Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником

Семипалин остановился у карты, устремив взгляд вглубь веков.

— В античном мире религия, политика, право, общественная мораль и даже экономика представляли собой абсолютное единое целое. Религия являлась высшей формой политической организации, а политика — сакральным, земным выражением космического, божественного порядка. Вспомните, ведь древний иудаизм возник именно как теократический, национально-государственный проект, где религиозный, священный язык служил идеальной формой легитимации жёсткой политической экспансии и этнической консолидации. Ветхий Завет — это, если угодно, великий политический контракт, облечённый в безупречную сакральную форму. Почти любая древняя религия — это всего лишь специфический язык, на котором конкретное общество описывает и оправдывает свою текущую политическую реальность. И только христианство впервые в истории радикально, безжалостно разорвало это тождество. Христос совершил величайшую революцию, переведя вопрос спасения в сугубо экзистенциальное, внутреннее измерение человеческой души: «Царство Моё не от мира сего». В самом генетическом коде христианства было заложено революционное разделение сакрального и политического. Это был самый радикальный поворот в духовной истории человечества! Но что произошло потом? Великая Византия не удержалась на этой высоте и снова попыталась синтезировать эти два измерения в своей соблазнительной концепции симфонии властей. Как только христианская Церковь получила в свои руки реальную земную власть, она мгновенно начала мыслить сугубо политическими, имперскими категориями и послушно вернулась к старой ветхозаветной логике. Началась стремительная сакрализация земной империи, возвращение к идее священного государства, где любая религиозная ересь тут же приравнивалась к самому тяжкому политическому преступлению против короны. Христианство, которое рождалось как великая религия абсолютного внутреннего освобождения, превратилось в жёсткую идеологию тотального господства, просто под новым, сияющим знаменем. Радикальная, пугающая свобода Евангелия оказалась слишком невыносимым бременем для слабого человека, и её поспешили заменить понятным внешним законом, суровым институтом, государственным принуждением и властью.

Семипалин грустно вздохнул, и его взгляд обратился к экрану, где вновь заскользили схемы государственных структур.

— Точно так же и в наших атеистических государствах двадцатого века: правители всегда начинали свои революции с громогласных, опьяняющих лозунгов о свободе, равенстве и всеобщем братстве, а в конечном итоге неизменно приходили к удушающему господству партийной номенклатуры, жестокому угнетению и серому тоталитаризму. И первопричина этой трагедии кроется вовсе не в несовершенстве политических институтов или в порочности конкретной идеологии; она кроется в самой неизменной природе человека. Обыватель панически боится подлинной свободы. Он подсознательно ищет жёсткий порядок, умоляет о гарантиях и страстно стремится к тотальному контролю над ближним. Любые социальные системы по закону самосохранения всегда стремятся к стопроцентной воспроизводимости, предсказуемости, управляемости и нормированию. Именно поэтому в любых традиционных государствах с такой неизбежностью вырастают эти унылые, подавляющие пирамиды власти.

Он облокотился на спинку кресла, глядя на притихших собеседников.

— На первый взгляд, такая система, которая усердно поощряет «правильное», лояльное поведение и жестоко наказывает за малейшие нарушения, кажется весьма эффективной и долговечной. Но если мы дадим себе труд задуматься, в ней обнаружится критическая, смертельная уязвимость. По своей сути это не общество, а методика цирковой дрессировки. В цирке медведей весьма успешно учат ездить на велосипеде проверенным методом кнута и пряника. Но как только этот несчастный медведь окажется на свободе, в своей естественной дикой среде, где рядом не будет грозного надсмотрщика с хлыстом и сахаром, он никогда в жизни больше не сядет на этот велосипед — ибо это глубоко чуждо его животной природе. Точно так же происходит и с любым человеческим поведением, навязанным исключительно извне.

На экране появилось изображение современных китайских мегаполисов, опутанных миллиардами блестящих линз видеокамер.

— Особого и пристального внимания заслуживает пример современного Китая, где государственный контроль уже сегодня стремительно переходит на уровень абсолютного «цифрового паноптикума». Это далеко не просто экономическая модель, это пугающая попытка создать идеально послушное, стерильное общество с помощью бездушных математических алгоритмов. Суть их системы «социального рейтинга» гениальна и проста: каждое мельчайшее действие гражданина мгновенно оцифровывается. Смартфоны и миллионы всевидящих камер следят за людьми двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Человек, неосторожно совершивший проступок и попавший в чёрный список с низким рейтингом, мгновенно сталкивается с так называемой «мягкой смертью» внутри социума. Ему блокируют счета, не продают билеты на поезда, лишают работы и превращают в невидимого изгоя. Но вдумайтесь: если классическое рабство древности имело власть лишь над бренным телом человека через прямое физическое насилие и животный страх, то это новое, изящное цифровое рабство становится формой тотального, абсолютного контроля через удовольствие, комфорт и технологическую зависимость. Это принципиально новая, страшная модель: тотальный контроль через дофамин. Человек становится абсолютно управляемым через манипуляцию его вниманием, полностью предсказуемым через анализ его больших данных и идеально оптимизируемым через алгоритмы.

Семипалин чеканным шагом вернулся к центру зала:

— Однако у любого мыслящего человека неизбежно возникает фундаментальный этический вопрос: а можно ли вообще именовать добродетелью то действие, которое совершается человеком исключительно под прицелом видеокамеры и под страхом немедленного снижения баллов? Дело в том, что подавленные, запертые деструктивные желания внутри человеческой психики никуда не исчезают от внешнего цифрового принуждения. Они лишь сжимаются, подобно колоссальной стальной пружине, и до поры до времени прячутся в самых тёмных тайных подвалах человеческого подсознания. Теперь включите ваше воображение и представьте себе, что в результате масштабной техногенной аварии, разрушительного землетрясения или хитроумного компьютерного вируса в один прекрасный миг все эти миллионы камер наблюдения внезапно отключатся, а серверы системы социального рейтинга превратятся в груду бесполезного железа. Как только эти дрессированные люди осознают, что за ними больше никто не следит и за «неправильное» поведение не последует немедленного наказания, сжатые пружины их деструктивных, звериных желаний мгновенно распрямятся. Суммарная энергия этого ментального взрыва в одно мгновение разнесёт общество в щепки. Наступит первобытный хаос, кошмарная война всех против всех.

Его голос зазвучал с глубоким драматизмом:

— Социальный рейтинг в Китае — это не просто политика, это искусственная, суррогатная замена великого феномена доверия. В западном мире общественное доверие веками базировалось на незыблемом праве и личной репутации; в традиционном мире оно держалось на авторитете общины и семьи. В Китае же его цинично делегировали бездушному алгоритму. И если этот алгоритм исчезнет, у людей не останется абсолютно никаких внутренних тормозов, ибо их годами приучали не к совести, а к банальному бухгалтерскому расчёту баллов. Когда правила жизни навязаны человеку исключительно извне страхом наказания, его внутренняя мораль неизбежно атрофируется за ненадобностью. Как только надсмотрщик покидает цех, дрессированный человек чаще всего пускается во все тяжкие, поскольку у него напрочь отсутствует навык самостоятельного, мучительного этического выбора. Если человек физически или технически лишён возможности выбрать зло, то его автоматический выбор добра не имеет никакой моральной ценности — это всего лишь безупречный программный код, функция робота. Истинная любовь и подлинная святость метафизически возможны только там и тогда, где существует реальный, страшный риск предательства и глубокого падения. Именно поэтому Всевышний допускает существование зла в нашем мире — как абсолютное, необходимое условие существования подлинной человеческой свободы.

Семипалин горько улыбнулся, глядя на застывших немецких гостей.

— Китай отчаянно пытается построить безопасный, предсказуемый Рай на земле, умышленно исключив из своего уравнения человеческий грех — то есть само священное право человека на ошибку. Но в этой стерильной системе принципиально нет места для великого акта покаяния: если ты оступился, твой рейтинг падает автоматически, бездушно фиксируя факт. Эта система не умеет прощать, она лишь калькулирует. И точно так же в ней невозможен подлинный человеческий подвиг: если гражданин переводит старика через дорогу ради получения заветных баллов, это не милосердие, господа, это всего лишь коммерческая транзакция. По сути, перед нами рождается «святость робота». Робот опасен не тогда, когда начинает мыслить. Он опасен тогда, когда человек перестаёт это делать. В Китае полным ходом создаётся общество так называемых функциональных праведников, которые ведут себя безупречно прилично, но их сердца при этом могут быть до краёв полны первобытной ненависти и зависти — просто эта ненависть экономически невыгодна в текущей версии государственной прошивки. Трагедия любой диктатуры — будь то жёсткая партийная у нас в СССР или изящная цифровая в Китае — заключается в том, что она упрямо пытается подменить глубокое внутреннее преображение человеческой души внешним, насильственным форматированием. Но вся история учит нас, что как только система контроля даёт малейший сбой, эта надрессированная добродетель мгновенно рассыпается в прах, потому что она не была усвоена и выстрадана душой; она являлась лишь временной, трусливой стратегией выживания.

Он перевёл дыхание и подошёл к столу, пригубив остывший чай.

— Вы спросите меня, почему я так много и подробно говорю об этом далёком Китае? Да потому, господа, что современные западные правительства уже сегодня с тайной, глубокой завистью смотрят на эти успехи Пекина и изо всех сил пытаются ему подражать. Уже сейчас ваши хвалёные западные соцсети начинают стремительно напоминать «лайт-версию» того самого китайского паноптикума. Под благовидным, святым предлогом борьбы с международным терроризмом или защиты невинных детей в Европейском Союзе и в США принимаются драконовские законы, которые фактически обязывают частные мессенджеры тайно сканировать зашифрованные сообщения граждан. Это окончательный, трагический конец великой эпохи приватности «один на один». Более того, если личное мнение гражданина посмеет не совпасть с текущей «генеральной линией» ваших либеральных элит, умные алгоритмы не станут грубо удалять его посты — зачем им создавать мучеников свободы? Они поступят гораздо изящнее: они просто незаметно перестанут показывать его публикации другим пользователям. Он будет продолжать говорить в абсолютную пустоту. Это называется подлым термином «теневой бан» — Shadowbanning. На Западе, точно так же, как и на Востоке, на непокорных людей уже начинают оказывать жесточайшее давление через финансовую систему. Мы уже видим примеры, когда респектабельные банки в одностороннем порядке закрывают счета гражданам исключительно из-за их политических взглядов или неосторожных высказываний. Если человек посмел заявить что-то, что в корне противоречит текущей идеологической повестке — даже если это было сказано десять лет назад в юношеском запале, — его подвергают тотальной общественной «отмене». Он может в одночасье потерять работу, контракты, рукопожатность и все социальные связи. Власть предпочитает подчинять людей алгоритму, чем доверять судьбу человечества человеческому суждению. Алгоритм даёт утешительную иллюзию объективности: он применяет правила без жалости, учёта контекста, прощения или сомнений. Человеческое суждение, напротив, требует сопереживания, готовности делать исключения, морального мужества и опасного искусства видеть в человеке личность там, где система видит лишь дело. Именно поэтому бюрократическая и авторитарная власть доверяет машине больше, чем человеческой душе.

Семипалин скрестил руки на груди, его голос вибрировал от искреннего возмущения:

— Очевидна всемирная, пугающая тенденция на принудительное формирование этой самой «святости робота». Люди панически боятся высказывать своё искреннее, глубокое мнение; они послушно транслируют чужие, одобренные сверху лозунги исключительно ради того, чтобы выжить социально. Это жалкая, убогая имитация добродетели, рождённая трусливым страхом исключения из стада. Таким образом, и Западная, и Восточная системы прямо сейчас совершают самый страшный, непростительный грех против самой человеческой природы. Они пытаются сделать человека искусственно безопасным, полностью лишив его священного права на ошибку, на искреннее заблуждение и на мучительный внутренний поиск истины. Когда бездушный алгоритм или цензор в министерстве решает за вас, что есть истина, ваша личная, персональная ответственность за выбор добра полностью исчезает. А без ответственности нет и не может быть личности.

Он мягко улыбнулся, обращаясь к фон Бергу:

— Как гениально писал ваш любимый Оскар Уайльд: «Личность — это вещь глубоко загадочная. Человека нельзя и невозможно оценивать исключительно по его внешним поступкам. Он может свято соблюдать абсолютно все земные законы и при этом оставаться законченным негодяем. Он может регулярно преступать закон и всё же быть прекрасным в своей основе. Он может быть дурным, никогда в жизни не совершив ничего дурного. Он может согрешить перед обществом, и всё же именно через этот грех впервые осознать своё истинное, божественное совершенство».

Семипалин тяжело опустился на край стола, и его голос упал до доверительного шёпота:

— То, что мы наблюдаем сегодня по всему миру, — это изощрённое, страшное насилие над человеческой природой. На наших глазах рождается глобальная система, где условные хозяева великой фермы хотят лишь одного: чтобы их человеческие овцы были всегда сыты, спокойны, вовремя пострижены и никогда, ни при каких обстоятельствах не выходили за установленные флажки. Но если завтра в результате банального технического сбоя эти алгоритмы контроля на мгновение перестанут наказывать за «неправильное мнение», мы с ужасом увидим, насколько хрупким, фальшивым и уродливым был этот искусственный социальный консенсус. Мы на всех парах движемся к глобальной антропологической катастрофе. Человек как уникальный космический феномен попросту отменяется за ненадобностью. На него смотрят исключительно как на безликую экономическую функцию. Но ведь современные роботы, оснащённые искусственным интеллектом, уже во многих отношениях превосходят живых людей по функциональности и эффективности! И с холодной, прагматичной точки зрения правящих мировых элит будет вполне логично и чрезвычайно желательно в самом ближайшем будущем радикально, в разы сократить население нашей планеты. Зачем кормить миллиарды мыслящих и потенциально опасных людей, если их можно безболезненно заменить послушными, предсказуемыми роботами, которые будут действовать строго в рамках заданной прошивки и никогда не преподнесут своим хозяевам неприятных сюрпризов?

Эрих Шталь, заворожённый этой мрачной картиной, подался вперёд:

— Но существует ли вообще в природе хоть какая-то вменяемая альтернатива этому кошмару? Поймите меня правильно, я всей душой ратую за общественный порядок и стабильность, а надёжный порядок в моем понимании способны обеспечить только бдительная полиция и сильные спецслужбы. Как построить государство без них?

Семипалин понимающе кивнул.

— Я ни в коей мере не отрицаю практическую необходимость полиции и спецслужб на определённых, кризисных этапах развития, Эрих. Однако я слишком хорошо и отчётливо сознаю глубинное несовершенство такой системы. Поймите: любая внешняя коррупция кажется человеку ужасным злом ровно до тех пор, пока он сам не примет в ней участия. Полицейские и агенты спецслужб — о, поверьте мне — вовсе не святые ангелы; они сотканы из той же плоти и крови и подвержены абсолютно тем же самым низменным порокам и соблазнам, что и все остальные рядовые граждане. Если обычных граждан будут тотально контролировать полицейские, то у меня к вам классический, извечный вопрос: а кто в таком случае будет контролировать самих полицейских? И кто, скажите на милость, будет контролировать тех, кому поручено контролировать контролирующих? И так далее, до полной потери смысла в этой бесконечной бюрократической цепочке. Это абсолютно неразрешимая, тупиковая проблема в рамках старой парадигмы власти.

Он встал и принялся размеренно шагать по залу.

— На самом деле этот великий вопрос о том, как ювелирно сбалансировать личную свободу гражданина и жёсткий общественный порядок, не превращая при этом процветающее государство в унылую тюрьму, мучает лучше умы человечества со времён Платона. Великий грек совершенно верно подметил, что в большинстве существующих государств правители относятся к своим подданным не иначе как корыстные пастухи к стаду овец. За красивой иллюзией заботы и пафосными речами о всеобщем благе элиты всегда прячут свои сугубо шкурные, эгоистические цели. Но если полная несвобода гарантированно превращает человека в послушного робота, то полная, ничем не ограниченная свобода в мире, где внутренний человек ещё бесконечно несовершенен, с такой же неизбежностью превращает общество в дикие, кровожадные джунгли. И перед нами всегда стоял этот убогий выбор: либо «война всех против всех», либо всесильное, удушающее государство-Левиафан, которое силой усмиряет бунтующих. Главная, трагическая ошибка и Советского Союза, и Китая, и вашего нынешнего Запада заключается в том, что все они с упорством маньяков пытаются регулировать человека исключительно снаружи — страхом уголовного наказания, цифровым рейтингом или деньгами. Но как только этот внешний стимул по какой-то причине исчезает или ослабевает, вся грандиозная система мгновенно рушится, как карточный домик. Единственной истинной альтернативой является государство, которое полностью фокусирует свои усилия на взращивании внутреннего регулятора человека. В классической философии и в великой христианской традиции этот внутренний регулятор издревле зовётся Совестью и Добродетелью.

На экране в это время медленно поплыли кадры-сравнения: серые будни советских очередей, сверкающий, но холодный цифровой Китай, и гигантские западные мегаполисы с их бесконечными, уродливыми высотными домами-«человейниками». Камера безмолвно скользила по многолюдным улицам, фиксируя лица людей, тотально поглощённых своими гаджетами и технологиями, но лишённых главного — искры внутренней, духовной свободы.

— Идеальное, великое государство, — твёрдо произнёс Семипалин, — это вовсе не то государство, где на каждом углу стоит бдительный полицейский или висит умная видеокамера; это то государство, где человеку становится невыносимо стыдно совершить низменный поступок даже тогда, когда он абсолютно точно знает, что его никто и никогда не увидит. Истинная роскошь власти состоит вовсе не в способности запрещать. Гораздо труднее и благороднее устроить общество так, чтобы внутренняя совесть человека оказалась строже любого внешнего надзора. Ибо свобода без вкуса к добродетели — не освобождение, а лишь более утончённая форма подчинения собственным страстям. Вместо того чтобы выстраивать унизительную систему социального рейтинга — то есть заниматься банальной дрессировкой двуногих, — мы обязаны сделать главный акцент на глубоком этическом образовании и воспитании личности. Государство должно инвестировать миллиарды не в системы тотального распознавания лиц и контроля трафика, а в развитие критического мышления, философского взгляда на мир и личной моральной ответственности. Наша великая цель — чтобы каждый гражданин с детства осознавал, что зло деструктивно и разрушительно прежде всего для него самого, а не просто трепетал перед угрозой наказания.

Он поднял палец вверх, подчёркивая важность дефиниции:

— Подлинная свобода — это вовсе не отсутствие внешних ограничений, как думают подростки; свобода — это наличие осознанного, великого самоограничения. Апостол Павел как-то изрёк знаменитую фразу: «Всё мне позволительно, но не всё полезно». При всём моём уважении к апостолу, я обязан признать, что он выразился не вполне удачно, ибо это самый примитивный, сугубо биологический уровень сознания. Даже дикие животные в лесу абсолютно свободны делать всё, что им вздумается, но инстинктивно делают только то, что полезно для их выживания. Однако развитое человеческое сознание, помимо биологического, обладает ещё и сложнейшими социальным и экзистенциальным уровнями. Некоторые люди, увы, добровольно принимают в себя извращённые, деструктивные смыслы и начинают творить вещи, которые приносят страшный вред и им самим, и всему окружающему миру. Свобода, лишённая прочного морального, гранитного фундамента, неизбежно превращается в орудие стремительного саморазрушения. Великие христианские аскеты прошлого могли бы перефразировать мысль апостола Павла гораздо точнее и изящнее: «Всё мне позволительно, но далеко не всё мне вкусно».

— Вкусно? — удивлённо переспросил Шталь, наморщив лоб. — При чём здесь кулинария?

— В данном контексте, Эрих, слово «вкус» используется как великолепная, глубокая метафора, — пояснил Семипалин. — Имеется в виду, что духовно преображённый, эстетически развитый человек отторгает от себя всякое зло и порок просто потому, что оно ему органически неприятно, оно кажется ему невыносимо пошлым, безвкусным и неприятным блюдом. Он не притрагивается к нему не из страха перед тюрьмой, а из чувства брезгливости. И поэтому та великая альтернатива, о которой вы меня спрашиваете, — это наше «Человекоцентричное государство», которое априори глубоко доверяет своему гражданину. Вместо тотального контроля — абсолютная прозрачность самой власти. Вместо грубого принуждения — непререкаемый интеллектуальный авторитет и личный, вдохновляющий пример правителей. Да, я знаю, сегодня для вас это звучит как недосягаемая, прекрасная мечта, но, возможно, именно к этому спасительному берегу и обязан привести нас этот затянувшийся, системный кризис всех мировых институтов. Когда человечество окончательно устанет от удушающей тесноты этих цифровых ферм, оно неизбежно, с криком потянется к подлинности и духовной чистоте.

— Мне всё же не до конца понятна ваша метафора про «вкус», — настойчиво произнёс Шталь, покачивая головой. — У кого, а главное — каким образом этот изысканный вкус должен появляться? Кто его сформирует?

Семипалин резко повернулся к нему, и его голос в этот миг обрёл ту невероятную, завораживающую мощь, которая заставляла даже самых яростных оппонентов мгновенно замереть и затаить дыхание.

— О! Относительно этого фундаментального вопроса я разработал целую комплексную теорию, которую называю «Теорией духовного иммунитета». О существовании биологического иммунитета сегодня прекрасно осведомлён любой школьник — мы все знаем, что он бдительно защищает наш организм от смертоносных вирусов, болезнетворных бактерий и прочих опасных патогенов. Современные учёные продвинулись далеко вперёд в изучении этого феномена, хотя далеко не все его тайны ещё раскрыты. Так вот, любые деструктивные смыслы, уродливые идеи, извращённые внушения и пошлые мыслеформы мы можем с полным правом метафорически назвать ментальными вирусами и ментальными бактериями, поражающими сознание общества. И в этой системе координат мы обязаны ввести научно обоснованное понятие «духовного иммунитета», у которого обнаруживается колоссальное количество поразительных параллелей с его биологическим собратом.

Семипалин стал расхаживать по залу, жестикулируя с изяществом оратора:

— Вспомните, когда в середине нашего века учёные открыли пенициллин и первые антибиотики, в мире воцарилось всеобщее, безумное ликование. Обывателям казалось, что наконец-то найдена абсолютная панацея от большинства смертельных недугов. Но сегодня, спустя всего несколько десятилетий, мы с тревогой осознаем, что сильные антибиотики можно назначать больному лишь в самых крайних, ограниченных случаях и только после глубокого, тщательного обследования. Дело в том, что коварные бактерии проявили поразительную способность к мутации: они стремительно выработали устойчивость к лекарствам и от этого стали в тысячу раз более опасными и смертоносными. Точно так же устроен и мир человеческой психики. Если деструктивное, порочное поведение человека вы пытаетесь подавить исключительно грубыми, насильственными методами — тюрьмой, запретами, расстрелами, — то эти тёмные, разрушительные интенции внутри человеческого существа никуда не исчезают. Они лишь глубже прячутся, изощренно мутируют в темноте подсознания и лихорадочно ищут любого удобного случая, малейшей трещины в системе, чтобы с ещё большей яростью вырваться наружу. Разумеется, бывают критические ситуации, когда без сильных антибиотиков больной просто умрёт; и точно так же в государстве бывают моменты, когда без жёсткого, прямого насилия невозможно остановить преступника. Но стратегические, главные государственные инвестиции мы обязаны вкладывать не в производство «хлыстов», а в развитие этого самого «духовного иммунитета», дабы человеческая душа своими собственными, внутренними силами могла легко перебороть и отторгнуть любые деструктивные желания. Этому великому делу должно служить тотальное духовное воспитание человека через все великие виды подлинной культуры, через глубокое классическое образование и через священные духовные инициации. И когда мы вырастим такое поколение, господа, мы сможем безболезненно, за ненадобностью сократить штат полиции, количество тюрем и камер слежения на девяносто процентов! Сегодня же наше несчастное человечество живёт в состоянии перманентного, тяжелейшего аутоиммунного заболевания: мы тратим безумные триллионы долларов на борьбу с внешними симптомами — с преступностью, с террором, с пошлой жадностью, — но при этом упорно отказываемся лечить саму глубинную причину болезни.