ТРИ СЕКУНДЫ СЧАСТЬЯ

— Извините, прошу прощения, но мне на язык села гнусная в своей нелогичности мысль… и начинал излагать её, запинаясь и невнятно произнося слова. Затем, махнув рукой, как бы подписав приговор своей неразумной мысли, он присоединялся к общему мнению. А через некоторое время, резко оборвав кого-нибудь на полуслове, не извиняясь и не отвечая на колкости, преподносил свою мысль уже оформленной и готовой к яду критики. И вдруг выяснялось, что все шли по этому пути, но не смогли сделать последнего мозгового усилия, боясь нарушить логический скелет мысли. Тогда, уже довольный собой и всеми, благодарный им за то, что они забыли про грубость и резкость, он хлопал по плечу соседа и, многозначительно сощурив глаза и улыбку, говорил:

— Надо сделать какое-нибудь допущение, пусть невозможного, и тогда вся логичность перейдет в алогичность, а из неё вновь постройте логическую лестницу, правда, забудьте о допущении, чтобы не вернуться к первому пункту. Любая новая мысль рано или поздно стареет и требует новых усовершенствований! — и весело смеялся.

Глава третья. По другую сторону

В десять утра Анвар проснулся.

Глаза слепил яркий солнечный свет. Цепочкой жемчужин выстроились по нежной голубизне неба мелкие светящиеся капли — облака. Анвар подумал, что скоро увидит другой город, — город как он есть, — освобожденный от косметики ночи.

Начнем с карты и, конечно, первым делом к творению Эйфеля, посмотрим с высоты этой буквы «А» на город, рассуждал он, внимательно разглядывая лицо в большом зеркале.

Серо-зелёные глаза вопросительно выглядывали из-за решетки ранних морщин. Высокий лоб отмечен маленьким украшением мужчин, любящих ночные прогулки: тот удар кастетом вспоминался всякий раз, когда он смотрел в большое зеркало. То было давно и по-мальчишески глупо — из-за девчонки.

В холле гостиницы он купил план-карту города. «Бристоль» находился в центральной части — маленькая геометрическая капля на разноцветной бумаге карты.

Он сразу был захвачен броуновским движением людей-молекул, из магазинов порциями вываливались покупатели с пакетами, радостные и гордые глаза женщин чередовались с рассеянными и хмурыми лицами мужчин, прикидывающих какой силы удар они нанесли по семейному бюджету. Среди воскресной толпы его внимание привлекла юная пара — высокий длинноволосый юноша и хрупкая тонконогая девушка, едва достигавшая острых плеч своего кавалера. Они стояли перед витриной ювелирного магазина гордо и независимо, словно раздумывая стоит ли покупать весь магазин вместе с продавцами. От нероновской позы парня исходила уверенность присущая юным мечтателям, когда рядом, затаив дыхание, стоит прелестное существо, для которого ты к герой и божество.

— Когда я выиграю Большой приз Монте-Карло, — услышал Анвар, проходя мимо, — в твоих волосах засверкает вот этот камешек…

Желаю успеха, подумал он.

Четыре девушки в очередной раз обогнали Анвара, последняя храбро подмигнула ему своим глянцевым личиком. Они остановились перед витриной с нарядными платьями. Такие платья не могли не понравиться. Они выделялись изяществом исполнения, обманчивой простотой, — что очень дорого дается, — женственностью форм, сдержанностью цвета и совершенством кроя.

— Хорошо, слов нет, — сказала одна из них, — но не для меня… оно не моего стиля. Оно, пожалуй для Рене — крошки романтической и приподнятой.Оно не пригодно для деловой обстановки, а для театра…

— Хочу нечто подобное, но только чуточку ярче, — сказала другая, — но где я найду столько франков…

— Девочки, хватит лизать витрины! - вскрикнула третья.

— Мы опаздываем!

И они вновь застучали каблуками по старой коже мостовой, переносясь из розового будущего в определенной настоящее, оставляя на нарядной витрине затаенные мысли: время и будни торопили их.

Анвар прошел улицу Риволи, минуя Статую Орлеанской девы. Гордая и возвышенная Жанна Д Арк — девушка, олицетворяющая женский национальный символ своей нации, — пытается взлететь с крохотной площадки, оставленной ей французскими историками. Всего лишь в десять тысяч экю была оценена её жизнь и продана неприятелю. Не так уж велика цена королевской подлости. Святой церкви потребовалось пять веков, чтобы смыть со своего креста черную краску предательства и мракобесия. Исторический ветерок памятника растворялся в шумном, мощном циклоне города. Анвар бросил последний взгляд на Орлеанскую деву и зашагал дальше.

Вандомская колонна, холодная и хвастливая, отлитая из русских пушек во славу Аустерлица, и маленький Наполеон в надменной позе Нерона стояли над площадями и улицами, реактором людей и автомобилей.

Геометрически завершенная площадь Согласия окаймлена по периметру тремя рядами тесно жавшихся машин. Математика и музыка!

Расчетливо дирижировали ажаны, распределяя потоками автомобилей разные артерии города.

Но самое поразительное впечатление произвели Елисейские поля, но не днём, когда он впервые познакомился с самой приодетой улицей мира, а позже, при закате. Тогда даже солнце оказалось в плену Триумфальной арки, оно ослепительно краснело, выглядывая из под свода арки, словно было заковано там для освещения былых побед французов.

Оказавшись под огромным шагом буквы «А», — невесомого переплетения громады железа, воздуха и духа, — он ощутил чувство какой-то нереальности происходящего. Бывает так: о чем-то сильно мечтаешь с юности и не веришь, что этому суждено сбыться, боишься — вдруг что-то помешает, вдруг — это сон. Но сон был перед и над ним, можно потрогать стальную подошву.

Поднимаясь в лифте на смотровую площадку, он подумал, что скорее башня напоминает ракету на стартовом площадке. Город оставался внизу. Букашка Триумфальной арки остановилась на тропинке Елисейских полей. Еще через сорок пять градусов примерно на том же расстоянии Елисейский дворец, чуть ближе Гран-пале и Пти-пале. А за ними, немного поодаль Вандомская колонна и церковь Мадлен. Надо повернуться на девяносто градусов, чтобы увидеть другую арку - Карусель и рядом Лувр. Через Сену, напротив Елисейского дворца стоит громада Бурбонского дворца, еще правее блестит шпиль собора Инвалидов, и совсем позади, между параллелями Авеню де ля Бурдоне и Авеню Сюффрена, массивная военная школа. Почти сразу за ней высятся три параболы Юнеско. А заканчивает круг, словно приглашая к себе в объятья полукружьем колоннады, белый красавец Шайо, за которым всё ещё зеленеет огромный массив Булонского леса.

Красив город. Стоят храмы, дворцы, площади с фонтанами. Бородавками высятся высотные здания, угадываются абстрактные скульптуры из нержавеющей стали в парках. Вспарывая голубоватую ленту Сены, задирая носы и подпрыгивая на волнах, стремительно мчатся к финишу крохотные стрелки скутеров. Треск моторчиков не достигает вершины, растворяясь в прозрачной жидкости воздуха, словно отказала акустическая система телевизора.

Наступил час аперитива, улицы стали пустеть и успокаиваться. Парижане готовятся к обеду, пропуская в многочисленных кафе стаканчики портвейна и вермута для возбуждения аппетита. Только иностранцы, не понимающие всех таинств Французской кухни, бродят по старым улицам Латинского квартала, фотографируют Сорбонну, роятся в букинистических лавках, нарушают буржуазную тишь парка Монсо смехом, карабкаются по Монмартру.

Анвар спустился с небес на землю. Зашел в ресторанчик с футболистом на вывеске. Пожилые люди сидят на солнечной терассе, потягивая вермут и перекидываясь картами. Публика пёстрая. Громко заключаются пари, делаются ставки. Старые стены в плену вымпелов различных футбольных клубов и старых афиш. Дубовые столы чисты и громоздки. Только новенький электроорган выделяется в этом собрании древностей пластиком регистров и клавиш. Анвар выбрал стол рядом и заказал обед. Музыкант взглядом спросил, что желает мсье.

— Что-нибудь русское, — сказал Анвар. Зазвучало нечто, напоминающее «Калинку». Принесли жиго и красное вино, мгновенно постелили белую скатерть. Соммелье налил в стакан немного вина и подождал пока Анвар сделает глоток. «Ну, как, мсье?» - и, зная ответ, ставит бутылку на стол. Сочная баранья ляжка, розовая и сдобренная специями, и густое бургундское создали особое настроение покоя. Когда Анвар расправился с мясом к столу, улыбаясь, подошел сам хозяин. Тучный пожилой француз с набухшими мешками под глазами легко завязал беседу, упомянув, что он бывший футболист.

— Спасибо, мясо было прелестным, вино тоже. Я? Из Советского Союза, из Ташкента…

— Хм… Ах, это тот город, где всё время трясет? Да… А что у вас пьют перед обедом? Тоже вино?

— Нет, горячий зелёный чай. Понемногу из пиалы.

— О, разумный обычай. Как у нас стаканчик вермута. Неторопливое потягивание аперитива перед обедом — это как медленное вступление скрипки, задающее тон оркестру .Стаканчик аперитива, и вы уже вышли из дневной суеты. Вы понимаете, мир забывает, что за обедом торопиться нельзя. Нельзя превращать обед в автомобильную заправку. Надо думать не только о калориях, но и о вкусе этих калорий…

— Весьма занимательная тема для русского! - воскликнул парень за соседним столом.

— У вас нет с собой какого-нибудь значка? - спросил хозяин. - Моя внучка очень обрадуется, она давно просит меня достать ей советский значок… коллекционирует, а пообещал — выполняй. Дети есть дети.

Анвар вытащил из кармана несколько значков и протянул хозяину, ещё два отдал органисту. Тепло расставшись с первыми знакомыми, он пошел по адресу. Вспомнился Ташкент с его теплым ноябрем. Вспомнился отец, протягивающий ему свою книгу, чтобы он передал её профессору Франсуа Кости, члену Французской Национальной академии. Француз приезжал в Ташкент на международный конгресс гематологов, тогда и пообещал отец прислать книгу в Париж для ознакомления. Предстояло ещё передать подарок — отличный узбекский кинжал из тонкой стали и с рукояткой из белой кости. Француз особенно сильно восторгался именно этим кинжалом, рассматривая коллекцию отца. А делал такие ножи и кинжалы один старый мастер в Байсунских горах. Давным-давно, еще в пятидесятые годы спас жизнь его сыну отец. Вот тогда и протянул ему Матлаб свои нож из воронной стали:

— Моим ножом разрешаю резать моего сына, дохтур… Под твой нож он не ляжет… Нет, не верю я белому ножу, осквернён он другими телами. Если нет — пусть умирает, значит на то воля аллаха…

С тех пор и присылает теперь уже совсем старый Матлаб удивительные узбекские ножи отцу. Сначала им радовались как хорошему подспорью в домашнем хозяйстве, а потом отец увлекся и начал собирать их. На Востоке есть обычай: то, о чём гость отозвался восторженно в доме хозяина, тотчас преподносится ему в дар. Это «одат», он передается детям вместе с молоком матери.

Сквозь решетку легких ворот виден был старенький особняк с высокими окнами. Анвар позвонил. Тотчас в дверях появилась легкая женская фигурка. Волосы тщательно спрятаны под крохотной шляпкой, сдвинутой на висок. Ноги в облегающих брюках «диско» слегка торопятся, сбивая белый передник в легкий ком.

— Если мсье по делам… - она как бы извинялась, что сегодня воскресенье и профессор никого не принимает.

— Нет-нет… к счастью… Я должен передать подарок.

— Ах так, — она открыла ворота, — идемте, я сейчас доложу.

Гостиная была стерильна, как операционная в больнице. Окон не было. Две боковые стены покрыты ровным слоем оранжевого пластика, две другие и потолок приятного молочного цвета, пол черный и блестящий, впечатление такое, что вот-вот поскользнешься. Анвар посмотрел на потолок, на котором висели три молочные лампы в оранжевых колпаках. Все было чисто и правильно, словно на рекламном проспекте строительной фирмы. Оранжевое и молочно-белое, оранжевое и молочно-белое, оранжевое и молочно-белое. Все было эстетично и напоминало произведения «вещизма». Такую комнату пишут художники-фантасты, воображая, что в будущем люди станут жить в подобных квартирах, как будто квартиры создаются людьми не для проживания, а для демонстрации на выставках. Нет, не в стерильности было дело. В правильности и продуманности самых мельчайших деталей, в композиции обстановки и сочетаниях красок просто не оставалось пространства для динамизма существования. А может, это только мне так кажется, подумал Анвар, закончив осмотр.

Послышались легкие шаги и недовольный голос пожилого человека: «Боже мой, и воскресение не радость… Какие могут быть подарки, что, перепутали мой день рождения? Это вам… да вам должны делать подарки, а не моим старым костям…»

В гостиную вошел седовласый красивый мужчина, внимательные глаза строго посмотрели Анвару в зрачки, словно выясняя, какая болезнь привела его сюда.

— С кем имею честь… Я вас слушаю.

— Здравствуете… мой отец просил передать вам привет и вот эту книгу…

Тот недоуменно взял книгу, пробежал глазами по обложке:

— А, кажется, что-то припоминаю! Вы садитесь, садитесь, молодой человек. Значит вы сын моего друга. Вот так сюрприз, а я, признаться, совсем забыл, вот так сюрприз…

— И еще, вот этот кинжал тоже вам, на память, только не старайтесь отказываться. Он мне рассказывал, что вы пожелали иметь копию, но старый мастер никогда не делает копий. Этот кинжал пролетел над многими городами, чтобы оказаться в вашем доме…

Француз взял кинжал двумя руками, как берут инструмент, и попробовал сталь ногтем.

— Я о нём вспоминал, — сказал он. — Признаться, чаще, чем о вашем отце.

— Расскажите мне, что поделывает мой друг? Пишет ли он свою новую книгу? Он говорил мне, что собирается написать историю вашего здравоохранения. Как его здоровье?

— Спасибо, всё нормально. Он очень обрадовался, когда узнал, что у меня будет несколько недель в Париже. А насчет книги я даже ничего не могу сказать. Он мне говорил, что есть задумка написать о гуманизме русских и советских врачей.

— Да, мы с ним много беседовали о гуманизме нашей профессии… Стать хорошим врачом удается очень немногим и, конечно детям очень богатых людей, а многие из них просто не задумываются о гуманизме своей профессии. Даже врачи теперь думают о прибыли…

В гостиную вновь заглянула девушка. Она спросила, где мсье желает выпить кофе.

— Только не здесь, — сказал профессор, — принесите всё наверх ко мне. Я покажу вам свой сад.

Они вышли в сад.

— Вот это, - Анвар потрогал шершавую кору, — чинара? Сколько же ей лет, ведь она живет чуть ли не вечность?

— Она молода, несказанно молода, хотя ей столько же лет, сколько и мне — всего шестьдесят пять. Но это «всего» так много для людей… Все наши вопросы об основе и смысле жизни отнюдь не главные и вовсе не лежат в основе жизни. Нам всё равно не понять сущности жизни. Я и ваш отец изучаем кровь, понимаем, что жизнь человека без неё невозможна. У неё же нет ни нервов, ни крови, ни мозга, и всё же она работает, а значит живет. Вот такова жизнь в своих проявлениях… Вы кто по профессии? Физик? Физика же и говорит, насколько я помню школьный курс, что-то вроде: невозможно предсказать верно, что произойдет в тех или иных обстоятельствах… Верно? В природе нет потайных колес, мы сами лишь атомы в бесчисленных комбинациях её игры, а все законы и закономерности, подмеченные нами в природе, вовсе не есть законы природы, скорее это путь наших предположений. Почему это дерево живет, то есть работает почти вечность? Потому что выполняет ту единственно заданную работу, на которую способна. А мы… Иногда мне кажется, что человек способен лишь задавать свои бесконечные «почему», не задумываясь для чего он создан. А в последнее время даже задавать вопросы стало для него непосильной задачей.

В ласковом свете теплого ноябрьского солнца фонариками висели подкрасившиеся груши. Это были поздние плоды, но время и осенние дожди видно ещё не торопили это дерево. Много воздуха и неба в кронах вишен. Забытые красно-желтые яблоки глухо шлепались на мягкий ковер перегноя листьев. Эти уже переспели и сила притяжения неустанно делала своё дело. Стоял несмолкаемый гвалт жадных пичуг, перестреливались грудным «у-ку-гу-гу» горлицы, поддерживали высокочастотный фон воробьи. Птицы перепрыгивали с ветки на ветку, поклёвывая перезрелые плоды.

— У меня всегда живут соловьи, — сказал профессор, — есть один скворец, он прилетает к нам из Индии, весной ровно в середине марта он устраивается на балконе.

— А у нас давно уже не слышно соловьев, — сказал Анвар, — город вытеснил их. А сад ваш хорош, только вот эти черешни уже отдали своё, теперь они не будут плодоносить. И вот сливы больны по-моему, да?

— Да, за садом нужно ухаживать. Времени совсем мало. Какой крупный у вас виноград! Ну, естественно, юг есть юг, но для нас французов Средняя Азия белое пятно…

Анвар невнимательно следил за потоком слов пожилого профессора. Его речь пожалуй немного утомляла, да и не было настроя на обстоятельную серьезную беседу. Может, сказывалась большая разница в годах? Или профессор был совсем далек и от Ташкента и от Парижа, и вовсе от Анвара. Говорить на вечные темы погоды или цен на вино не хотелось.

— Я вас познакомлю с дочерью, — улыбнулся профессор, — вам куда легче найти общие точки.

Да зачем мне это надо, подумал Анвар. Он предпочитал одиночество или узкий круг интеллигентов. Даже с товарищами он встречался крайне редко, предпочитая случайные встречи с интересными людьми в неожиданных компаниях. Его вовсе не интересовали чужие комплексы, чужое излияние своего Я, чужие тревоги и метания. Чем больше узнаешь о человеке, тем легче ошибиться в нем. Он больше доверял молчанию, как безъязыкому крику, сухому рыданию, истоме одиночества.

Анвар молча поднимался по лестнице вслед за хозяином. У всех свои заботы, а гости тем и хороши, что подолгу не задерживаются на квадратных метрах вашего духовного жилья. Его всё более занимало ощущение, зародившееся еще в «Бристоле».

Ощущения субъективны, развивал он ниточку своих мыслей. Разве я смогу передать другому, каково мое ощущение, например, ощущение ожидания. Что-то должно случиться. С самого утра оно медленно подкрадывается или ждет меня за следующим поворотом. В этом городе поминутно возникает чувство, будто идешь по пояс в воде нащупывая брод. Может, это от первого знакомства, от незнания атмосферы города? Вполне возможно, что и старику передалось моё чувство, моё ощущение, и он чего-то ждёт. Значит, моё ощущение передалось старику? О, да это какой-то тупик из теории познания! Он стряхнул с себя сетку цепких вопросов, надо быстрее закончить визит.

Второй этаж резко отличался от первого. Здесь было уютно. В зале красный рояль и бюсты Баха и Стравинского, Бетховена и Сен-Санса. Большой портрет Моцарта…

— Знакомьтесь, это моя младшая, — услышал он голос профессора и повернулся.

Натали плавно подала руку, не доходя до него нескольких шагов.

— Рад с вами познакомиться, — сказал Анвар.

Вот оно — объективное отображение моего ощущения, мелькнула мысль. Ощущение ожидания подтвердилось символом Натали, холодным прикосновением белых пальцев, тонким запахом духов, лукавым поглядом синих зрачков и легким полу приседом. Получилось так, что они только сейчас познакомились.

— Это так неожиданно, — воскликнул профессор, - Анвар сын моего советскою друга, о котором я тебе рассказывал.

Натали правильно и естественно изобразила удивление, широко раскрыв глаза и чуточку склонив голову набок. Правила игры рождались сами собой, оставалось лишь принять их.

Они вместе вышли на улицу. Натали расхохоталась, синие глаза стали горячими:

— Если гора не идет к Магомету… А как вы отблагодарите своего чичероне и куда мы поедем?

— По дороге, мой чичероне. Позвольте мне выбирать путь, на время сменим амплуа…

— Прелестно, - Натали мимически сняла воображаемую шляпу, изобразив важного иностранца, — хочу посмотреть Венеру в греческом зале!

— Сейчас нельзя, — сказал Анвар, — греки заезжие гладят ее и шепчут: «Здорово!» и похлопывают по заду.

— Здорово! - она остановилась. - Я запомню!

— Это не мои слова, а одного нашего поэта. И пошел скакать разговор, где оригинальная мысль одного разбивалась безоговорочной восприимчивостью другого. Они наслаждались звуками мыслей, которые ещё не успев оформиться, дополнялись ещё более неожиданным тембром; и пропало не что, разделяющее людей в первый день знакомства.

—… тебе нравится Саган? - спросила она.

— Она не может не нравиться.

— Хорошо сказано…

— А почему французам нравится Сартр?

— О, мы любим копаться в себе.

— Да, у вас есть вершина психоанализа в лице великого эготиста…

— Стендаль? Может быть, но когда я читаю Бальзака, то вдруг понимаю, что они дети перед ним, что сильнее Бальзака нет. Это вроде мозга, который всё видит и видимое осмысливает. Скорее всего так: он видит мозгом, а не глазами.

— Что за человек был бы Бальзак, если бы умел писать! Это единственное, чего ему недоставало. Кажется, это сказал Флобер?

— Фи, Флобер, всего лишь воспитание чувств…

— Вчера ты была актрисой. А сегодня?

— Сегодня я Полли Пичем, дочь владельца фирмы «Друг нищего».

— Не понял…

— Послезавтра премьера «Трехгрошовой оперы» Брехта. Я играю Полли. Из старого и никому не нужного бассейна сделали театр. Это можно посмотреть…

— С удовольствием посмотрю. Пять лет назад я видел спектакли компании «Мадлен Рено — Жан-Луи Барро» в Москве. Тогда я впервые услышал французскую речь со сцены. Вот где я понял совершенство своего французского…

— Ничего, — сказала она, — я почти не замечаю ошибок.

— Этим я обязан Клоду, он меня натаскал.

— А, Клод! Воплощение французской нравственности.

— А ты?

— Я безнравственна. Безнравственные люди зато не лицемерны .

— Возвратимся к театру?

— Хочешь побывать в Д'Орсэ?

— Там тоже, и вообще, хочу посмотреть всё. Мне кто-то обещал показать всё…

— Странная способность помнить женские обещания, — игра продолжалась, и это приводило Анвара в восторг.

— А кем ты будешь послезавтра? О, прошу простить за нашу плохую привычку задавать плохие вопросы…

— Послезавтра буду играть саму себя. Ведь это Брехт, а по нему я должна владеть У- эффектом. Полли должна быть откровенна со зрителем, выкладывая на стол все камешки сердца. Но я же должна и смотреть на себя со стороны, разговаривая с публикой откровенно и в то же время трезво — это и есть единственный способ сохранить достоинство.

— Ну, всё это сложновато для меня, — сказал он. - Странная способность говорить о серьезных вещах на самой несерьезной улице мира - Пигаль.

— Я тоже умею читать таблички на стенах, — ответила Натали, — только ты ошибся, мы можем пока лишь свернуть на неё.

— Мне ошибки простительны, а виноваты во всем парижанки, — он взглядом показал на девушку. - Ах как стремительно она разрезает толпу одним лить взглядом! Вот где стиль говорит о человеке больше, чем он может сказать сам. Ты когда-нибудь наблюдала за взлетом лебедя? Даже взлет «Конкорда» кажется грубо тяжеловесным перед походкой этой девушки. Она вот-вот взлетит, последнее усилие крыльев, и воздух станет тяжелее её.

Девушка летела по Пигаль. Мантия, словно крылья лебедя, полна воздуха и приготовилась поднять её и унести. Края серебристого материала развеваются в метре над землей позади девушки, не успевая за стремительными шагами. Ноги, точно лапки еле касающиеся воды, все еще чертят вихрящуюся рябь по воде, когда тело и шея стрелой устремлены к небу. Красивое зрелище — взлет лебедя.

— Посмотри, Натали, вот идем мы, порхая над вершинами слов, — иронично сказал он. - Я, азиат, и ты, истинная парижанка. У тебя свой стиль, своя грация. Вот, наверное, испанка. С каким тяжеловесным достоинством она несет булки! А вот мидинетка, как ритмичны её ноги. Но она успевает раздаривать улыбки и ловит заинтересованные взгляды. Этот молодой бородач явно философ. Он не смотрит себе под ноги, значит не математик, не провожает людей долгим взглядом, значит не поэт. Он видит лишь колени встречных людей.

— А вот этот старик?

— Средний буржуа, понимание стиля которого остановилось на уровне двадцатых годов. Как чванливо он держит голову. Но, может быть, он просто возвышается над людьми из-за своего роста?

— Нет, не угадал. Он метрдотель ближайшего ресторана. Только на их лицах можно встретить подобные музейные выражения.

— А где наша девушка? Она уже улетела, подняла легкую рябь и взлетела.

— Ты сравнил её с лебедем, а ведь она действительно лебедь. Она балерина! Ты заметил, как ложились её носки на землю? Словно она на пуантах, вот-вот прыгнет и сделает зависающий «баллон» в воздухе. Я тоже так умела когда-то, это было совсем давно. Я и сейчас смогу, смотри!

Анвар от неожиданности остановился. Вот оно — чувство ожидания чего-то необычного наконец-то удовлетворилось до краев. Вот он и поймал ощущение. Непосредственность! Непосредственность на грани искусства. Кто еще станет показывать балетные па на оживленном тротуаре? Только парижанка, которая знает что её поймут.