ТРИ СЕКУНДЫ СЧАСТЬЯ

Всё стихло, догорал последний огарок музыки. Он посмотрел на девушек из-под приспущенных жалюзи ресниц. Кончилось извержение души, наслаждение от познания и искромётный стыд за откровенность, за статистику сердца, за большое число атмосфер музыкального давления. Что-то изменилось в атмосфере комнаты. Вроде зазвучала тишина и просветлели лица. Или он просто изваял эту тишину и это просветление?

Рустам посмотрел на часы, уже пятый час. Серж читал «ИЛ», его ничего, не волновало, «Богач, бедняк…» Ирвина Шоу притянуло и не отпускало. Шампанское было забыто на столике, бобина с записью Манфреда Манна вращалась на магнитофоне. Жалобный голос электрооргана струился в пространство: «Призрачные горы вдали как ответ на вопрос о жизни и смерти, любви и ненависти…»

Звонок прервал размышления Рустама, пришли девушки. Серж отложил в сторону журнал и занялся более привлекательной темой. Вновь богато засветился его костюм и приоткрылись клапаны современного арго. Девушки жадно его слушали, отпивая мелкими глотками игристое вино. Ах, как здесь было интересно! Как все необычно. И эти остроумные кресла без ножек, и этот плетеный столик с такими же плетёными стульями, и этот симпатичный незнакомец, рассказывающий об интересных вещах.

— О, на Балатоне прелесть. Ресторан у самого берега, все девушки в крохотных бикини, прямо подсаживаются к тебе за стол и предлагают знакомство. Просто так, рассказывал Серж. — Так получилось, что я как-то забыл талон на питание в номере. Подниматься вверх было лень, денег на пляж тоже не возьмёшь, не в плавках же их носить! Что-то делать надо. Беру я значит талон у одной девчонки, чтобы принести себе и ей обед, а сам думаю: «Как же выкрутиться из положения? Была не была…» Набираю всего по два: два первых, два вторых, два третьих. А у кассы стоит совсем молоденькая девушка, лет семнадцать. С наглым видом подаю ей один талон. Она смотрит на меня, я на неё — немая сцена. Она ничего не может понять и пальцами показывает: два. Я в ответ киваю и качаю головой, и показываю: один, больше нет, талон остался наверху. И, что вы думаете? Там улыбаются, я соображаю и целую. Хохот и аплодисменты. После обеда лежу я на пляже…

— Не увлекись, — проронил Рустам, он слушал музыку.

Дела его шли не так блестяще, как думали эти девушки.

Одна как бы из кристаллов, порывистая и нерешительная, твердая и хрупкая, черное и белое — графика. Другая, спокойная жидкость, пластичная и легкая, игра света и тени — живопись.

За окном давно стемнело и ноябрьская ночь прильнула к стеклам. Она, наконец, вспомнила, что у Рустама нет с собой ключей. Было ещё тепло, на улице горели желтые фонари. Рядом, притормозив, замерла машина. Стандартные усы приподнялись в улыбке, приглашая в автомобиль. Она прошла мимо, обойдя его стороной. Тот разочарованно взмахнул рукой. Так старый орел, бывает, взмахнет крылом, словно проверяя, неужели добыча ушла от него.

Она перешла на тротуар и, опасаясь прохожих, ускорила шаги. Старые деревья закрыли небо широкими кронами. Она с замиранием сердца проходила наиболее темные места, и думала, со слезами:

«Милый Рустик… какая дура… ждет наверное на ступенях и думает, что нарочно… Скорее бы…»

Уже слышны крики машин проспекта, появились светлые полосы фонарей… Из-за широкого дерева вылезла тень. Поблизости рассмеялись. Она с ужасом смотрела на парня, который ей что-то говорил, непонятно что, какая-то чепуха. Нет ему от неё ничего не надо, дело в одиночестве. Ваше лицо говорит за вас, разрешите вас просто проводить, уже поздно, вы не боитесь? Она торопливо ускользала от парня, а тот изливал поток сознания. Он не был пьян. Конечно, я вам кажусь странным, пристаю на улице к незнакомому человеку. Это не странность, вы переоцениваете себя. Я выгляжу некомпетентно, как говорит один мой знакомый, на мне нет тройки… А если это эксперимент? Тогда, неудачный эксперимент, не нужно меня провожать, я живу поблизости. Она не смогла далеко оторваться. Моим туфлям конец, мелькнуло в голове, главное отвязаться от этого. Идиотка, зачем пошла пешком, нужно было остаться в троллейбусе. Ох, и попадет же мне, думала она, выбегая на проспект. Парень отстал, но минуты страха гнали ее домой, где милый Рустам не находит себе места.

Однажды после первых съемок она пришла домой расстроенная. Восклицательные знаки вскоре кончились, и она кинулась ему на шею:

— Какие там есть грязные… Ко мне приставали, лезли с навязчивой дружбой… Пристал реж, я ему пригрозила, что пожалуюсь дедушке… Он даже не извинился.

— Значит повод все-таки был, коль он полез… - убил её Рустам. - Больше ты не будешь играть в кино…

— Больше он над её словами не задумывался, виновницей во всем оказалась она.

В девяносто девяти случаях из ста, теперь она это знала, девушки и парни, стремящиеся в «актеры», просто не отдают себе отчета в том, какая поистине каторжная-работа ожидает их на пути. Что прожектора известности и цветы почитателей та косметика, которую видят все, и что не только от их собственного таланта и работоспособности зависит лакомый успех. Во многом должно везти: чтобы повезло с материалом, чтобы режиссер увидел именно тебя в той роли, о которой мечтаешь. А если год за годом не везет, если «видят» не тебя, а кого-то другого… А если эта роль не твоя ты не можешь сыграть в ней… Другого шанса может не представиться, тебя больше не заметят или того хуже: поставят на тебе крест… Какое жесточайшее испытание нравственных сил, самолюбия, веры!

— Что поставить — спросил Рустам. - А-а, стоп, поставлю вам «Mothers of Invention», черный король джазовой Америки. Это стоит послушать, тексты дикие, но помимо всего — музыка, высший класс. Потом можете похвалиться своим знакомым, что слушали Заппу, его пластинки редкость даже среди коллекционеров.

Из акустических систем выплеснулась импульсивная джаз-роковая цитата, словно происходило чередование музыкальных взрывов, так тонко направленных, что терялось ощущение ритма, его по сути просто не было, нет, это была череда коротких импровизаций на кончиках ногтей, внезапный выпад соло-гитариста, моментальный ответ другого. И все это в неуловимых промежутках, в паузах между окончанием одного и началом второго слова. Звуки не накладывались друг на друга, не смешивались в густом вареве, каждый инструмент звучал только миг, отдельно и независимо.

— А голос Заппы и вовсе магический… - сказал он.

Рустам переводил на ходу, спотыкаясь на идиомах.

Песня была допросом. Она спрашивала слушателя, помнит ли он дешёвое вино на вечеринках и имя того, кто всегда угощал. Помнит ли драки уличных шаек, цепи на куртках, лезвие в носке ботинка. Помнит ли хруст костей и почему полиция боялась вашей компании. Помнит ли марихуану, кислоту, медитацию, имя своего любовника или гуру. И под конец, ровным голосом коммивояжёра, спрашивала: в каком возрасте вы обнаружили, что больше не способны относиться к людям бережно, — и в каком поняли, что стали, в сущности, никем.

Ставлю десять очков, повторял голос после каждого вопроса. Ставлю десять очков, что сумею рассказать.

Диля сидела рядом и молчала.

— Он не издевается, — сказал Рустам. — Он просто перечисляет. Издеваемся мы, когда узнаём себя и смеёмся. Серж не устал еще развлекать Гулю, к тому же он приготовил плов, когда стало ясно, что Наргиза может и вовсе не прийти. Кажется, Рустам понял, почему её нет до сих пор. Может, её надоумил кто-нибудь? Новый ход в долгой партии.

Он взял со стола листы нотной бумаги и протянул Диле, когда она сказала, что им пора собираться. Дома их давно ждут. Жаль, что не было Наргизы. Она хотела познакомиться с его женой.

— Можешь приходить ко мне в любое время. Мы будем друзьями, да? - он поцеловал ее длинные пальцы.

Дверь квартиры с шумом открылась. Рустам и Диля вышли на шум и увидели запыхавшуюся Наргизу. Наргиза удивленно посмотрела на Рустама и, не задержавшись на нем, быстро оценила девушку.

Наступила пауза. Из комнаты лился голос Заппы, попыхивая сигаретой, в передней появился и Серж. Увидев Наргизу, он поклонился. Он был единственным, на чьем лице играла невинная улыбка.

— Знакомьтесь, моя супруга Наргиза…

— Вы наверное голодные?.. — спохватилась Наргиза.

— Нет, мы уже давно поели, — улыбнулась Гуля, — уходим.

Диля спокойно разглядывала Наргизу. Её уже не было здесь Она сжимала в руке листки нот и хотела побыстрее добраться к своему «Steinway». Наргиза ни произвела на неё особого впечатления. Она не молода, радостно подумала Диля.

— Девушки хотят домой, я провожу их, — сказал Рустам.

— А вы стойте, — приказала Наргиза Сержу, — вместе подождем Рустама.

Девушка попрощались я ушли.

— Рассказывайте, кто вы?

— Я, Серж… Дайте мне кофемолку, у меня быстрее получится.

Наргиза вошла в спальню и начала переодеваться. Плечи и уголки губ расслабились и опустились. Она не понравилась себе. Внезапно прозвенел звонок. Мог бы не звонить, знает ведь, что открыто, торопливо застегиваясь на ходу, подумала она.

— А, это вы, Эльвира Садыковна… - разочарованно сказала Наргиза.

— Да, пришла проведать вас, внизу меня ждет машина.

— Проходите, а Рустам ушел провожать девушек, — засуетилась Наргиза.

— Кого провожать-то? Подруг или поклонниц?

— Может поклонниц, а…

— А это кто? - увидев Сержа, удивилась свекровь, - Любовник?

Воздух в кухне стал ионизированным, а это полезно только в умеренных дозах. Свекровь сказала, как отрезала.

— В каждой шутке есть доля шутки, — произнес Серж. Он уже не улыбался. - А остальное — правда…

Наргиза покраснела. Видно день сегодня такой. Вчерашний кошмар продолжался. Как актриса, в семейном интерьере, свекровь была сильнее, она не соблюдала правил.

Серж заторопился, а вот улыбка не сходила с лица. Его не провожали и не останавливали. Свекровь с удовольствием поглощала плов, приготовленный Сержем. Она весьма придирчиво следила за собой, но все портила презрительная складка рта. Убери ее, и перед тобой довольно симпатичная женщина с гибкой фигурой…

Интересно, откуда эти попрыгуньи? Его хвалённые ученицы? Наргиза мыла чистую посуду, лишь бы не смотреть в лицо свекрови. Лучше перепугаться дважды на улице, как полчаса назад, чем быть под перекрестным огнем свекровиных глаз.

— Не любишь ты Рустама, посмотри, в чём он ходит. Если бы у вас денег не было, я бы поняла. Так ведь есть? — Она обвела кухню взглядом, задержавшись на потолке, будто проверяя побелку. — Хорошая квартира. Светлая. И не надоело вам терпеть у себя каких-то проходимцев, вечно голодных к бесплатному гостеприимству. Ну этот тоже хотел остаться здесь на ночь… Ну не дурак ли мой сын, ничего не видящий и не замечающий?.. А ты молодец, подсунула ему девок, чтобы он ничего не замечал…

В кухню вошел Рустам. Он должен был слышать последние слова матери. Он враждебно поздоровался с ней:

— Тебя там машина ждет… — а потом сказал Наргизе:

— Спасибо… мы мило поболтали. Девушки были в восторге. Это получилось оригинально: пускать гостей через окно… Это твоя новая актерская находка?

Рустам обронил семена на благодатную почву и они взросли чудовищным предположением, благодаря богатом фантазии свекрови…

Разлетелась, хрустко упав на пол, сухая тарелка. Рустам не обернулся. Ему все было безразлично. Только не покусайте друг друга, подумал он. Жалко некуда уйти. И зачем он так быстро вернулся, дыхание Дили так приятно пахло. Какие счастливые у неё были глаза…

— Вон! Убирайтесь все к черту! Вон! — закричала Наргиза. Ещё что-то, издав жалобное ля от рикошета, звонко рассыпалось по полу.

«Ну, это не мне», — спокойно закрывая дверь кухни, подумал он.

Глава пятая. Язык частиц

Утро. Анвар спрыгнул с подножки автобуса на сырую плитку тротуара. Огибая островок занятого им пространства, спешит рабочий люд. Утренние газета раскупаются быстро, скрываясь в глубоких карманах плащей. Через дорогу он заметил неуклюже поднимающегося клошара с примитивной постели на решетке вентиляционной ямы подземки. По железу раскиданы пустые банки из-под пива, смятые жестянки зияют треугольниками отверстий. Матрацем послужили несколько широких номеров «Монда». Парижский бродяга и газета великосветского Парижа: Париж — он разный, и его утро не начинается с улыбок. Мимо клошара шли люди, кивая и бросая ему пустую, звонко-безразличную передачу приветствия:

— Как дела?

— Привет старина!

— Всё хорошо?

— Дышишь ещё?

Они перевели дух, и теперь, вновь брошенные в камеру сгорания гигантского двигателя жизни, порциями человеческою топлива торопятся под неумолимый и столь необходимый ныне поршень работы. Им можно позавидовать: они ещё обладают высоким октановым числом производительности. A клошар… Анвар заметил, что вместо правой ноги из пусто болтающейся брючины торчит дуло протеза. Сегодняшняя ночь, наверное, была не самой худшей в настоящей осени, ночью не было дождя и можно было забытъся на решётке, согреваясь теплом подземных поездов. Они не зря выдуманы человеком, если ажан не сгонит клошара на другую улицу.

Анвар долго выжидал просвет в монотонном чередовании марок различных автомобилей. Клошар успел навести блеск. Тряпичная кепка с огромным замусоленным козырьком независимо завихрастана. Старое драповое пальто одето не по сезону.

— Показать путь к Сен-Дени… Что ж, можно, только всё одно, -заблудишься… - бродяга тянул время.

— А может пройдём вместе?

— Прогуляться? Только я ещё не завтракал…

— Отлично, — сказал Анвар. - И я не прочь согреться.

— Ты кто? - спросил бродяга. - Красный?

— Журналист, — соврал Анвар.

— А я бывший строитель, бездомный пес… Внутри у него что-то захлебывалось и сипело, он зашелся долгим кашлем.

— Мне долго не продержаться, я знаю… Вы, русские, ничего не боитесь, для вас нет бога, сделай на мне деньги, напиши репортаж, — усмехнулся клошар. Они завернули в забегаловку.

Круглые блины столов в целофане сосисок, кушают стоя, «бистро», за столами безработных не торопятся.

— Видишь вон тех, — клошар показал на двух опрятно одетых женщин, — таких ещё много. Они стараются сохранить хотя бы внешней облик добропорядочных парижанок… Одна из них ждет в сторонке, другая в это время обходит телефоны-автоматы в поисках забытых монеток. Они умудряются выжить на эти гроши…

Они были примерно одного возраста, но у одного белые руки, а у второго темные ногти наполовину съедены биографией. Один из них наблюдает, ковыряясь вилкой в горячей яичнице, а второй опирается о стакан горячего молока, унимая дрожь пальцев.