Дом культуры несбывшихся ролей

Рабочие принесли перфоратор, лом, две кувалды и радио, способное принимать только одну станцию. Станция передавала поздравления с днём рождения людям, которые, судя по музыкальным заказам, пережили распад страны исключительно благодаря шансону.

— Аккуратно вскрываем два ряда, — распорядилась Ася. — Сначала смотрим, что за кладкой. Несущие элементы не трогаем.

Дронов стоял рядом и жевал зубочистку.

— Там перегородка. Какие ещё несущие элементы?

— Те, которые вы заметите после обрушения.

— Я двадцать лет здания разбираю.

— Поэтому я и уточняю.

Дронов вынул зубочистку.

— Ася Сергеевна, у вас ко мне какая-то личная неприязнь?

— Нет. Личная неприязнь требует времени. У нас только рабочая.

Геннадий Борисович, находившийся в зале на безопасном расстоянии от пыли и ответственности, поднял ладонь.

— Коллеги, мы собрались не для конфликта.

— Мы вообще не собирались, — сказал Дронов. — Вы меня вызвали.

— Значит, тем более.

Рабочие начали с верхнего кирпича. Перфоратор взвыл, заглушая радио, чиновников и остатки уважения к архитектуре. В воздух поднялась красная пыль. Геннадий Борисович немедленно надел медицинскую маску с эмблемой городского форума «Среда возможностей», проходившего два года назад в школе, где не работали туалеты.

Павел стоял у кулисы и наблюдал, как из стены один за другим вынимают кирпичи. Ему было неприятно. Не потому, что разрушали здание: последние годы Дом культуры разрушал себя самостоятельно и с гораздо большим энтузиазмом. Скорее, происходящее напоминало вскрытие родственника, с которым при жизни плохо общался, но после смерти внезапно решил, что между вами существовала особая связь.

За первым рядом обнаружился второй. Между ними лежали старые газеты, свёрнутые в плотные трубки. Саня или Ринат вытащил одну и развернул.

— Восемьдесят девятый, — сказал он. — «Город встречает перемены».

— Встретил, — заметил Дронов.

На фотографии молодой Геннадий Борисович, тогда ещё секретарь комсомольской организации ремонтного завода, вручал кому-то переходящий вымпел. У него были волосы, талия и выражение человека, который ещё не выбрал, за какие убеждения будет получать зарплату.

Павел показал газету заместителю главы.

— Вы тут.

Геннадий Борисович взглянул.

— Не я.

— Вылитый вы.

— Фотография плохая.

— Усы ваши.

— Усы тогда у многих были.

Он забрал газету, сложил её и сунул под мышку. История города регулярно исчезала именно так: кто-нибудь узнавал себя и решал, что документу лучше не сохраняться.

Когда разобрали кладку по пояс, за ней показалась тёмно-зелёная металлическая поверхность. Дверь действительно существовала. Она была высокой, узкой и тяжёлой, с выступающими заклёпками и круглой ручкой, которую несколько слоёв краски превратили в зелёный нарост. По краям двери тянулась резиновая прокладка, потрескавшаяся, но всё ещё плотная. Так обычно закрывали помещения, откуда не хотели выпускать запах, холод или правду.

— Противопожарная, — сказал Дронов.

Ася провела пальцем по краю.

— Переделанная.

— Из чего?

— Не знаю.

— Тогда почему переделанная?

— Потому что противопожарные двери не обивают изнутри тканью.

Все посмотрели в узкую щель между дверью и кладкой. Там действительно виднелась тёмная материя. Похоже на бархат.

Павел ощутил знакомый холодок в животе. Такой появлялся у него перед выходом на сцену и перед звонками из банка. В обоих случаях требовалось изображать человека, который контролирует ситуацию.

Рабочие убрали ещё несколько кирпичей. Показалась вся дверь и небольшая табличка над ней. На табличке, под слоями краски, проступало:

«КОСТЮМЕРНАЯ № 2».

— Всё, — сказала Ася. — Дальше не вскрываем.

Дронов удивлённо посмотрел на неё.

— А дверь открыть?

— После обследования.

— Мы для чего два часа ломали стену?

— Чтобы подтвердить наличие помещения.

— Подтвердили. Теперь надо подтвердить, что внутри.

— В акте этого нет.

— Добавим.

— Не добавим.

Дронов посмотрел на дверь, потом на Асю, потом на рабочих. Рабочие с интересом ждали, кто победит, поскольку победитель обычно определял, когда можно идти курить.

— Ася Сергеевна, — сказал он медленно, — если там склад старых тряпок, мы потеряем три дня и деньги.

— Ваши?

— В том числе мои.

— Тогда я начинаю понимать срочность.

— Я подрядчик. Мне за сроки платят.

— Вам платят за безопасный снос.

— Это одна и та же услуга, только безопасный дольше.

Геннадий Борисович поднялся на сцену. Маску он снял, но на лбу осталась красная полоса от резинки, придававшая ему вид человека, недавно проигравшего борьбу с очень маленьким бюстгальтером.

— Может быть, действительно посмотрим одним глазом? — предложил он.

— Каким именно? — спросила Ася.

— В переносном смысле.

— В переносном смысле здание тоже не аварийное.

— Я не хочу драматизировать, но если из-за этого помещения сдвинется график, у нас возникнет сложная ситуация.

— Какая?

Геннадий Борисович посмотрел на Дронова. Тот смотрел на дверь.

— Организационная.

— То есть?

— Площадка включена в план благоустройства.

— На следующий год.

— В область уже ушла презентация.

— Тогда презентации будет одиноко.

— Ася Сергеевна, вы понимаете, что такие вещи могут повлиять на финансирование?

— Понимаю. Поэтому и не хочу, чтобы во время сноса выяснилось, что внутри помещения находится газовый баллон, человек или ещё одно здание.

— Человек? — переспросил Павел.

— Это пример.

Дронов постучал по металлу костяшками пальцев.

Изнутри ответил глухой звук.

Все замолчали.

Он постучал ещё раз.

Ничего.

— Там ткань, — сказал Дронов. — Поэтому глушит.

— Или костюмы, — сказал Павел.

— В костюмерной? Сильная версия.

— На табличке написано.

— На моём заборе тоже написано. Никакого отношения к содержимому.

Ася присела перед замком. Замочная скважина была узкой, старой формы. Кто-то забил её воском или густой краской.

— Ключа нет? — спросила она.

Павел посмотрел на связку у себя на поясе. Там висело сорок три ключа. Семь он использовал каждый день. Одиннадцать примерно помнил. Остальные достались ему вместе с должностью и составляли металлическое доказательство того, что в Доме культуры когда-то было больше дверей, чем теперь.

— Надо пробовать.

— Не надо, — сказала Ася.

— Вы сами спросили.

— Спросила, существует ли ключ. Открывать дверь я не разрешала.

— И кто её будет охранять?

— Вы.

— Не открывая?

— Именно так обычно охраняют закрытые помещения.

Павел провёл ладонью по металлу. Дверь была холодной, хотя на сцене работали лампы и воздух успел нагреться от перфоратора.

— Я здесь с девяносто шестого. Никто никогда не говорил про вторую костюмерную.

— Значит, либо не знали, либо не хотели говорить, — сказала Ася.

— А кто мог знать?

Она пожала плечами.

— Те, кто её заложил.

В зале зазвонил телефон Геннадия Борисовича. На звонке стоял гимн города в оркестровой обработке. Мелодия начиналась торжественно, но на третьей секунде превращалась в что-то подозрительно свадебное.

Он отошёл.

— Да, Ирина Викторовна… Нет, у нас рабочий процесс… Какой баннер?.. Нет, снос не отменён… Кто вам сказал?.. Нет никакой тайной комнаты… Ирина Викторовна, я сейчас не могу обсуждать спонсорскую стену…

Павел посмотрел на Дронова.

— Быстро у вас новости ходят.

— Это не новости. Это город. Здесь человек узнаёт о собственной смерти раньше врача.

Дронов подозвал рабочих и велел убрать инструмент. Те не спорили. Радио снова стало слышно. Неизвестная женщина поздравляла неизвестного Владимира с пятидесятилетием и желала ему оставаться таким же надёжным, хотя по выбору песни было ясно, что Владимир уже давно никому ничего не обещал.

Ася сделала ещё несколько фотографий, записала размеры двери и приклеила на замок красную пломбу с номером. Павел наблюдал, как она разглаживает бумагу.

— Это остановит человека, который захочет войти? — спросил он.

— Нет. Это докажет, что он входил.

— У вас вся работа на доказательстве того, что что-то уже случилось?

— Почти. Иногда мы успеваем предупредить.

— И часто?

Ася посмотрела на Дронова.

— Недостаточно.

Он сделал вид, что не услышал.

Через двадцать минут комиссия покинула сцену. Рабочие унесли инструмент, оставив кирпичную пыль, два окурка и лом, который Дронов вернулся забрать лично. Геннадий Борисович собрал акты, забыл газету со своей фотографией и приказал никому не сообщать журналистам о помещении. К этому времени фотография двери уже появилась в городском чате «Подслушано у заводской проходной» с подписью: «В ДК нашли бункер партийной элиты. Возможно, золото».

Под фотографией было сто восемь комментариев.

В первых трёх обсуждали золото. В следующих двадцати — почему его украдут. Потом кто-то написал, что в бункере хранили импортные продукты для начальства. Ему возразили, что начальство и сейчас питается отдельно. Обсуждение закончилось фотографией кота, потому что город умел принимать форму любой темы, если достаточно долго её не контролировать.

Ася задержалась у служебного выхода.

— Павел Андреевич.

— Я.

— Пломбу не трогайте.

— Вы уже говорили.

— Говорила. Теперь повторяю с учётом выражения вашего лица.

— А что с ним?

— Оно считает себя умнее распоряжений.

— Это природное.

— Постарайтесь пережить ночь без исторических открытий.

— А если оттуда снова будут хлопать?

Она остановилась.

— Вчера вы сказали, что ничего не слышали.

— Я передумал.

— Звук мог идти из труб, перекрытий, соседнего помещения.

— Соседнего помещения нет.

— Уже есть.

— Вы сами сказали, что здания ничего не хотят.

— И сейчас так считаю.

— А если кто-то внутри хочет?

Ася посмотрела на него дольше обычного. Павел ожидал насмешки, но она не последовала.

— Тогда тем более не открывайте.

Она ушла.

К вечеру Дом культуры вернулся к нормальной жизни, то есть начал разваливаться без свидетелей. На втором этаже репетировал хор пенсионеров. Двенадцать женщин пели о юном орле, хотя средний возраст орла в зале составлял шестьдесят восемь лет. В танцевальном классе дети топали под музыку, от которой дребезжала штукатурка. Руководитель театральной студии искал удлинитель и обвинял в краже всех, кто умел пользоваться электричеством.

Павел совершил обход. Проверил двери, окна и подвал. В бойлерной капало из трубы. Он подставил ведро. В кружковой комнате пахло гуашью и мокрыми варежками. На столе лежал детский рисунок: большой Дом культуры с жёлтыми окнами, над ним солнце, рядом экскаватор. Экскаватор был нарисован крупнее здания и улыбался.

В девять ушли последние дети. В половине десятого — преподаватели. Хор задержался до десяти, потому что Тамара Игнатьевна, его руководительница, считала, что патриотическую песню нельзя заканчивать на неточной ноте. Пенсионерки считали иначе, но привыкли проигрывать.

Тамара Игнатьевна вышла последней. Она была высокой, сухой женщиной с белыми волосами, собранными в тугой узел. В молодости она заведовала художественной частью ДК, затем ушла на пенсию, потом вернулась руководить хором, потому что пенсия оказалась недостаточным основанием не видеть одних и тех же людей каждую неделю.

Она остановилась у вахты.

— Что у вас на сцене ломали?

— Стену.

— Зачем?

— Нашли дверь.

Тамара не сразу ответила.

— Какую дверь?

— Вторую костюмерную.

Её лицо изменилось едва заметно. Не испуг. Скорее раздражение человека, которому вернули давно закрытую проблему без предварительного звонка.

— Нет там второй костюмерной.

— Уже все так говорили. Дверь от этого не исчезла.

— Открыли?

— Опечатали.

— Я спрашиваю, открыли или нет?

— Нет.

Тамара посмотрела в сторону большого зала. Потом на связку ключей у Павла.

— И не открывай.

— Вы тоже?

— Кто ещё?

— Ася.

— Умная женщина.

— Даже не познакомились, а уже хвалите.

— Мне достаточно, что она запретила тебе что-то делать.

Павел усмехнулся.

— Вы знали про дверь?

— Нет.

— Врёте.

— Павел, ты считаешь себя тонким психологом только потому, что однажды играл Хлестакова.

— Дважды.

— Второй раз ты был уже слишком старый.

— Двадцать три.

— Для Хлестакова — возможно. Для надежды — точно.

Она поправила шарф.

— Не лезь туда ночью.

— Почему ночью?

— Потому что днём ты трусишь при свидетелях.

Тамара толкнула дверь и вышла на улицу. Павел смотрел ей вслед через стекло. Она дошла до фонаря, остановилась, словно хотела вернуться, но передумала.

В половине одиннадцатого Павел выключил свет в вестибюле. Сел у окна, налил чай. В телефоне мигало сообщение от дочери.

«Пап, ты в субботу точно придёшь?»

Он прочитал его второй раз. Потом третий. Суббота была через четыре дня. Дочь участвовала в каком-то выступлении в колледже. Павел обещал прийти, но в субботу планировалась репетиция прощального концерта, а без него сцену могли подготовить неправильно. Он набрал: «Конечно». Не отправил. Потом написал: «Постараюсь». Это тоже не отправил. В итоге погасил экран.

У людей существовали два вида обещаний: те, которые они нарушали, и те, которые заранее формулировали так, чтобы нарушением не считалось.

В одиннадцать двадцать из большого зала донёсся хлопок.

Павел поставил кружку.

Подождал.

Второй хлопок прозвучал тише.

Он вышел из вахты и прошёл по тёмному коридору. Дежурное освещение окрашивало стены в болезненный зелёный цвет. Фотографии коллективов под стеклом выглядели как архив людей, которым в последний момент не сообщили, что праздник отменён.

Дверь в большой зал была заперта.

Павел открыл её.

Внутри стояла полная темнота. Из щели между занавесом и сценой пробивалась тонкая полоса света, хотя сценические автоматы он выключил лично.

— Есть кто? — спросил Павел.

Вопрос прозвучал нелепо. В здании не должно было быть никого, кроме него и мыши, которая формально не являлась сотрудником, но проводила здесь больше времени, чем директор.

Он включил фонарь на телефоне и поднялся на сцену.

Красная пломба висела на месте.

Павел подошёл ближе. Свет за дверью не горел. Тонкая полоса шла снизу, из-под металлического полотна.

Тёплая, желтоватая. Как из гримёрной.

Он опустился на корточки.

— Эй.

За дверью что-то зашуршало.

Павел выпрямился. Сердце колотилось быстро, но не от страха. От ощущения, которое он давно не испытывал: сейчас должно было произойти что-то, имеющее отношение именно к нему.

На вахте он взял связку ключей.

Вернулся.

Первые пять не вошли в скважину. Шестой вошёл, но не повернулся. Седьмой оказался от архива. Восьмой Павел видел впервые. Он был длинным, тонким, с круглой головкой и двумя симметричными зубцами.

Ключ легко проткнул слой воска.

Павел замер.

Пломба оставалась целой. Она соединяла ручку с металлической рамой. Открыть дверь, не порвав её, было невозможно.

Он вспомнил слова Аси: пломба не остановит, только докажет.

Павел убрал ключ.

Отошёл.

Потом вернулся и внимательно осмотрел раму. Пломба была приклеена к слою старой зелёной краски. Павел достал из кармана складной нож, которым обычно вскрывал коробки с лампочками, и осторожно поддел краску целиком.

Полоска отслаивалась медленно. Бумага осталась невредимой.

— Это не нарушение, — сказал Павел вслух. — Это дефект основания.

Здание промолчало. Оно не интересовалось юридическими формулировками, потому что уже пережило несколько систем права.

Через минуту пломба висела на раме вместе с кусочком краски. Внешне всё выглядело почти нормально, если не знать, куда смотреть. Павел вставил ключ.

Замок повернулся.

Внутри двери что-то тяжело щёлкнуло. Потом ещё раз, ниже. Старый механизм освобождал засовы один за другим, будто помещение очень долго ждало именно этого ключа и теперь решило не изображать равнодушие.

Павел взялся за ручку.

Дверь не поддалась.

Он навалился плечом. Металл сдвинулся на несколько сантиметров, выпуская наружу запах пыли, нафталина и старого театрального грима. Павел дёрнул сильнее.

Дверь открылась.

За ней действительно была костюмерная.

Только не та тесная комната, которая могла уместиться в недостающем метре двадцати. Помещение уходило в глубину намного дальше. Ряды вешалок тянулись до темноты. Под потолком горели круглые лампы в сетчатых плафонах. На стенах висели зеркала, мутные от времени. Между ними стояли манекены без лиц, и на каждом был надет костюм.

Павел шагнул внутрь.

Пол под ногами оказался деревянным. Сухим и чистым. За дверью Дома культуры, где всё пахло сыростью, существовала комната, в которой пыль лежала аккуратнее, чем документы в администрации.

На ближайшей вешалке висело серое мужское пальто. К воротнику была привязана картонная бирка.

«Сергей Минаев. Хороший отец».

Павел знал Сергея. Они вместе работали на заводе. Сергей дважды разводился с одной и той же женщиной, три года не разговаривал с сыном и на каждый день рождения покупал ему дорогой подарок, чтобы не тратить деньги на извинения.

Рядом висело синее платье.

«Марина Курбатова. Женщина, которая уехала».

Павел коснулся бирки.

Марина была его бывшей женой. Она никуда не уехала. После развода переселилась на соседнюю улицу, что в их городе считалось радикальной сменой жизни.

Дальше — тёмный женский костюм.

«Тамара Воронцова. Человек, который не испугался».

Теперь Павел понял её лицо у вахты.

Он шёл между рядами. Бирки покачивались в неподвижном воздухе.

Здесь были имена людей, которых он встречал в магазине, на заводе, в поликлинике, в очереди за квитанциями. Некоторые умерли. Некоторые ещё не родились, судя по датам на обороте. У одного костюма не было имени — только надпись: «Мужчина, который вовремя остановился». Костюм был покрыт тёмными пятнами, происхождение которых Павел решил не выяснять.

В дальней части помещения висела детская форма.

«Лена Курбатова. Дочь, которая перестала ждать».

Павел остановился.

Воздух показался слишком густым. Он снял бирку, перевернул. На обороте ничего не было.

— Что за дрянь, — сказал он.

Голос прозвучал тихо.

Из глубины костюмерной ответил другой голос:

— Не начинай с неё.

Павел резко обернулся.

Между рядами никого.

— Кто здесь?

— Ты всегда начинаешь с того, кого подвёл. Так удобнее. Можно сразу почувствовать себя виноватым и ничего не делать.

Голос был мужской. Спокойный. Знакомый.

Павел двинулся на звук.

Лампы зажигались впереди одна за другой. Он прошёл мимо костюма директора завода, подписанного «Человек, который ушёл вовремя», мимо свадебного платья с биркой «Ирина. Женщина, которая не простила», мимо военной формы, на которой значилось имя городского стоматолога.

Последняя лампа вспыхнула у дальней стены.

Там стоял высокий манекен.

На нём был чёрный сценический костюм: брюки, жилет и длинный пиджак с узкими лацканами. Не эстрадный блеск и не провинциальная попытка выглядеть богато. Вещь была дорогой без необходимости сообщать об этом окружающим.

На бирке ровным почерком написано:

«Павел Курбатов. Известный артист».

Павел долго смотрел на костюм.

— Ну конечно, — сказал голос.

Теперь он шёл из зеркала за манекеном.

Павел поднял глаза.

В мутном стекле отражался он сам. Только отражение стояло прямо, не сутулилось и выглядело так, будто никогда не просило людей немного подождать, пока жизнь наконец начнётся.

Отражение улыбнулось.

Павел — нет.

Глава 3. Известный артист

Отражение улыбнулось второй раз, уже с некоторым нетерпением.

Павел поднял руку. Человек в зеркале сделал то же самое, но на долю секунды раньше. Этого хватило, чтобы Павел отступил и ударился спиной о вешалку. Костюмы качнулись, бирки зашелестели, несколько чужих несбывшихся жизней столкнулись рукавами.

— Очень убедительно, — сказал голос. — Особенно шаг назад.

— Ты кто?

— Ты знаешь.

— Не знаю.

— Тогда зачем пришёл?

Павел посмотрел на открытую дверь костюмерной. Она находилась далеко, почти в конце коридора из одежды. Снаружи виднелся кусок сцены, кирпичная пыль и красная пломба, аккуратно висевшая рядом с нарушением, которое пока ещё не было оформлено.

— Я ничего не надену.

— Конечно.

— Просто посмотрел.

— Ты сорок лет просто смотришь.

Павел подошёл к зеркалу. Поверхность была мутной, в тёмных пятнах, но лицо отражения выглядело яснее его собственного. Тот же нос, те же глубокие складки у рта, тот же подбородок, который Марина называла волевым только в первые два года брака. Разница была не в чертах. Разница заключалась в том, что отражение казалось законченным человеком. Павел же всю жизнь выглядел так, будто его собирались доработать после обеда.

— Если ты артист, — сказал Павел, — сыграй что-нибудь.

— Надень костюм.

— Без костюма не можешь?

— А ты без оправданий?

Павел выругался.

Отражение кивнуло, словно услышало знакомый текст.

— Вот это уже ближе. Только дыхание слабое.

Павел взял бирку. Картон был плотный, пожелтевший по краям. Имя написано без ошибки. В муниципальных документах его фамилию однажды превратили в Курбатова, дважды в Курбанова и один раз в Курортова, из-за чего ему три месяца приходили приглашения на собрание работников санаторно-курортной отрасли. Здесь ошибаться не собирались.

Он снял пиджак с манекена.

Ткань оказалась тёплой.

Павел почти бросил его, но удержал. Пиджак был тяжелее обычного. В подкладке что-то мягко сдвинулось, будто внутри лежали старые программки или письма. Он проверил карманы. Пусто.

— Надевай, — сказал голос.

— Заткнись.

— Я заткнулся в девяносто восьмом. Результат ты знаешь.

Павел не хотел продолжать разговор. Поэтому снял куртку.

Это было решение из тех, которые человек потом объясняет тем, что уже всё равно начал. Павел любил такие решения. Они позволяли не брать на себя первую половину ответственности. В молодости он именно так женился: пришёл проводить Марину, поднялся выпить чай, опоздал на последний автобус и через пять месяцев обнаружил себя в загсе. В этой версии событий отсутствовало только то, что он сам купил кольцо.

Пиджак сел идеально.

Не приблизительно, не «после подгонки будет хорошо», а так, словно портной много лет следил за Павлом из вентиляционной шахты, учитывая каждую прибавленную складку и каждый килограмм, появившийся после развода. Плечи расправились сами. Рукава заканчивались ровно у косточек запястья. Жилет оказался застёгнут на манекене, но когда Павел коснулся пуговиц, те будто подались навстречу пальцам.

Он посмотрел в зеркало.

В костюме стоял всё ещё он, но из биографии исчезли некоторые подробности. Ночная смена. Дешёвые ботинки. Кружка с облупленной надписью. Двадцать лет разговоров о том, что могло быть. Одежда не сделала его моложе. Она просто перестала сообщать окружающим, что на этого человека уже махнули рукой.

— Неплохо, — сказал Павел.

— Это костюм. Не твоя заслуга.

— Мог бы дать насладиться.

— Ты и так двадцать лет наслаждаешься авансом.

В глубине комнаты что-то щёлкнуло.

Лампы погасли одна за другой, начиная от двери. Тьма приближалась по проходу между вешалками. Павел рванулся назад, но отражение в зеркале не двинулось.

— Куда?

— Отсюда.

— Ты же хотел сцену.

— Я ничего не хотел.

— Тогда почему до сих пор здесь?

Последняя лампа погасла.

В темноте осталась только узкая полоса света под ногами. Она тянулась от костюмерной к двери, дальше — на сцену большого зала.

Павел пошёл.

Он не помнил, как вышел из комнаты. Только ощущение ткани на плечах и собственные шаги, которые звучали иначе: не скрип сторожа в пустом здании, а мерный ход человека, которого ждут.

Занавес был закрыт.

На сцене горела одна рабочая лампа. Та самая, которую он выключал перед обходом. Свет лежал белым кругом у самой рампы.

Павел остановился.

Из зала донёсся кашель.

Потом шорох программок. Скрип кресел. Нервный смех. Чей-то приглушённый разговор.

Он отдёрнул край занавеса.

За ним должен был находиться тёмный зал с четырьмястами двадцатью креслами, из которых семьдесят три следовало списать ещё до появления мобильных телефонов. Вместо этого Павел увидел другое пространство.