в твидовом пиджаке с заплатками на локтях и невероятно проницательным взглядом. Он не читал по бумажке. Он ходил между рядами, размахивал руками и говорил о силе информации так, будто держал в ладонях судьбу человечества. Мы с Кэтти строчили конспекты как сумасшедшие, едва успевая за его мыслью. Когда прозвенел звонок, аудитория еще несколько секунд сидела в полной тишине, прежде чем взорваться аплодисментами.

— Ну как тебе? — спросила я Кэтти, когда мы наконец выбрались в коридор, пытаясь протиснуться сквозь толпу студентов. — По-моему, Фогель просто гений. Я даже дышать забывала.

— Гений-то гений, но если он будет требовать списки литературы в таком объеме каждую неделю, я превращусь в зомби раньше, чем наступит Хэллоуин, — Кэтти картинно приложила ладонь ко лбу, но её глаза азартно блестели. — Зато на визуальных коммуникациях у нас молодая преподавательница, мисс Дарси. Она выглядит так, будто сошла с обложки дизайнерского журнала! Сказала, что вместо скучных рефератов мы будем сдавать концептуальные фоторепортажи. Это же чистый кайф! А у тебя что там с твоей критикой?