«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе

«Всё было кончено, Нина Ольшанская и я пошли собирать деньги на отъезд. Давали много. Елена Сергеевна Булгакова заплакала и сунула мне в руку всё содержимое своей сумочки».

Текст романа «Мастера и Маргариты» свидетельствует, что Булгаков, который начинал свою трудовую деятельность врачом, вместо денег дал тем, кто решил вспомнить о былых временах, простой совет: попить валерьяночки и успокоиться.

В следующей главе подробно разберём, как кутерьма в писательском доме вокруг ареста Мандельштама и сбора для него денег описаны в романе.

Глава 1.4

Кутерьма в романе и в писательском доме

Бухгалтер варьете Василий Степанович Ласточкин после посещения Комиссии зрелищ и увеселений облегчённого типа, где его встретила испуганная секретарша и сообщила, что руководитель пропал и вместо него за рабочим столом сидит один костюм, отправляется в филиал этой Комиссии в Ваганьковский переулок.

«Несколько посетителей, в числе их только что явившийся Василий Степанович, стояли в оцепенении и глядели на плачущую барышню за столиком, на котором лежала литература, продаваемая барышней. В данный момент барышня никому ничего не предлагала из этой литературы и на участливые вопросы только отмахивалась, а в это время и сверху, и снизу, и с боков, из всех отделов филиала сыпался телефонный звон по крайней мере двадцати надрывающихся аппаратов».

Не случайно разъяснения о случившемся в филиале будет давать барышня, продающая литературу. Ведь Булгакову подробности ареста Мандельштама станут известны от Анны Ахматовой, с которой у писателя установились доверительные отношения с момента знакомства в Ленинграде в мае 1933 года у художника Радлова. Анна Андреевна в своих воспоминаниях «Листки из дневника (О Мандельштаме)» пишет, что в тот приезд в Москву ей пришлось, фактически, торговать своими стихами, потому что на обратный билет у неё не было денег:

«13 мая 1934 года его (Мандельштама. – А.Р.) арестовали. В этот самый день я после града телеграмм и телефонных звонков приехала к Мандельштамам из Ленинграда (где незадолго до этого произошло его столкновение с Толстым). Мы все были тогда такими бедными, что, для того чтобы купить билет обратно, я взяла с собой мой орденский знак Обезьяньей Палаты, последний, данный Ремизовым в России (мне принесли его уже после бегства Ремизова – 1921 г.), и статуэтку работы Данько (мой портрет, 1924 г.), для продажи…»

Герштейн пишет, что первоначально не было даже известно, за что Мандельштама арестовали: за стихи или за пощёчину. Поэтому продающая литературу барышня (а в реальных событиях продающая литературу барышня является Анной Ахматовой, которая вынуждена была продать и полученный от Ремизова орден, и статуэтку работы Данько) на участливые вопросы о том, что произошло, могла только отмахиваться. Но Осип Эмильевич был заметной фигурой в литературной Москве, и весть о его аресте очень быстро распространилась среди творческой интеллигенции. Понятно, что все хотели узнать от тех, кто жил близко от места событий, что же такое произошло в Нащокинском переулке? Поэтому в квартирах писательского дома постоянно звонили телефоны.

«Поплакав, барышня вдруг вздрогнула, истерически крикнула:

– Вот опять! – и неожиданно запела дрожащим сопрано:

Славное море, священный Байкал…

Курьер, показавшийся на лестнице, пригрозил кому-то кулаком и запел вместе с барышней незвучным, тусклым баритоном:

Славен корабль, омулёвая бочка!..

К голосу курьера присоединились дальние голоса, хор начал разрастаться, и наконец песня загремела во всех углах филиала. …Аккомпанировал хору усиливающийся треск телефонных аппаратов».

О том, кто этот «курьер», догадаться нетрудно: как рассказывает в своих мемуарах Эмма Герштейн, помогая Мандельштаму в истории с Алексеем Толстым, Лев Гумилёв постоянно мотался между Москвой и Ленинградом.

То, что петь начинает девица, после чего вступает курьер, тоже неудивительно. Ведь Анна Андреевна и её сын Лев Николаевич Гумилёв были, по сути, первыми, с кого начался, образно говоря, «хор» приверженцев Мандельштама, прописавшихся у гостеприимных хозяев в писательском доме.

«Гей, баргузин… пошевеливай вал!..»

Орал курьер на лестнице.

Слёзы текли по лицу девицы, она пыталась стиснуть зубы, но рот её раскрывался сам собою, и она пела на октаву выше курьера:

Молодцу плыть недалечко!»

Не случайно по лицу девицы текут слёзы. Молодцу-курьеру плыть действительно недалечко. Очень скоро Лев Гумилёв дома за обедом, на котором присутствовали посторонние, прочтёт стихотворение Мандельштама про «кремлёвского горца» – думаю, прочитал тогда Лев Николаевич даже не всё стихотворение, а только последние несколько строчек, которые без труда остаются в памяти, – но и этого будет достаточно, чтобы и его, и Пунина, у которого в то время жила Анна Ахматова, арестовали.

Чтобы вызволить Пунина и сына, Анна Андреевна бросится в Москву, надеясь найти там поддержку. И такую поддержку она найдёт в семье Булгаковых, которые помогут ей составить и передать в Кремль обращение, после чего и Пунина, и Льва Гумилёва освободят. Чуть позже письмо с просьбой вмешаться в судьбу арестованных было отправлено Пастернаком. Но к тому моменту, когда письмо Пастернака поступило на рассмотрение, в Ленинград уже была дана команда Пунина и Гумилёва освободить.

«Поражало безмолвных посетителей филиала то, что хористы, рассеянные в разных местах, пели очень складно, как будто весь хор стоял, не спуская глаз с невидимого дирижёра.

Как только первый куплет подошёл к концу, пение стихло внезапно, опять-таки как бы по жезлу дирижёра. Курьер тихо выругался и скрылся».

Когда пришло известие, что Мандельштам арестован всё-таки за стихи, а не за пощёчину, и «хористами» было принято решение собирать ссыльному поэту деньги, Льва Гумилёва в Москве не было. Он после истории в ленинградском издательстве всё время находился в Ленинграде и в Москве не появлялся. Чтобы точно обозначить, что «курьером» в его романе является именно Лев Гумилёв, Булгаков шифрует его поведение словами: «Курьер тихо выругался и скрылся». Ведь без этого короткого замечания в рассказе повествователя была бы неточность, а неточностей в своём романе писатель избегал. Дело в том, что в конце эпизода всех «хористов» увезут на трёх грузовиках. Как же можно было увезти конкретного человека – курьера, если в тот момент прототип этого курьера находился в Ленинграде! Но и совсем убрать курьера из этого эпизода Булгаков не может, так как вскоре Лев Николаевич будет арестован, а для автора романа важно, чтобы песню каторжан исполняли и мать, и сын.

То, что курьер, прежде чем пропасть, выругался, тоже, видимо, соответствует действительности. После того как Осип Эмильевич всё-таки дал пощёчину Алексею Толстому, Лев Гумилёв наконец понял, в какую авантюру он был втянут Мандельштамом, поэтому больше в Москве не показывался. В своих воспоминаниях об Анне Ахматовой Эмма Герштейн пишет, что дело на Льва Гумилёва открыли в 1934 году. Но за чтение стихотворения о Сталине он был арестован в октябре 1935 года, а это значит, что вернувшаяся с Лубянки Надежда Яковлевна Мандельштам просто обманывала, когда говорила, что Осипа Эмильевича арестовали за стихи, а не за пощёчину. Обманывала, видимо, для того чтобы успокоить находящуюся рядом Анну Андреевну. Этот небольшой эпизод с появившемся и скрывшемся курьером показывает, насколько точно Михаил Булгаков старается передать реальные события в своём зашифрованном романе.

«Тут открылись парадные двери, и в них появился гражданин в летнем пальто, из-под которого торчали полы белого халата, а с ним и милиционер.

– Примите меры, доктор, умоляю! – истерически крикнула девица».

Читатели знают, что действие романа происходит в жаркой Москве, но появляющийся в филиале доктор одет в летнее пальто, и узнать, что это доктор, можно только по выступающим краям белого халата. Но и Михаил Афанасьевич Булгаков писателем стал по призванию, а по образованию он врач, который с отличием окончил медицинский факультет Киевского университета. То есть за писательской внешностью Булгакова можно, образно говоря, всегда разглядеть белый врачебный халат.

А где же Елена Сергеевна Булгакова, которая достала кошелёк из сумки и отдала оттуда все деньги? В окончательной редакции романа её в этой сцене нет. Но в более раннем варианте («Фантастический роман»), через полстраницы после появления врача, «явился лекарский помощник с сумкой».

То, что именно девица, которая торговала литературой, первая обратилась к вошедшему доктору, тоже неслучайно. Не Ольшанская, которая с Анной Андреевной отправилась по квартирам собирать для Мандельштама деньги, а Ахматова, которая была близко знакома с Булгаковым, могла предложить напарнице обратиться с просьбой о деньгах к Михаилу Афанасьевичу.

«На лестницу выбежал секретарь филиала и, видимо сгорая от стыда и смущения, заговорил заикаясь».

Чтобы понять, почему в романе Булгакова Ольшанская названа секретарём, надо несколько слов сказать о самой Нине Антоновне. Эта молодая и очень красивая женщина жила со своим вторым мужем Виктором Ардовым и сыном от первого брака Алёшей Баталовым в одном подъезде с Осипом Эмильевичем. Мандельштамы жили на пятом этаже, а семья Ардова – на первом. Когда Лев Гумилёв первый раз приехал из Ленинграда в новую квартиру Мандельштамов, то оказалось, что ему негде ночевать. Осип Эмильевич обратился к Нине Антоновне с просьбой помочь с размещением Льва Гумилёва. Та согласилась. Через некоторое время с Ниной Ольшанской познакомилась и приехавшая из Ленинграда Анна Ахматова. Так завязалась крепкая дружба этих двух женщин. По воспоминаниям Эммы Герштейн, если кому и доверяла свои секреты Анна Андреевна, то это была только Нина Ольшанская.

Но ни Нина Антоновна, ни её муж Виктор Ардов не были среди тех, кто входил в близкий круг общения Осипа Мандельштама, то есть они не входили в круг «хористов». То, что Ольшанская в тот день пошла собирать деньги вместе с Ахматовой, объясняется, в первую очередь, её дружбой с Анной Андреевной. При этом она выступала скорее как общественница – что-то вроде старшего по подъезду, – а не как член созданного Мандельштамом «хора». Чтобы выделить некий официальный статус пришедшей с Анной Андреевной Ольшанской, Булгаков называет её секретарём. То, что в тексте романа этот секретарь – мужчина, большого значения не имеет. Это вполне допустимый приём при шифровке такого сложного произведения, как «Мастер и Маргарита», ведь секретарь далеко не главный герой этого романа.

«– Видите ли, доктор, у нас тут случай массового какого-то гипноза… Так вот, необходимо… – Он не докончил фразы, стал давиться словами и вдруг запел тенором:

Шилка и Нерчинск…

– Дурак! – успела выкрикнуть девица, но не объяснила, кого ругает, а вместо этого вывела насильственную руладу и сама запела про Шилку и Нерчинск».

Ольшанская (секретарь), видимо, начала разъяснять Булгакову необходимость сдать деньги на помощь осуждённому Мандельштаму. Но для писателя, который понимал, что сдать сейчас деньги – это косвенным образом согласиться с текстом написанного Осипом Эмильевичем стихотворения про Сталина, доводы Ольшанской звучат, как песня каторжан про Шилку и Нерчинск, ведь эту песню очень скоро может запеть каждый, кто чем-то выразит свою симпатию к ссыльному поэту.

Ахматовой (девице) кажется, что Ольшанская в своих разъяснениях несколько перестаралась. Девице разъяснения секретаря не нравятся, поэтому в тексте романа у девицы вырывается крик: «Дурак!» После этого Анна Андреевна решила дать свои пояснения о необходимости сбора денег, но… но все её слова звучат для Булгакова всё той же старой каторжанской песней про Шилку и Нерчинск.

«– Держите себя в руках! Перестаньте петь! – обратился доктор к секретарю.

По всему было видно, что секретарь и сам бы отдал что угодно, чтобы перестать петь, да перестать-то он не мог и вместе с хором донёс до слуха прохожих в переулке весть о том, что в дебрях его не тронул прожорливый зверь и пуля стрелка миновала!

Лишь только куплет кончился, девица первая получила порцию валерьянки от врача, а потом он побежал за секретарём к другим – поить их».

Конечно, в том разговоре с Ахматовой и Ольшанской Булгаков не восклицал: «Перестаньте петь!» и Ахматова не называла дурой Нину Антоновну. Просто Михаил Афанасьевич в свойственной ему гротесковой манере отобразил в тексте романа психологический настрой того разговора.

Судя по тексту этого эпизода, к Ольшанской (секретарю) обратился Булгаков с призывом успокоиться («держите себя в руках!») и перестать провоцировать людей сбором денег для политического ссыльного («перестаньте петь!»). Ведь Булгаков знает, что Ольшанская не член «хора». Его пасынок Серёжа Шиловский дружит и играет во дворе с сыном Ольшанской Алёшей Баталовым. Знает, что Нина Антоновна не пропитана культом Мандельштама, прекрасно жила без его стихов и идей и сейчас собирает деньги с жильцов только потому, что пошла вслед за Ахматовой. Поэтому в тексте романа именно к секретарю обратился доктор: «Держите себя в руках! Перестаньте петь!» Но в реальном разговоре Булгаков, конечно, был не столь краток и разъяснил, почему надо перестать собирать деньги. И когда Ольшанская выслушала обоснованный отказ сдать деньги, то «по всему было видно, что секретарь и сам бы отдал что угодно, чтобы перестать петь».

Другое дело – Анна Ахматова. Но Анна Андреевна, когда шла к Булгакову, никак не ожидала встретить отказ, тем более в такой категоричной форме. Как видно из текста романа, столь резкая позиция Михаила Афанасьевича, с которой Ахматова столкнулась, на поэтессу в некотором роде подействовала (девица первая получила порцию валерьянки от врача). Обратите внимание, в следующем эпизоде именно Ахматова (девица) будет рассказывать историю появления мандельштамовского «хора» в Нащокинском переулке.

Чтобы отделить в тексте романа один реальный эпизод – сбор денег – от другого реального эпизода – истории появления Мандельштама в писательском доме, Булгаков вставляет между этими двумя зашифрованными историями короткую реплику бухгалтера Варьете.

«– Простите, гражданочка, – вдруг обратился Василий Степанович к девице, – кот к вам чёрный не заходил?..

– Какой там кот? – в злобе закричала девица. – Осёл у нас в филиале сидит, осёл! – и прибавила к этому: – Пусть слышит! Я всё расскажу, – действительно рассказала о том, что случилось».

Рассказывая в своих мемуарах о вселении Мандельштама в писательский дом, Эмма Герштейн пишет, что не знает, «кто внёс за него деньги за квартиру и вообще был ли сделан паевый взнос». Но зато не только члены писательского кооператива – а Михаил Булгаков в их числе, но и Анна Андреевна Ахматова знали, что здесь не обошлось без Николая Ивановича Бухарина, который многие годы оберегал и, можно сказать, пестовал Осипа Эмильевича. В частности, когда Мандельштам вконец измучился, выгребаясь из долгой истории с «переводом» «Уленшпигеля», именно Николай Бухарин организовал ему две творческие командировки в Армению и отдых в правительственном санатории на Чёрном море. Причём и в Армению, и в санаторий Осип Эмильевич ездил не один, а с женой.

«Оказалось, что заведующий городским филиалом, «вконец разваливший облегчённые развлечения» (по словам девицы), страдал манией организации всякого рода кружков.

– Очки втирал начальству! – орала девица».

Бухарин известен был как теоретик марксизма и создатель «Школы молодых марксистов». Эта школа существовала в конце 20-х – начале 30-х годов, и вместе со школой по всей стране заработали кружки политпросвещения, где изучали новую «религию» – марксизм, над развитием теоретических основ которого как раз и работал Николай Бухарин. Ведь считалось, что марксизм лежит в основе всех наук, поэтому для решения любых задач необходимо опираться на марксизм.

«В течение года заведующий успел организовать кружок по изучению Лермонтова, шахматно-шашечный, пинг-понга и кружок верховой езды. К лету угрожал организацией кружка гребли на пресных водах и кружка альпинистов».

Бухарин в общении с людьми держал себя просто, он и одевался просто, в лидеры не лез, поэтому в стране его любили. Стоит сказать, что Николай Иванович организовал массовое восхождение на Эльбрус, и об этом сообщали тогда центральные газеты, размещая фотографии участников восхождения рядом с Николаем Бухариным. (Не знаю, участвовал ли сам Бухарин в этом восхождении.)

«И вот сегодня, в обеденный перерыв, входит он, заведующий…

– И ведёт под руку какого-то сукина сына, – рассказала девица, – неизвестно откуда взявшегося, в клетчатых брючонках, в треснутом пенсне и… рожа совершенно невозможная!

И тут же, по рассказу девицы, отрекомендовал его всем обедающим в столовой филиала как видного специалиста по организации хоровых кружков.

Лица будущих альпинистов помрачнели, но заведующий тут же призвал всех к бодрости, а специалист и пошутил, и поострил, и клятвенно заверил, что времени пение берёт самую малость, а пользы от этого пения, между прочим, целый вагон.

Ну конечно, как сообщила девица, первыми выскочили Фанов и Косарчук, известнейшие филиальские подхалимы, и объявили, что записываются. Тут остальные служащие убедились, что пения не миновать, пришлось записываться и им в кружок. Петь решили в обеденный перерыв, так как остальное время было занято Лермонтовым и шашками. Заведующий, чтобы подать пример, объявил, что у него тенор, и далее всё пошло как в скверном сне».

Не является секретом, что многие из тех, кто вёл дружбу с Мандельштамом, оказались членами его «хора» не из-за любви к поэзии, а потому, что Осипу Эмильевичу покровительствовал Николай Бухарин, которого Ленин назвал любимцем партии.

Девица рассказала, что и «заведующий, чтобы подать пример, объявил, что у него тенор». Сказано об этом в тексте романа неслучайно. На Первом съезде Союза писателей в 1934 году Николай Бухарин сделал большой доклад «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР». То есть высказался по тем темам, которые были близки руководителю «хора» Осипу Мандельштаму. Правда, доклад Бухарина подвергся достаточно резкой критике уже во время писательского съезда.

«Клетчатый специалист-хормейстер проорал:

– До-ми-соль-до! – вытащил наиболее застенчивых из-за шкафов, где они пытались спастись от пения, Косарчуку сказал, что у него абсолютный слух, заныл, заскулил, просил уважать старого регента-певуна, стукал камертоном по пальцам, умолял грянуть «Славное море».

Обратите внимание, в зашифрованном романе регент-певун даже не просил, а «умолял грянуть «Славное море». То есть умоляет спеть песню каторжан. Случай с Эммой Герштейн, которую, без её согласия, семья Мандельштамов выбрала для передачи потомкам текста стихотворения про Сталина, тому пример.

«Грянули. И снова грянули. Клетчатый действительно понимал своё дело. Допели первый куплет. Тут регент извинился, сказал: «Я на минутку!» – и… исчез. Думали, что он действительно вернётся через минуту, но прошло и десять минут, а его нету. Радость охватила филиальцев – сбежал.

И вдруг как-то сами собой запели второй куплет. Всех повёл за собою Косарчук, у которого, может быть, и не было абсолютного слуха, но был довольно приятный высокий тенор. Спели. Регента нету! Двинулись по своим местам, но не успели спеть, как, против своего желания, запели. Помолчат – грянут! Тут сообразили, что беда. Заведующий заперся у себя в кабинете от сраму».

Мандельштама арестовали за то, что, вопреки предупреждению, продолжал знакомить людей с написанным им стихотворением. Но и после ареста Осипа Эмильевича «хористы» сбором денег среди знакомых и соседей продолжают делать то, что ранее делал Мандельштам. Ведь те, кто сдал деньги, чтобы помочь семейству Мандельштамов, ещё долго будут выяснить, что это за стихотворение, из-за которого поэта отправили в далёкую Чердынь? Поэтому хор на страницах романа Булгакова звучит не умолкая.

Сразу после ареста Мандельштама Ахматова сообщила об этом Пастернаку, и Пастернак связался с Бухариным. Но… никакой действенной помощи любимец партии Николай Бухарин Мандельштаму не оказал. Как сказано в зашифрованном тексте романа:

«Заведующий спрятался у себя в кабинете от сраму».

«Тут девицын рассказ прервался. Ничего валерьянка не помогла».

Деньги всё-таки собрали и передали их жене Мандельштама Надежде Яковлевне. Да и куда их можно было деть! Не разносить же деньги обратно по квартирам.

«Через четверть часа к решётке в Ваганьковском подъехали три грузовика, и на них погрузили весь состав филиала во главе с заведующим.

Лишь только первый грузовик, качнувшись в воротах, выехал в переулок, служащие, стоявшие на платформе и держащие друг друга за плечи, раскрыли рты, и весь переулок огласился популярной песней. Второй грузовик подхватил, а за ним и третий. Так и поехали».

В последних двух абзацах Михаил Афанасьевич в иносказательной манере сообщает тот факт, о котором позднее ему рассказала Анна Ахматова: денег для Мандельштамов в тот раз собрали много.

Глава 1.5

Гелла

Среди тех, кто вместе с Воландом появился в Москве, мы видим Коровьева, кота Бегемота, Азазелло и Геллу. Но среди тех, кто вместе с Воландом покидает Москву, Геллы нет. Поэтому неизвестно, в кого превратилась бы рыжеволосая ведьма во время бегства нечистой силы из российской столицы. Это должно было затруднить поиск прототипа Геллы, но, оказывается, Гелла достаточно легко расшифровывается.

Что читатели узнают о Гелле со страниц «Мастера и Маргариты»? Практически ничего. Мы только знаем, что во всех эпизодах с участием Геллы она появляется голой, что «сложением девица отличалась безукоризненным, и единственным дефектом в её внешности можно было считать багровый шрам на шее». Вот по этим признакам её и надо искать.

Правда, есть ещё одна подсказка, но она не из текста окончательной редакции, а из текста наиболее раннего варианта романа. Вариант носит название «Чёрный маг». В том раннем варианте голая девица появляется, не когда буфетчик приходит к Воланду, а когда его выпроваживают из нехорошей квартиры. Причём шрама на шее у той голой девицы нет. И вот что интересно: нет в том раннем варианте такого важного для сюжета «Мастера и Маргариты» персонажа, как Коровьев.

Если предположить, что из-за появления в более поздних редакциях Коровьева на шее голой девицы появляется ужасный шрам, то это наводит на мысль, что ведьма в ранней редакции романа – это просто ведьма (так же, как и коты в самых ранних редакциях были просто котами), а женщину, послужившую прообразом голой девицы со шрамом на шее, следует искать в кругу знакомых Мандельштама.

Но, как мы убедились при расшифровке образа Коровьева, Булгаков в романе ничего не выдумывает, он пишет только о тех людях, чьи поступки ему доподлинно известны. Поэтому женщина, которая скрывается за образом Геллы, должна быть хорошей знакомой и Булгакова, и Мандельштама. Но единственная женщина, которая входит в круг общения и Мандельштама, и Булгакова, это Анна Ахматова.

Тогда возникает вопрос: почему в своём романе Булгаков зашифровал Анну Андреевну таким странным образом – голой, да ещё с багровым шрамом на шее? Чтобы расшифровать эту булгаковскую загадку, достаточно внимательно ознакомиться с биографией поэтессы и при этом обратить внимание на те факты, которые не принято широко освещать в биографиях известных людей.

В 1910 году – после долгих уговоров – Анна Андреева согласилась выйти замуж за Николая Гумилёва. Сразу после свадьбы молодые уехали в Париж. Во время этой поездки – фактически во время медового месяца – произошла случайная встреча поэтессы с итальянским художником Амедео Модильяни. Позже Ахматова вспоминала, что итальянец произвёл на неё впечатление, несмотря на странный вид: художник был одет в вельветовые штаны и жёлтую куртку. Его манеры были настолько галантными и безупречными, что Анна забыла обо всём. Вскоре после этого знакомства Гумилёв и Ахматова вернулись домой в Россию.

Однако молодая и стройная Ахматова не выходила из головы у Модильяни, и через полгода Анна Андреевна получила от художника первое письмо. Вслед за первым письмом последовал целый поток писем с просьбой приехать к нему в Париж. Страстные письма дали результат: рассорившаяся к лету следующего года с мужем, поэтесса уехала к Амедео. После нескольких месяцев, проведённых в Париже, Анна Андреевна приняла решение вернуться в Россию, и при расставании художник преподнёс ей прощальный подарок – 16 картин с её портретами. Все эти картины пропали во время Великой Отечественной войны, но Анна Андреевна познакомилась с Булгаковым задолго до её начала, поэтому Михаил Афанасьевич вполне мог те картины видеть, когда приезжал в Ленинград.