Вершино. Книга 1. Тот, кто вышел

Айтал Ефремов

Вершино. Книга 1. Тот, кто вышел

Глава 1. ТЕНИ ПРОШЛОГО

Сон всегда приходил к Роме не целостной картиной, а чехардой обрывков. Точно сломанный проектор выстреливал случайные кадры из давно выцветшей плёнки.

Вот он, четырёхлетний, босиком бежит по асфальту, тёплому после только что прошедшего летнего дождя. Пятки шлёпают по лужам, в которых дрожит и мнётся отражение уличных фонарей. Он пытается поймать собственную тень — длинную, уродливую, убегающую от него.

Вот внезапный подъём в воздух. Мамины руки, пахнущие духами и чем-то родным, печёным. «Смотри, Ромчик, одуванчик! Лови!» Белый пушистый шарик ускользает, рассыпаясь на парашютики.

Вот сильные, привыкшие к дисциплине пальцы отца сжимают его плечо. Голос суровый, но с непрошеной теплотой где-то глубоко внутри: «Крепись, сынок. Мужики не плачут».

А потом — резкий скрип, будто ту самую плёнку порвали. Тёмный кадр. Давка в узком коридоре, где пахнет потом, страхом и металлом. Крики, заглушаемые оглушительным рёвом механизмов где-то выше. Грохот захлопывающихся стальных дверей — от которого закладывает уши.

И тишина, не отсутствие звука, а нечто живое и гулкое. Тишина подземелья, ставшая саундтреком на двадцать лет.

Рома открыл глаза, вглядываясь в знакомый до боли потолок. Над его кроватью тянулась старая светодиодная лента. Её голубоватый, безжизненный свет был выверен до милливатта — экономия ресурсов.

Это сияние отражалось в полированных поверхностях вентиляционных труб, опоясывавших комнату, создавая призрачные блики. Воздух пах озоном от фильтров, сладковатой пылью рекуператоров и домом. Так пах их Блок. Так, по его убеждению, должен был пахнуть весь мир.

Он потянулся. Пружины кровати отозвались привычным, утробным скрипом. Комнатка, которую он делил с Петькой, была крохотной: шесть шагов в длину, четыре в ширину. Каждый сантиметр здесь был обжит, осмыслен, превращён в крепость.

Стены из пористого серого бетона скрывали самодельные обои — калейдоскоп из старых географических карт с неведомыми странами, выцветших иллюстраций из журналов «Вокруг света», детских рисунков, заботливо покрытых слоем лака.

На полке над изголовьем, как на алтаре, стояли артефакты старого мира: пластиковая машинка с отколотым колесом, три загадочные ракушки, подаренные когда-то Петькиной мамой («С южного моря, сынок, там тепло»), и самая ценная реликвия — потрёпанная книга «Волшебник Изумрудного города» с иллюстрациями, выцветшими до бледно-розовых и салатовых пятен.

Рома провёл пальцами по гладкой, прохладной странице. Он уже не помнил радости той жизни. Вернее, помнил, но эти воспоминания превратились в гербарий — плоские, засушенные образы без запаха и тактильных ощущений.

Они не пахли тем ветром, что гулял во дворе, смешивая ароматы цветущих лип, речной сырости и далёких полей. Не шуршали тем дождём, от которого мама закутывала его в свой большой плащ, а он смеялся, пытаясь поймать струйки языком.

Остались лишь имена, выжженные в сознании горьким вкусом потери: Лидия и Александр, его родители.

Последний кадр: отец в расстёгнутой военной форме, его шершавые ладони на детских плечах. Он что-то говорил. Что именно — Рома не мог вспомнить, сколько ни бился. Осталось лишь смутное ощущение, похожее на обещание: «Я вернусь».

Но не вернулся.

— Эх — тихо выдохнул Рома, спуская ноги на холодный пол.

Линолеум был потёрт до дыр возле кровати и у двери — следы двух десятилетий жизни. Он натянул простой хлопковый комбинезон, а поверх — синий рабочий, весь в аккуратных, почти невидимых заплатках на коленях и локтях. Работа Петьки: тот хоть и был клоуном, но шил волшебно.

Чёрные армейские берцы, тяжёлые, неубиваемые, за несколько лет принявшие форму его ноги. Берцы, которые достались по наследству от старого механика.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался, будто ураган в человеческом обличье, Пётр Александрович, он же Петька.

— Ромыч! Проснись уже! Хватит в потолок плевать!

— Фёдорович нас уже, наверное, с караулом ждёт. Я вчера, представляешь, энергосберегающие лампы в общий зал вкрутил. Так баба Маня чуть не прибила меня шваброй! Орёт: «Убери свою мертвечину, у меня от этого холодного света мигрень!» Ха-ха!

Рома невольно ухмыльнулся. Петька в свои двадцать шесть оставался вечным двигателем Блока, источником хаоса и света в равной мере. Рыжие вихры, которые не брала никакая расчёска. Веснушчатое лицо с постоянной готовностью к авантюре. Глаза, вечно ищущие повод для шутки или приключения.

— Не ори, — проворчал Рома, завязывая шнурки. — Проснулся я. А с лампами сам нарвался. Надо было спросить.

— Да брось ты! Оживляем интерьер! — Петька щёлкнул выключателем.

Новая лампа на потолке вспыхнула ярким, почти белым светом, заливая комнату неестественным, но таким желанным сиянием.

— Видишь? Почти как ну, как тогда. Помнишь солнце?

Рома задумался.

Солнце Он помнил его не как шар на рисунках, а как общее ощущение: тепло, разливающееся по лицу, свет, от которого щуришься, длинные чёткие тени на асфальте. Детская память стёрла детали, оставив лишь смутный образ чего-то огромного, доброго и важного, что осталось там, наверху. Теперь это казалось красивой, но невозможной сказкой.

— Чего ты, мечтатель? — Петька плюхнулся на свою кровать, скрестив ноги. — Опять про старый мир думал? Тебе тогда сколько было? Три? Пять?

— Четыре, — тихо ответил Рома, отворачиваясь, чтобы застегнуть комбинезон.

Эти обрывки были слишком личными, слишком хрупкими, чтобы делиться даже с лучшим другом. Они были его последней связью с чем-то настоящим.

— Четыре — протянул Петька. На мгновение в его живых глазах мелькнула несвойственная ему тень. — Мама говорила, ты тогда совсем крохой был, но ни слезинки. Стоял у стенки, смотрел на всех такими огромными, взрослыми глазами. Она сразу сказала: «Этот — крепкий. Выживет». И не ошиблась.

Он вскочил, хлопнув Рому по плечу с такой силой, что тот качнулся.

— Давай-давай, побежал я! Не хочу, чтобы Фёдорович нам сегодня весь малиновый рассвет испортил. А ты догоняй!

Петька вылетел в коридор. Его быстрые шаги отдавались гулким, беззаботным цоканьем по металлическим пластинам настила.

Рома вышел следом.

Утренняя жизнь Блока 7 была похожа на работу отлаженного, шумного механизма. Коридор, узкий и длинный, как артерия подземного левиафана, гудел голосами.

Мимо пронеслась ватага детей лет семи-восьми — чистые, здоровые лица, яркие глаза. Они родились здесь и не знали другого мира. Их смех звенел о стены — беззаботный и страшный в своей нормальности.

Из двери напротив вышла тётя Глаша, несла она корзину с бельём. Её лицо, испещрённое морщинами-картами прожитых лет, при виде Ромы смягчилось.

— Роман, доброе утро. Петьку уже успела увидеть! Мелькнул как шальная пуля.

— Доброе, тётя Глаша.

— К Фёдоровичу? — Она кивнула в сторону административного крыла. — Берегите его, старика. Не выводите из себя. Нервы у него, знаешь, не железные.

Она улыбнулась одними глазами и поплелась дальше, к постирочной. Её тапочки зашуршали по полу.

Блок жил по своему, выверенному двумя десятилетиями, расписанию. Смена фильтров вентиляции. Проверка гидропонных грядок в агросекторе — там под фиолетовыми лампами зрели бледные, но жизненно важные помидоры и зелень.

Занятия в школе, где учили не только математике, но и устройству систем жизнеобеспечения. Дежурство на кухне. Работа в мастерских.

Сто двадцать шесть душ. Одна большая, вынужденно близкая семья, где все друг друга знали, все были на счету. Здесь не было места чужакам. Здесь нельзя было быть чужим.

Рома шёл медленнее Петьки, впитывая привычные детали, будто видел их в последний раз.

Вот на стене, у развилки, висел «Уголок Памяти». Под стеклом — несколько потускневших, заламинированных фотографий первых лет жизни в Блоке: люди с испуганными, но полными надежды глазами. Списки погибших во время «Большой Паники» — короткого, но кровавого бунта на пятом году изоляции, когда отчаяние взяло верх над разумом.

Рядом висела стенгазета, которую вёл Петька. Сегодня на первой полосе красовалась карикатура: Фёдорович в виде сурового, но доброго медведя в фартуке, раздающего детям конфеты (которых, конечно, не было).

Из приоткрытой двери столовой тянуло успокаивающим запахом овсяной каши и травяного чая. Стандартный, сытный, без изысков завтрак.

Рома свернул в более широкий, «официальный» коридор, ведущий к административной зоне. Стены здесь были окрашены в бледно-зелёный «успокаивающий» цвет, который с годами лишь стал напоминать цвет болезни.

Он дошёл до знакомой двери, обитой потёртым, линялым кожзамом. Сделал паузу, собрался. Три чётких, негромких стука — как когда-то учил отец Или это он сам придумал?

— Доброе утро, Тимофей Фёдорович. Разрешите войти?

Из-за двери донёсся глубокий вздох и знакомый, хрипловатый от утренней сигареты или бессонницы бас.

— Ромка, ну сколько можно «Тимофей Фёдорович» — это я в прошлой жизни, может, и был. Сейчас просто Фёдорович. Проходи, проходи.

Рома открыл дверь и замер на пороге.

Кабинет Фёдоровича наверняка был самым просторным нежилым помещением в Блоке и, несомненно, самым шикарно обставленным. В центре большой овальный стол из светло-серого, практически неубиваемого пластика. Вокруг него — десяток стульев.

Здесь раз в неделю собирался Совет Блока, решая вопросы от распределения пайков до воспитательных мер для того же Петьки.

Во главе стола стоял главный символ власти и ответственности: массивное, потёртое до дыр, но всё ещё величественное кожаное кресло. И в нём, как капитан на мостике тонущего корабля, восседал Тимофей Фёдорович.

Но не это привлекло внимание Ромы.

Воздух в кабинете был густым, атмосфера почему-то показалась ему тревожной. Фёдорович, обычно невозмутимый, как скала, сидел ссутулившись и водил пальцем по какому-то рапорту. Его лицо, обычно открытое, с живыми, умными глазами, сейчас было скрыто тенью от нависших седых бровей.

Рядом, развалившись на стуле и явно борясь со сном, сидел Петька. Но и его обычная развязность куда-то испарилась.

На стене за Фёдоровичем красовалась подробная схема Блока — настоящая нервная система их подземного дома. Мерцающие лампочки показывали состояние систем: вентиляция (стабильный зелёный), энергия (зелёный), вода (зелёный).

И одна-единственная, в верхнем секторе, помеченном как «Тех. ярус 1, шлюзовой отсек», мигала прерывистым, тревожным жёлтым.

— Что ж, — откашлялся Фёдорович, откладывая бумагу, — Раз уж все в сборе Петр Александрович, просыпайся. Дело серьёзное.

Петька вздрогнул и выпрямился, пытаясь придать лицу выражение деловой собранности.

— Фёдорович! — рявкнул он с такой готовностью, будто ждал этой команды десятилетиями. — Мы технику безопасности знаем как «Отче наш»! Оголённые провода не трогать, пальцы в розетки не совать, защиту носить, перед работой молиться хэ-хэ!

Он сам неуверенно хихикнул, но смех замер в воздухе, не встретив отклика.

Фёдорович медленно поднял на него взгляд. В его серых, пронзительных глазах, обычно добродушно-усталых, не было ни капли веселья. Была лишь холодная, отточенная годами решимость.

— Я тебе сейчас по лбу дам, Петя, — тихо, но очень чётко произнёс он. — И никакая защита не поможет. Сегодня не до шуток. Сесть. И молчать.

Петька, будто облитый кипятком, мгновенно смолк и съёжился на стуле, превратившись из урагана в испуганного подростка.

Рома почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он видел Фёдоровича сердитым, строгим, смертельно усталым. Но таким сконцентрированным, будто перед решительным броском, — никогда.

Фёдорович отхлебнул из эмалированного стакана чай, который, судя по отсутствию пара, уже остыл. Затем поставил стакан с глухим стуком.

— На самом верхнем техническом ярусе, — начал он, четко произнося каждое слово, — в районе магистрального кабеля, ведущего к наружному гермозатвору и лифтовой шахте, произошло замыкание. Мощный, нештатный скачок. Система аварийного питания сработала, но проблема осталась. Если её не устранить, через сутки-двое мы можем потерять сорок процентов мощности.

Он сделал паузу, давая информации усвоиться.

— Степан Степанович, ваш учитель Он лучший механик, каких я знал за всю жизнь. Но ему, Ромка, семьдесят два. И его колено после того старого перелома Он на лестницу-то на второй этаж с трудом поднимается. А там — вертикальная шахта. Сорок метров по почти отвесным, скользким ступеням.

Он покачал головой.

— Он не полезет. Да я ему и не позволю. Так что вы там будете сами.

Рома кивнул, сглотнув комок в горле. Степанович был для них больше чем учителем — хранителем знаний, мудрым, вечно ворчливым дедом, который мог починить всё от детской игрушки до сердца водоочистной станции.

— По лестнице? — не выдержал Петька. На этот раз его голос звучал не дерзко, а с неподдельным, ребячьим удивлением. — А лифт? Лифт же там есть!

— В том-то и вся загвоздка, — вздохнул Фёдорович, потирая переносицу так, будто хотел стереть с лица усталость. — Из-за этого самого замыкания управляющая плата лифта, похоже, сгорела. Лифт мёртв. И не только он — часть освещения на верхнем ярусе отключилась.

Он замолчал, подбирая слова, которые не хотелось произносить вслух.

— И, что самое неприятное, скачок был такой силы, что сработала часть аварийных протоколов. В том числе протокол по наружному гермозатвору.

В кабинете повисла тишина, лишь слово «наружный» звенело в ушах набатом.

— Он открылся? — спросил Рома. Его собственный голос показался ему далёким, чужим.

— Не полностью. Основная бронезаслонка, слава богу, на месте. Но внешний контур уплотнения, так называемая «губа», отошёл. Образовалась щель. Для человека — микроскопическая, пара сантиметров. Но достаточно большая, чтобы внутрь попало ну, всё, что снаружи.

— Радиация, — безжизненно, констатируя факт, произнёс Петька. Всё его озорство, весь задор испарились, оставив лишь бледный румянец.

— Радиация, — подтвердил Фёдорович, кивнув. — Уровень фона на поверхности, по последним довоенным расчётам, за двадцать лет должен был сильно упасть. До приемлемого. Но «сильно» — не значит «до нуля». И потом, мы эти расчёты ни разу за всё это время не проверяли. Никто не выходил.

Он перевёл дыхание.

— Ваша главная задача — найти источник замыкания, устранить его и вручную, через аварийный привод, перезапустить протокол герметизации. Затвор должен закрыться наглухо. Сталь к стали. Раздобудьте химкостюмы и противогазы.

Он посмотрел на них обоих. В его взгляде, обычно скрытом под маской начальника, теперь была неприкрытая, отцовская тревога.

— И есть ещё один нюанс. Чисто гипотетический.

Фёдорович замялся, что было для него крайне нехарактерно. Он всегда говорил прямо.

— Замыкание было несколько часов назад. Мы не знаем, что могло его вызвать. Старая проводка? Возможно. Но если щель была достаточно долго открыта, туда могло что-то просочиться с поверхности.

— Просочиться? — выдохнул Рома. Его голос дрогнул.

Он вспомнил страшные, наверняка приукрашенные истории, которые иногда, после второй кружки самогона из гидропонной картошки, рассказывали старики в День Памяти у макета камина. Истории о шестиногих тенях и рыскающих в темноте парах красных глаз.

— Не знаю, — честно, без утайки ответил Фёдорович. — Может, просто крысы, мутировавшие за поколения в темноте. Может, плесень, пожирающая изоляцию. А может, и ничего. Но гипотезу надо проверить. Поэтому с вами пойдёт Денис из охраны. С оружием.

Петька хотел что-то сказать, глаза его загорелись азартом при слове «оружие», но Фёдорович резко, как ножом, подрезал его жестом поднятой руки.

— Тише. Главное правило: никакой паники, никаких лишних разговоров. Никто в Блоке, кроме нас четверых и Степановича, не должен знать деталей. Не хватало нам слухов, которые поползут по коридорам быстрее пожара. Люди и так напуганы, живут на нервах. Поняли?

Петька с Ромой кивнули, будто синхронные марионетки.

— Хорошо. Собирайтесь. Инструменты, костюмы, фонари. Встречаемся у поста охраны через сорок минут. Ромка, останься на минуту. Петя, можешь идти.

Когда дверь за Петькой закрылась с тихим щелчком, Фёдорович откинулся в своём кресле-троне. Вся тяжесть лет, ответственности и невысказанного груза разом легла на его плечи. Он вдруг показался Роме не начальником, а просто очень усталым, пожилым человеком.

— Садись, — сказал он уже не приказывающим тоном, а приглашающим.

Рома сел на краешек стула напротив.

— Я не всё сказал при Петре, — начал Фёдорович, понизив голос до доверительного шёпота. — Он храбрый, душа нараспашку. Но импульсивный. А тебе, Ромка, нужно знать всю правду.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Мы, люди из бункеров, не были наверху с самого Дня Нулевого. Никто. Все расчёты по радиации это всего лишь теории, основанные на полураспаде изотопов, о которых мы читали в книгах. Реальность может оказаться другой. Возможно, дышать там уже можно. А возможно, один глоток того воздуха — и лёгкие сгорят за считанные дни.

Фёдорович посмотрел Роме прямо в глаза.

— Мы не знаем. Мы в полной тьме. И про то, что могло заползти Про щель, Ромка, я думаю, она не микроскопическая. Хотя так и сказал при Петре — сам знаешь его. Конечно, гермозатвор открылся не полностью, но более чем достаточно. Я скептик, но мало ли кто или что могло зайти внутрь. Ты меня понял?

Рома кивнул, сглотнув сухой, колючий комок в горле. Он все прекрасно понял — они шли не на ремонт. Они шли в абсолютную неизвестность, на край их маленького, хрупкого мира.

— Денис — хороший мужик, спокойный, знает, что такое дисциплина. Он будет вас прикрывать. Но ты, Ромка, — Фёдорович ткнул указательным пальцем в воздух по направлению к его лбу, — ты там главный по ремонту. И главный вот по этому.

Он открыл нижний ящик стола и вытащил небольшой бледно-серый прибор с аналоговой шкалой и динамиком. Дозиметр.

— Если стрелка поползёт в красную зону, или эта штука начнёт трещать, как сумасшедшая сорока, — немедленно вниз. Без споров, без геройств. И чтоб вернулись целыми. Все трое. Это не просьба. Это приказ.

Он встал, с трудом разгибая спину, подошёл и положил свою тяжёлую, мозолистую руку на плечо Ромы. Прикосновение было неожиданно тёплым и отеческим.

— Иди. И да хранит тебя Бог, сынок. Которого, может, и нет. Но иногда в Него очень хочется верить.

Рома вышел из кабинета и медленно пошёл в сторону своей комнаты. В ушах гудело, как в раковине: наружный гермозатвор поверхность радиация И сквозь этот гул пробилась другая, навязчивая мысль, яркая и пугающая:

«Неужели я её увижу? Ту самую, из снов и забытых картинок? Пусть даже мёртвую, пусть даже на мгновение»

— Ромка! Эй, Земля вызывает Ромку!

Рома вздрогнул. Он на автомате прошёл мимо своей комнаты и стоял теперь у развилки, ведущей в агросектор, откуда тянуло влажным запахом растительности и удобрений.

Перед ним, уже с двумя набитыми сумками, стоял Петька. Одну он протянул Роме.

— Держи. Сегодня нам эти игрушки пригодятся. Кстати, дыру в твоей сумке я уже залатал, пока ты там с начальством беседовал.

— Ты куда это шёл? В помидоры записываться? Или Фёдорович тебя сначала за картошкой отправил? — попытался пошутить Петька.

Шутка вышла плоской и натянутой. Его собственное лицо было непривычно серьёзным, а глаза бегали.

— Нет, — Рома потёр виски, где начинала стучать первая, тревожная головная боль. — Просто задумался.

— О чём? О том, как там, наверху? — Петька понизил голос до шёпота и придвинулся ближе. — Слушай, а что, если Фёдорович что-то недоговаривает?

— Не знаю, Петь. Не знаю, — честно ответил Рома. — Но страшновато.

— Да, — просто и без всяких прикрас сказал Петька.

В этом коротком, сдавленном слове было больше понимания и братства, чем в любых длинных речах.

— Ладно, пошли к Степановичу.

Они пошли обратно, минуя общий зал. Утренняя жизнь блока кипела. В углу, на импровизированной площадке, дети под присмотром воспитательницы играли в «классики» — клетки были обозначены на полу разноцветным скотчем. Дети беззаботно смеялись.

У стойки библиотеки вечно недовольная, но добрая тётя Зина выдавала кому-то толстый том технического справочника. В воздухе висел деловой гомон — звук нормальной размеренной жизни, которая вот-вот могла перевернуться с ног на голову.

«А что, если мы последние?» — внезапно, как удар током, пронзила Рому мысль. Он смотрел на смеющихся детей. «Последние люди на Земле, играющие в классики под искусственным солнцем, пока там, наверху, ветер гуляет по руинам и воет в пустых заброшенных домах?»

«Нет», — тут же оборвал он мысль, с силой сжимая ручки сумки. Не может этого быть. Просто не может. Где-то должны быть другие.

Он сглотнул, заставил себя двинуться и ускорил шаг, следуя за рыжей, беспокойной головой Петьки, который прокладывал путь сквозь толпу к мастерской, к их старому учителю. К их «сенсею», как в шутку называл его Петька. Этот старик за годы научил их всему — от починки проигрывателя до тонкостей ремонта самого сердца Блока — системы жизнеобеспечения.

И сейчас, идя за Петькой, Рома чувствовал — чувствовал всем нутром, подсказывающим обычно верные решения, — что его ждёт не просто ремонт. Ему стало казаться, что то, что ждёт его впереди, может изменить всё.

Глава 2. ЗОВ ПУСТОТЫ

Дверь в мастерскую Степановича была не просто металлической плитой. Она была памятной доской, хроникой их взросления.

Посередине — строгая заводская табличка: «Мастерская А.С. Степановича».

Снизу, криво, но намертво приваренной полосой, красовалось дополнение: «и пацанов». Эту вольность Петька совершил пару лет назад, в день своего двадцатилетия. «Ну, ведь это и наша мастерская!» — оправдывался он потом, отсиживаясь за чисткой картофеля за самовольное использование сварочного аппарата.

Степанович тогда бушевал, грозился вырвать табличку вместе с куском стены, но так и не сделал этого. Может, пожалел сварку. А может, в глубине души был не против.

Петька, как всегда, влетел без стука.

— Доброе утро, о великий сенсей! Покорные самураи явились за наставлением и смертоносным клинком! — выпалил он, расставив ноги в театральной позе.

Откуда он только брал эти слова? Они с Ромкой, конечно, прочитали почти всю библиотеку Блока — от технических справочников до потрёпанных романов. Но у Петьки был дар: он впитывал образы, словно губка, и выдавал их в самые неожиданные моменты.

В центре комнаты, под единственной яркой лампой, сидел Степанович. Он не обернулся.

В его крепких, покрытых старческими пятнами и шрамами руках примостился паяльник. Дымок тонкой струйкой поднимался к потолку, растворяясь в запахе машинного масла, старой изоляции и табака.

— А, самураи, — хрипло отозвался старик. — Фёдорович звонил. Говорит, на верхний ярус вас отправляет. Доросли, видать.

Он отложил паяльник, с трудом поднялся, опираясь на стол. Колено, сломанное в далёкой молодости, не гнулось. Степанович двигался, раскачиваясь, как старый морской волк на палубе.

Жилистый, почти лысый, с густыми чёрными бровями, которые казались несоразмерно большими для его маленького, умного лица. Глаза-буравчики, способные разглядеть суть любой поломки сквозь слои ржавчины и времени.

— Собирать вас буду. И инструктировать.

Он подошёл к стеллажам, заставленным ящиками с безымянными деталями, самодельными приборами и консервными банками с этикетками «Болты М6», «Диоды», «Провода».

Степанович был не просто механиком. Он был алхимиком, превращавшим хлам в ресурсы. Его главная валюта — самокрутки из сушёных листьев гидропонного табака с добавлением бог весть чего. Люди говорили, курились они почти как старые «Кэмел». За пачку таких можно было выменять почти что угодно.

— Подниметесь, — начал он, снимая с полки тугие свёртки инструментов. — Кабель магистральный идёт к щитку У-3. Там, думаю, собака и зарыта. Инженеры, мать их, всё спутали.

Он поднял палец, привлекая внимание.

— Запомните: кабели идут вдоль западной стены. Идите по ним. Не сворачивайте. Щиток У-7 можете глянуть мельком, если У-3 в порядке, не лезть!

Он протянул Петьке не просто бумажку, а настоящую реликвию — многослойную, заламинированную скотчем карту верхнего технического яруса.

Петька почти вырвал её, развернул и начал водить пальцем, морща нос, словно читал древние руны.

— Балда, — беззлобно бросил Степанович. — Ромка, слушай сюды.

Он повернулся к Роме. В глазах его исчезла привычная едкая усмешка. Взгляд стал прямым, тяжёлым.

— Вот приборы. Пользоваться умеете. Два запасных фонаря ещё возьмите.