Фотоателье ненаступивших дней

Он нашёл крепёж. Болты заржавели и не поддавались. Илья держал конструкцию, Коля крутил плоскогубцами, Тамара Викторовна руководила из безопасного места.

— Против часовой.

— Я знаю.

— Не похоже.

— Он проворачивается.

— Прижми сильнее.

— Я прижал.

— Сильнее, чем сильнее.

— Тамара Викторовна, — сказал Илья, — вы можете либо помочь, либо продолжать быть начальником.

Она посмотрела на него.

— Я и помогаю.

Первый болт сорвался внезапно. Коля ударился локтем о стену и выругался. Тамара Викторовна сказала, что в рабочем помещении такие слова недопустимы, хотя сама употребляла их, когда программа налоговой не принимала пароль.

Второй болт пришлось срезать. Канцелярский нож не помог, молоток тоже. Коля сбегал в мастерскую по ремонту телефонов и вернулся с маленькой ножовкой. Мастер Арсен шёл следом. Он был худой, с бородой и руками человека, который всю жизнь разбирает вещи, купленные дороже его месячной зарплаты.

— Что ломаем? — спросил он.

— Стену, — сказал Коля.

— Труба, — сказала Тамара Викторовна.

Арсен посмотрел на пятно.

— Не труба.

— Почему?

— Здесь труба не идёт.

— Откуда вы знаете?

— Я этот дом знаю.

— Вы телефоны чините.

— А дом телефоны держит.

Тамара Викторовна не стала спорить, потому что ей нужен был человек с ножовкой.

Вчетвером они сняли правый профиль. За ним обнаружилась узкая полоса стены, покрытая серой плесенью. Илья ожидал запаха сырости, но пахло иначе — старой фотобумагой, пылью и чем-то металлическим. Так пахли монеты, если долго держать их в ладони.

— Маски надо, — сказал Арсен. — Грибок.

— Какой ещё грибок? — спросила Тамара Викторовна.

— Плесень.

— Я вижу, что плесень. Грибок какой?

Арсен пожал плечами.

— Злой.

Они открутили левый профиль и потянули всю конструкцию на себя. Металл скребнул по полу. Рулон качнулся, серое полотно провисло и накрыло Колю с головой.

— Держите! — крикнул он из ткани.

— Что держать? — спросила Тамара Викторовна.

— Меня хотя бы.

Илья поймал стойку. Арсен подхватил вал. Вместе они оттащили фон почти на метр от стены.

За ним не оказалось трубы.

Там была дверь.

Сначала Илья увидел вертикальную щель, потом ручку. Дверь была узкая, деревянная, выкрашенная той же серой краской, что и стена. Её не просто закрыли фоном — её замазали по краям, превратили в часть поверхности, а сверху закрепили металлические профили. Нижняя половина потемнела от влаги. Пятно на ткани совпадало с дверью точно, будто сырость прошла сквозь дерево и оставила отпечаток.

Все замолчали.

Молчание длилось недолго. Тамара Викторовна не любила вещей, которых не было в её документах.

— Что это?

— Дверь, — сказал Коля.

— Я вижу.

— Вы спрашивали.

Она обернулась к Илье.

— Вы знали?

— Конечно. Одиннадцать лет прятал здесь запасной выход.

— На плане никакой двери нет.

— А план у вас с какого года?

— Нормальный план.

Она ушла в подсобку и вернулась с синей папкой. В папке хранились договор аренды, технический паспорт помещения, акты, копии лицензий и листок с телефоном электрика, который умер шесть лет назад, но Тамара Викторовна продолжала ему звонить при каждой аварии.

Она разложила план на стойке.

Помещение центра представляло собой вытянутый прямоугольник. Вход со стороны улицы, общий зал, подсобка, туалет. Стена за серым фоном была обозначена толстой чёрной линией. За ней шла лестничная клетка соседнего подъезда.

— Тут стена, — сказала Тамара Викторовна.

Коля постучал костяшками по двери. Звук был глухой, но за ним существовала пустота.

— Не очень.

Арсен подсветил края.

— Старая дверь. До ремонта была.

— Куда?

— Туда.

— Очень полезно.

Он взял план, повернул боком, потом вверх ногами.

— Если лестница здесь, то дверь должна выходить под неё.

— Там нет помещения.

— Значит, есть.

— Не бывает помещения, которого нет.

Илья посмотрел на неё.

— Сегодня у нас день открытий.

Тамара Викторовна провела пальцем по замазанному косяку. Краска осыпалась. Под серым слоем показалась тёмно-зелёная эмаль.

— Это самовольная перепланировка, — сказала она. — За такое штраф.

— Мы её не делали.

— Докажите.

— Дверь старше нас всех.

— Комиссии всё равно. Они увидят — напишут.

Её мысли двигались быстро и всегда в сторону наказания. Не любопытство, не страх, не вопрос, кто и зачем замуровал дверь. Сначала штраф, акт, ответственность, бумага. Государство воспитало в Тамаре Викторовне хорошего гражданина: при виде тайны она искала не разгадку, а виновного.

Коля попробовал ручку. Та не повернулась.

— Закрыто.

— Не трогай, — сказала она.

Он снова дёрнул.

— Я сказала не трогай.

— Уже потрогал.

— Тогда перестань.

Арсен присел, рассматривая замок. Замочная скважина была старой, вытянутой, под большой бородчатый ключ.

— Можно открыть.

— Не надо, — сказала Тамара Викторовна слишком быстро.

Все посмотрели на неё.

— Почему?

— Потому что чужое помещение.

— Оно внутри нашего, — сказал Илья.

— За нашей стеной.

— Перед лестницей.

— Не умничайте географически.

Она закрыла папку и прижала к груди.

— Сейчас ставим фон обратно. Завтра звоню собственнику здания. Пусть приходит с техником, составляет акт и объясняет, что это.

— А вода? — спросил Илья.

Тамара Викторовна посмотрела на мокрую дверь.

— Высохнет.

— Она уже одиннадцать лет сохнет.

— До пятницы высохнет.

— А если там трубу прорвало?

— Арсен сказал, не труба.

Арсен поднял обе руки, не желая участвовать.

— Я сказал, здесь труба не идёт. Что там — не знаю.

Из-за двери донёсся тихий звук.

Не стук. Не шаг. Скорее щелчок старого выключателя.

Коля отступил.

— Там кто-то есть.

— Мышь, — сказала Тамара Викторовна.

— Мыши свет включают?

— Ты видел свет?

— Нет.

— Значит, не включают.

Они прислушались. За дверью было тихо. С улицы доносились машины, в аптеке звякала касса, где-то наверху ребёнок бросил на пол тяжёлую игрушку. Обычное здание продолжало жить вокруг двери, не замечая, что в его плане появилась ошибка.

Илья подошёл ближе. От мокрого дерева шёл холод. Не сквозняк — именно холод, как от холодильника, который открыли и забыли закрыть.

Он приложил ладонь к двери.

С той стороны что-то коротко зажужжало.

Так работал старый мотор протяжки фотоплёнки.

Илья отдёрнул руку.

— Слышали?

Арсен кивнул. Коля тоже. Тамара Викторовна сделала лицо человека, который ничего не слышал из административных соображений.

— Закрываем, — сказала она.

— Там может быть оборудование.

— Чьё?

— Вот и узнаем.

— Завтра.

— Почему завтра?

— Потому что рабочий день закончен.

Тамара Викторовна верила в расписание сильнее, чем в загробную жизнь. Если бы покойник явился в семь вечера, она попросила бы его прийти после десяти и взять талон.

Они стали возвращать конструкцию на место. Фон не вставал ровно. Один профиль выгнулся, крепление сорвалось, рулон перекосило. Серое полотно теперь висело складкой, и фотографировать на нём было нельзя.

— Прекрасно, — сказала Тамара Викторовна. — Просто прекрасно.

— Зато дверь снова спрячем, — сказал Коля.

— Ты завтра придёшь в девять и всё исправишь.

— Я работаю с десяти.

— Завтра с девяти.

— А уйду?

— Когда исправишь.

Арсен забрал ножовку и ушёл в мастерскую, не прощаясь. Люди, которых втягивали в чужие проблемы бесплатно, имели право на это.

Тамара Викторовна закрыла кассу, проверила окна и трижды подёргала входную дверь. Потом сняла ключи с пояса и заперла подсобку, хотя брать там было нечего, кроме бумаги, дешёвого кофе и календаря.

— Илья Алексеевич, вы последний?

— Допечатаю заказ.

— Пять минут.

— Десять.

— Семь.

— Хорошо.

Она надела пальто.

— К двери не подходить.

— Почему вы думаете, что я подойду?

— Потому что вы делаете вид, будто вам всё безразлично. Такие всегда лезут первыми.

Илья посмотрел на неё.

— А вы?

— Мне не безразлично. У меня проверка.

Коля ушёл вместе с Тамарой Викторовной. За стеклом мелькнули их фигуры: она маленькая и плотная, он длинный, согнувшийся над телефоном. Они разошлись в разные стороны.

Центр опустел.

Илья выключил наружную вывеску. Белые буквы погасли, и стекло превратилось в зеркало. В нём отражались столы, лампы, серый фон, сдвинутый от стены. Дверь была видна только частично — тёмная полоса между тканью и шкафом.

Он сел за компьютер. На экране оставалась фотография старухи. С закрытым ртом, без очков, на нейтральном фоне. Лицо, которое она не признала своим.

Телефон лежал рядом. От Лены пришло ещё одно сообщение:

«Я завтра буду у твоего отца в семь. Приезжай. Одной мне неловко разбирать его вещи».

Илья перечитал дважды. Его задело «у твоего отца». Не «в квартире», не «там». Будто отец всё ещё владел помещением и мог войти, увидеть Лену у шкафа, Илью с коробкой, спросить, почему они трогают его рубашки.

Он напечатал: «Не смогу».

Стер.

Напечатал: «Буду».

Стер тоже.

Позвонил принтер. Не буквально — издал короткий электронный писк, требуя убрать готовый лист. Илья достал фотографии, проверил. Мужчина с разбитой губой смотрел с четырёх маленьких прямоугольников одинаково виновато.

В семь двадцать Илья выключил компьютер.

В центре стало тише, чем должно быть. Обычно техника продолжала шуметь после работы: остывал ламинатор, щёлкал пластик, вентилятор компьютера крутился ещё несколько секунд. Теперь тишина была полной.

Потом за серым фоном снова сработал мотор.

Ж-ж-жик.

Пауза.

Щелчок.

Илья стоял возле стола и чувствовал, как воротник рубашки прилип к шее. Можно было уйти. Закрыть дверь, утром выслушать Тамару Викторовну, вызвать собственника. Пришёл бы мужчина в куртке с логотипом управляющей компании, постучал по стене, сказал, что объект старый и нужны документы. Через неделю дверь заложили бы пеноблоками. Через месяц перед ней снова фотографировали бы людей. Подбородок ниже. Рот закрыть. Смотрим прямо.

Он подошёл к фону.

Отодвинул ткань.

Дверь казалась темнее, чем десять минут назад. Влага на ней почти высохла, но на полу не осталось ни лужи, ни капель. Только тонкий белёсый след возле порога.

Илья взялся за ручку. Дёрнул. Заперто.

На связке Тамары Викторовны хранились ключи от входа, подсобки, туалета, электрощита и старого денежного ящика. У Ильи был только входной. К замку двери он не подходил.

Он обыскал ящики стола. Канцелярия, скрепки, батарейки, старые флешки, запасные лезвия для резака. В нижнем ящике лежали невостребованные фотографии. Люди забывали их годами: мужчина на охотничий билет, девочка на школьную карту, женщина с повязкой после операции, близнецы, которых Илья не смог различить и подписал карандашом на обороте.

Ключа не было.

В подсобке замок оказался слабее. Илья вставил пластиковую карту между дверью и косяком, нажал. Язычок отступил. Тамара Викторовна запирала комнату шестнадцать лет, не подозревая, что весь её порядок держится на карте постоянного покупателя аптеки.

Он включил свет.

Коробки бумаги стояли вдоль стены. На полке — папки, чайник, кружки. Под столом — пакет с новогодней мишурой. Над столом голая женщина с календаря прикрывала грудь гаечным ключом. Эстетические цели Коли оставались неясными.

Илья начал с металлического шкафа. Внутри были старые договоры, кассовые ленты, печати закрывшихся организаций. На нижней полке стояла жестяная коробка из-под печенья. В ней хранились ключи.

Тамара Викторовна ничего не выбрасывала. Ключи были разные: плоские, круглые, ржавые, с пластиковыми головками, с бумажными бирками, надписи на которых давно стёрлись. Некоторые открывали замки, которых не существовало. Возможно, среди них был ключ от двери, которой не было на плане.

Илья высыпал коробку на стол.

Первый ключ не вошёл. Второй вошёл наполовину. Третий провернулся слишком свободно. Четвёртый застрял, и Илья едва вытащил его плоскогубцами.

Он уже собирался прекратить, когда увидел на дне коробки длинный тёмный ключ с овальной бородкой. К нему была привязана выцветшая картонка. На ней проступали три буквы, написанные чернилами:

«ФОТ».

Илья принёс ключ к двери.

Тот вошёл сразу.

Замок не сопротивлялся. Внутри мягко сдвинулся тяжёлый механизм. Илья повернул ключ один раз, затем второй. Дверь будто выдохнула и отошла от косяка на несколько сантиметров.

Из щели пахнуло холодом, пылью и химикатами. Запах был старый, знакомый по лаборатории фотокружка, куда отец водил его в детстве: проявитель, фиксаж, мокрый картон.

Илья включил фонарик на телефоне и толкнул дверь.

За ней начинался коридор.

Не ниша под лестницей, не технический шкаф. Настоящий узкий коридор уходил в темноту метров на десять, хотя по плану там не могло поместиться и двух. Стены были выкрашены тёмно-зелёной масляной краской. Под потолком тянулся провод в тканевой оплётке. На полу лежала плитка, чёрная и белая, шахматными квадратами.

Илья сделал шаг.

Телефон осветил старые рамки на стенах. В них ничего не было — только пожелтевший картон и отпечатки прямоугольников, где когда-то висели фотографии.

За спиной центр выглядел слишком ярким и новым. Мониторы, пластиковая пальма, рекламная стойка, коробки фотобумаги. Впереди стояла темнота, сделанная из дерева, эмали и чужого времени.

Илья пошёл.

Коридор закончился ещё одной дверью. Над ней висела небольшая вывеска. Золотые буквы почти стёрлись, но прочитать можно было:

ФОТОАТЕЛЬЕ «МЕЧТА»

Ниже, на отдельной деревянной планке:

Снимаем жизнь такой, какой она могла бы быть.

Илья поднял телефон выше.

За матовым стеклом двери вспыхнул свет.

Кто-то внутри нажал на спуск.

Щёлкнул фотоаппарат.

Глава 3. Фотоателье «Мечта»

Илья не вошёл сразу.

Человек, одиннадцать лет говоривший другим не двигаться, умел стоять неподвижно. Это было профессиональное. Он держал телефон перед собой, смотрел на матовое стекло и ждал, что за дверью покажется тень, рука, лицо, хотя бы голова человека, который только что нажал на спуск.

Ничего.

Свет за стеклом горел ровно, желтовато. Так светят старые лампы в подъездах, где никто не меняет плафон, потому что все привыкли к мёртвым мухам внутри.

— Есть кто-нибудь? — спросил Илья.

Голос ушёл за дверь и не вернулся.

Он толкнул её костяшками пальцев.

Дверь открылась.

Помещение за ней было большим. Не огромным, но достаточно большим, чтобы окончательно испортить технический план Тамары Викторовны. От стены «Точного кадра» до лестничной клетки оставалось метра полтора. Здесь помещались съёмочный зал, стойка, два шкафа, диван, ширмы и ещё дверь в дальней стене. Пространство вело себя неприлично. Занимало место, которого ему не выделяли.

Первым Илья увидел фотоаппарат.

Он стоял в центре зала на деревянной треноге. Чёрный корпус гармошкой вытягивался вперёд, латунный объектив смотрел прямо на дверь. Сзади висела тёмная ткань. Такие камеры Илья видел в музеях, на фотографиях и однажды у коллекционера, которому восстанавливал снимки. Коллекционер не позволял даже дышать рядом с аппаратом и называл его «машиной времени» с тем выражением, с каким мужчины после пятидесяти называют всё, что купили без согласия жены.

Этот аппарат выглядел рабочим.

Не отреставрированным, не выставочным. На ручках были свежие потёртости. На латунном ободе остался отпечаток пальца. Под треногой лежал тонкий чёрный провод, уходивший в пол, хотя ни одной розетки рядом не было.

Илья направил телефон на зал.

Слева тянулась стойка из тёмного дерева. На ней стояли кассовый аппарат с круглыми клавишами, настольная лампа под зелёным стеклом и подставка для визитных карточек. Карточки пожелтели, но буквы сохранились:

ФОТОГРАФИЧЕСКОЕ ЗАВЕДЕНИЕ «МЕЧТА»

ПОРТРЕТЫ. СЕМЕЙНЫЕ ГРУППЫ. СНИМКИ ДЛЯ ДОКУМЕНТОВ.

Ни адреса, ни телефона.

На стене за стойкой висел прейскурант.

ПОРТРЕТ ПОГРУДНЫЙ — 3 РУБ.

ПОРТРЕТ В ПОЛНЫЙ РОСТ — 5 РУБ.

СЕМЕЙНАЯ ГРУППА — ПО СОГЛАШЕНИЮ.

СНИМОК ЖЕЛАЕМОГО — ЦЕНА ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ПОСЛЕ ПРОЯВКИ.

Последняя строка была написана другим почерком. Не краской, а чёрными чернилами прямо поверх лака. Буквы расплылись, будто дерево долго оставалось влажным.

Илья подошёл ближе.

— Очень смешно, — сказал он неизвестно кому.

Ему не ответили.

Справа стояли декорации. Плетёное кресло с высокой спинкой, колонна из гипса, тяжёлая портьера, деревянный заборчик, искусственная берёза в кадке. За ними были свёрнуты фоны: облака, библиотека, морской берег, гостиная с камином. Илья посветил на один. На ткани висел нарисованный балкон, за которым начиналась Венеция. Вода в канале была синее, чем мог позволить себе любой настоящий канал.

На полу лежала метка для ног — две белые полоски под прямым углом.

Илья машинально встал на неё.

Объектив оказался ровно напротив лица.

Он отошёл.

Свет исходил от двух больших ламп в металлических чашах. Одна была старой, на высокой стойке с колёсиками. Вторая — современной, почти такой же, как в их центре, только без маркировки. Между ними висел маленький зонт для рассеивания света, сделанный из пожелтевшего шёлка.

Всё здесь не совпадало по времени.

Кассовый аппарат мог стоять в лавке до революции. Лампа была из шестидесятых. На стойке лежал кабель с разъёмом, который появился лет двадцать назад. Рядом — стеклянные пластины, рулонная плёнка, пачка фотобумаги с маркировкой, которую Илья не видел даже в интернете. На металлическом зажиме висела одноразовая салфетка для объектива. Белая, чистая.

Илья взял её двумя пальцами.

Салфетка пахла спиртом.

Он положил обратно.

За спиной щёлкнуло.

Илья резко обернулся.

Фотоаппарат стоял неподвижно. Только на его боку медленно возвращался в исходное положение маленький рычаг.

— Прекрати, — сказал Илья.

Говорить с техникой было глупо, но безопаснее, чем признать, что больше обращаться не к кому.

Он обошёл камеру. На задней стенке крепилась кассета под фотопластину. Илья попробовал вытащить её, но она не поддалась. Сбоку находилась латунная табличка. Он протёр её рукавом.

Надпись была короткой:

МОДЕЛЬ: Ж-7

Ни производителя, ни номера.

Под табличкой кто-то нацарапал ножом:

НЕ СПРАШИВАЙТЕ ЧЕЛОВЕКА, ЧЕГО ОН ХОЧЕТ.

Илья провёл пальцем по буквам.

— Потому что он соврёт?

Из дальней комнаты ответил капающий кран.

Дверь туда была приоткрыта. Над ней горела красная лампа.

Проявочная.

Илья прошёл мимо камеры, стараясь не поворачиваться к объективу спиной. Это было нелепо. Объектив ничего не видел. Стекло не смотрит. Камера не ждёт. Предметы вообще ведут себя приличнее людей, пока человек не начинает приписывать им намерения.

В проявочной было теснее. По одной стене тянулся стол с тремя ваннами. Над ними висели щипцы, мерные стаканы и термометр. На полке стояли бутылки из тёмного стекла. Часть подписей выцвела. На одной сохранилось «МЕТОЛ», на другой — «ГИДРОХИНОН», на третьей не было ничего.

Илья открыл кран.

Вода пошла сразу. Холодная, прозрачная.

Он закрыл.

Слив не булькал. Запаха канализации не было. Это означало, что трубы здесь существовали, хотя Арсен утверждал обратное и план делал вид, что помещения нет.

В дальней стене располагался шкаф с узкими выдвижными ящиками. На каждом — латунная рамка для карточки. Карточки отсутствовали.

Илья потянул первый ящик.

Пусто.

Второй тоже.

В третьем лежал конверт.

Плотный, чёрный, без подписи. Илья достал его, раскрыл. Внутри была фотография.

Сначала он решил, что снимок испорчен. На сером фоне стоял деревянный стул. Пустой. Свет падал слева, на полу лежала тень человека, но самого человека в кадре не было.

Илья поднёс фотографию ближе.

Тень принадлежала мужчине. Видны были голова, плечи, одна рука. Судя по положению, человек сидел на стуле.

Стул оставался пустым.

Он перевернул фотографию.

На обороте синими чернилами было написано:

ПРИШЁЛ СЛИШКОМ ПОЗДНО.

Илья вернул снимок в конверт.

Под ним лежал второй.

Женщина в свадебном платье стояла возле окна. Лица не было. Не размыто, не зачёркнуто — просто гладкая светлая кожа от волос до подбородка. В руках женщина держала букет, каждый цветок был резким и подробным.

На обороте:

ХОТЕЛА, ЧТОБЫ ЕЁ НИКТО НЕ УЗНАЛ.

Третий снимок Илья смотреть не стал. Задвинул ящик сильнее, чем требовалось. Дерево ударилось о корпус.

Красная лампа над ванной мигнула.

На полке дрогнула жидкость в мерном стакане.

Илья вышел из проявочной.

В зале зажёгся ещё один светильник.

Теперь было видно дальнюю часть помещения. На стенах висели портреты. Мужчины в мундирах, женщины в платьях, дети на деревянных лошадках, семьи возле искусственных колонн. Потом снимки становились новее: девушка с причёской шестидесятых, солдат в пилотке, молодожёны возле ковра, мальчик в школьной форме, женщина в кожаной куртке, мужчина с телефоном в руке.

Последняя рамка была пустой.

Под ней висела маленькая металлическая табличка:

СЛЕДУЮЩИЙ.

Илья почувствовал, как вспотела ладонь, в которой он держал телефон.

Он подошёл к стойке и начал искать выключатель. Нашёл два. Щёлкнул первым — погасла лампа под зелёным стеклом. Вторым — ничего не произошло. Большие студийные лампы продолжали гореть.

На стене возле двери висела коробка с пробками. Илья открыл крышку. Внутри были современные автоматы. Все опущены вниз.

Электричество было отключено.

Он поднял один автомат.

Ничего.

Опустил.

Лампы горели.

Илья посмотрел на телефон. Восемь процентов заряда. Время — 19:44.

Он сделал несколько снимков помещения. Камеру, вывеску, прейскурант, проявочную. На экране всё выглядело нормально. Никаких теней, лиц в зеркале, белых пятен. Обычная заброшенная фотостудия, которую кто-то очень старательно сохранил.

Он снял общий план ещё раз.

Телефон отказался сохранять изображение.

«Недостаточно памяти».

— Врёшь.

Свободного места оставалось больше двадцати гигабайт.

Илья удалил старый видеоролик. Снова навёл камеру.

Экран стал белым.

Не пересвеченным. Совершенно белым, будто объектив закрыли листом бумаги.

Он опустил телефон. Зал был перед ним.

Поднял.

Белый экран.

Навёл на собственную руку — рука появилась. На дверь — дверь появилась. На старую камеру — белое поле.

Илья выключил приложение.

В этот момент в коридоре за его спиной хлопнула дверь.

Свет «Точного кадра» исчез.

Илья быстро пересёк зал, дёрнул внутреннюю дверь. Она открылась. Коридор оставался на месте. В конце было темно.

Он прошёл его почти бегом, ударился плечом о стену и вывалился в центр.

Наружный свет был выключен, потому что он сам его выключил. В витрине отражалась улица. По стеклу ползли фары машин. Всё выглядело обычным, дешёвым и прекрасным.

Серая ткань висела перед открытой дверью.

Илья закрыл её, повернул длинный ключ и убрал в карман.

Только потом заметил, что в руке держит визитную карточку фотоателье. Он не помнил, как взял её со стойки.

На обороте проступила свежая строка.

Чернила ещё блестели.

ЗАВТРА, 19:30. НЕ ОПАЗДЫВАЙТЕ.

Илья сунул карточку в карман рядом с ключом, вернул фон к стене как смог и ушёл.

На улице он позвонил Лене.

Она ответила после второго гудка.

— Наконец-то.

— Ты завтра будешь в квартире?

— Я же написала. В семь.

— Давай в другой день.

— Почему?

Илья посмотрел на часы в витрине аптеки. Электронные цифры показывали 19:51. Семь минут назад он стоял в проявочной. Или двадцать. Или час.

— Работа.

— В восемь вечера?

— Бывает.

— У тебя никогда не бывает.

— Теперь бывает.

Лена молчала. На фоне у неё работал телевизор. Кто-то говорил о погоде в европейской части страны.

— Илья, — сказала она, — я не хочу опять за тобой бегать.

— Не бегай.

— Тогда скажи нормально, что происходит.

— Ничего.

— С тобой всегда ничего. Даже когда человек умирает, у тебя ничего.