Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником

Семипалин на мгновение замолчал, обводя гостей долгим, проницательным взглядом. Затем его голос обрёл торжественную, почти пророческую силу:

— Но что, если мы проявим подлинную дерзость? Что, если мы создадим империю совершенно иного порядка — империю, где счастье перестанет быть извращённой привилегией избранных, а станет естественным, неотъемлемым правом каждого человека, столь же доступным и незаметным, как воздух, которым мы дышим? Мы стоим на пороге величайшей возможности. Мы можем стать первыми правителями в истории, которых человечество запомнит не за изощрённость их войн, а за безупречность их мира.

Он повернулся к карте, и по её поверхности пробежала волна золотого света.

— Взгляните сюда. От Лиссабона до Владивостока — единое, неделимое пространство. Свободные, прозрачные границы, общие грандиозные дороги, единая великая энергетика, неисчерпаемые ресурсы Сибири и безупречная логистика Европы. Это не поле извечного боя, господа, это великий мост цивилизаций. Я предлагаю превратить пространство от Атлантики до Тихого океана из вечно кровоточащего фронта в цветущий, ухоженный сад. Текущий 1990 год обязан стать величайшим поворотом в мировой истории. И поверьте мне, наша «Империя счастья» — это вовсе не благодушная утопия скучающего философа, это жестокая, бескомпромиссная необходимость.

Канцлер Гельмут фон Берг подошёл ближе к карте. На его безупречном лице отразился глубокий скепсис человека, привыкшего доверять только банковским отчётам и твёрдым гарантиям. Он слегка прищурился, глядя на сияющие золотые нити, опутавшие континент.

— Всё это звучит бесконечно поэтично, Иван Васильевич, — произнёс канцлер с тонкой, едва заметной иронией. — Но скажите мне, прагматику: а зачем нам всё это? Нас, западных немцев, и так весьма недурно кормят. Наша экономика процветает, а кроме того, как вам прекрасно известно, у нас имеется весьма могущественный заокеанский покровитель. Соединённые Штаты полностью обеспечивают нашу безопасность, и, признаться, в этом стратегическом союзе мы чувствуем себя более чем комфортно. Стоит ли менять осязаемый комфорт на туманные геополитические пейзажи?

Семипалин спокойно улыбнулся, но в этой улыбке промелькнула стальная жёсткость.

— Не будьте столь трогательно наивны, дорогой Гельмут, — отозвался он, и в его интонациях зазвучали лекционные нотки умудрённого профессора. — Вам ли, лидеру капиталистического государства, не знать, что в мире свободного рынка никто и никогда не совершает поступков ради чистого удовольствия чужого процветания. При капитализме каждый игрок преследует исключительно собственную, холодную выгоду. Знаменитый План Маршалла, который ваша пресса привыкла преподносить как акт святой, бескорыстной филантропии, на самом деле являлся шедевром циничного бизнеса с продуманным на десятилетия вперёд планом возврата инвестиций.

На огромном экране за спиной Семипалина вспыхнули архивные кадры: разрушенная послевоенная Европа, дымящиеся американские заводы, сложные графики и переплетающиеся золотые линии торговых потоков.

— Давайте снимем эти красивые покровы, — продолжал Семипалин, указывая на подсвеченные цифры. — Во-первых, от семидесяти до восьмидесяти процентов всех денег, выделенных Европе по Плану Маршалла, по строгому условию договора должны были тратиться на закупку товаров, произведённых исключительно в самих Соединённых Штатах. Это грандиозное вливание буквально спасло американскую экономику от неизбежной и страшной послевоенной рецессии. Во-вторых, вся европейская инфраструктура была коварно и навсегда «перепрошита» под американские технические, технологические и финансовые стандарты, что в конечном итоге и сделало доллар безальтернативной мировой валютой. И в-третьих, что самое печальное, взамен за экономическое процветание страны Западной Европы фактически и добровольно делегировали свою национальную безопасность Вашингтону через механизмы НАТО. Вы обменяли свой суверенитет на полные прилавки и стали, по сути, респектабельными заложниками.

Голос Семипалина стал тише, приобретая характер предостережения:

— Со временем — и поверьте, это время не за горами — ваш заокеанский благодетель неизбежно сбросит эту утомительную маску бескорыстия и начнёт диктовать вам свою непреклонную волю. Соединённые Штаты одержимы идеей глобальной монополии, их цель — сделать вас тотально зависимыми от своей воли. Как только этот капкан захлопнется, они безжалостно выключат этот красивый, сытый «демо-режим» и потребуют от вас абсолютной политической лояльности в обмен на сохранение доступа к своему рынку. Это классический, банальный сценарий превращения любезного инвестора в безжалостного коллектора. Главная цель Плана Маршалла была сугубо политической: сделать так, чтобы у изголодавшихся жителей Франции, Италии или Германии даже в мыслях не возникло проголосовать за левые партии или повернуться в сторону Москвы. Эта изящная «золотая цепь» кредитов оказалась в тысячи раз эффективнее и долговечнее любых советских танков.

Семипалин сделал шаг навстречу канцлеру, заглядывая ему прямо в глаза:

— Но сегодня я предлагаю вам уникальный исторический шанс — разбить эти золотые оковы, избавиться от удушающей зависимости и обрести подлинный, великий суверенитет. Осмелюсь напомнить вам ваши собственные слова, которые вы неосторожно обронили в узком кругу: «Если Европа хочет остаться независимым, подлинным центром мировой цивилизации, её будущее неизбежно должно быть связано с Россией. Мы естественным образом дополняем друг друга». Так почему же вы сейчас малодушно отступаете перед собственным пророчеством?

Гельмут фон Берг задумчиво опустил взгляд. Его пальцы нервно коснулись дорогого сукна пиджака.

— М-да… — негромко произнёс он. — Ваши аргументы бьют без промаха, Иван Васильевич. Но вы не принимаете в расчёт одно обстоятельство: Соединённые Штаты и Великобритания никогда не допустят такого сценария. Они сделают всё, задействуют все свои колоссальные ресурсы, чтобы не допустить нашего сближения.

— Вот видите, Гельмут, — с грустной, торжествующей улыбкой подхватил Семипалин. — Вы только что сами, во всеуслышание, признались в том, что ваша великая Германия полностью утратила свой суверенитет. Вы боитесь окрика из-за океана.

Канцлер заметно смутился, на его щеках выступил лёгкий румянец. Такой поворот беседы явно выходил за рамки подготовленных его советниками тезисов.

— Признаться, я не ожидал от нашей встречи столь радикального метафизического разворота, — сухо проговорил фон Берг. — Я приехал сюда ради вполне конкретного, земного дела — обсудить условия объединения разорванной Германии. И ради этого я привёз с собой вполне осязаемое предложение. Моё правительство готово выплатить Советскому Союзу колоссальные отступные — пятьдесят пять миллиардов чистокровных западногерманских марок. Это честная, щедрая компенсация за все ваши послевоенные вложения в инфраструктуру ГДР.

Услышав это, Эрих Шталь резко вскочил со своего места. Его лицо исказилось от глубокой обиды и искреннего возмущения.

— И вы произносите это здесь, в моём присутствии?! — закричал он, переводя яростный взгляд с канцлера на Семипалина. — Вы торгуетесь за нашей спиной, даже не дав себе труда спросить согласия у самого народа ГДР! Политики любят говорить о свободе народов в те минуты, когда торгуются об их цене! Вы делите нас, немцев Востока, словно аппетитный пирог на дипломатическом фуршете! Но мы — не пирог, мы — живое, истекающее кровью тело единой нации, которое вы сорок лет назад безжалостно разрезали пополам без малейшего наркоза, а теперь хотите перепродать, как подержанный автомобиль!

Семипалин мягким, примиряющим жестом заставил Шталя опуститься обратно в кресло.

— Успокойтесь, Эрих, прошу вас, — спокойно проговорил советский лидер. — Я обязан напомнить господину канцлеру, что Советский Союз с самого сорок пятого года неизменно и последовательно настаивал на сохранении единой, нейтральной и демилитаризованной Германии. И наша принципиальная позиция не претерпела никаких изменений до сегодняшнего дня. Коварная инициатива разделить вашу родину на две враждующие части целиком и полностью исходила от Рузвельта и Черчилля, которые руководствовались исключительно логикой послевоенного противостояния с СССР. Фактически именно этот насильственный раздел и стал реальным, зловещим началом Холодной войны — скрытого, уродливого геополитического соперничества между вчерашними союзниками. Но мы сейчас собрались здесь именно для того, чтобы раз и навсегда остановить это безумное противостояние, ибо оно иссушает и губит обе наши стороны.

— И какую же альтернативу этой Холодной войне вы можете предложить, кроме красивых метафор? — с глубоким вздохом спросил Гельмут фон Берг, устремляя взгляд на карту.

Семипалин вновь указал на мерцающую стену, и изображение на ней мгновенно разделилось на два контрастных сектора.

— Перед нами, господа, лежат два принципиально разных исторических сценария, — произнёс Семипалин, и его голос приобрёл зловещую, апокалиптическую окраску. — Сценарий первый: мы оставляем всё как есть. И тогда нас неизбежно ждут бесконечные локальные войны, опустошительные эпидемии нового типа, миллионы ожесточённых мигрантов, штурмующих наши границы, тотальная разруха и международный терроризм. В этой парадигме большинство ваших знаменитых немецких заводов будут вынуждены закрыться, так как энергоресурсы — газ и электричество — станут настолько астрономически дорогими, что ваши великолепные товары мгновенно потеряют всякую конкурентоспособность на мировом рынке. Ваши политические элиты будут продолжать цинично жиреть на военных контрактах, в то время как само общество превратится в тлеющие руины. Это тупиковый путь коллективного самоуничтожения.

На экране замелькали страшные, ранящие душу кадры: уличные протесты в европейских столицах, пустые, покрытые пылью заводские цеха, бесконечные очереди изнурённых людей за куском хлеба, плачущие дети среди дымящихся руин и бесконечные потоки беженцев.

— Вся писаная история человечества, — горько продолжал Семипалин, пока камера его слов медленно обходила контуры застывших материков, — упрямо твердит нам, что так называемый мир — это всего лишь короткая, судорожная передышка между новыми, ещё более изощрёнными войнами. Но скажите мне, неужели мы обречены вечно покорно следовать этому кровавому алгоритму, если мы дерзаем именовать себя людьми разумными? Да, низменная человеческая природа глубоко порочна и склонна к конфликтам из-за ресурсов, территорий или уязвлённых амбиций. Мир на земле слишком долго поддерживался хрупким и фальшивым балансом взаимного страха, а вовсе не истинным согласием сердец. Человеческие общества обладают поразительной, преступной амнезией — они мгновенно забывают жестокие уроки прошлого. Великая война четырнадцатого года, которую велеречиво называли «войной, которая покончит со всеми войнами», в итоге лишь подготовила почву для ещё более кошмарной катастрофы сороковых.

Семипалин сделал паузу, и его лицо просветлело, словно озарённое изнутри высокой мыслью:

— Однако великие мыслители прошлого, и среди них наш общий Иммануил Кант, свято верили в метафизическую возможность установления «Вечного мира». Кант утверждал, что этот мир достижим через просвещённые, республиканские правительства и незыблемое международное право. Более того, грядущие глобальные вызовы — экологические, технологические, экзистенциальные — неизбежно заставят нас искать спасения в тотальной кооперации, а не в самоубийственной конфронтации.

Он резко повернулся к фон Бергу и Шталю, и его голос окреп, наливаясь стальной уверенностью:

— Именно поэтому я предлагаю вам принять второй, спасительный сценарий. Мы обязаны учредить на этом пространстве принципиально новое, грандиозное политическое образование — Евразийский Союз. Это единственный истинный путь к небывалому процветанию и подлинному, нерушимому миру. Истинная безопасность строится не на внешних барьерах, а на внутренней зрелости. Тратить триллионы долларов на защиту от соседей — признак катастрофического отсутствия хорошего тона; право слово, гораздо дешевле было бы привить им безупречный вкус. Безопасность цивилизации зависит не от толщины её крепостных стен, а исключительно от утончённости мыслей тех, кто ужинает внутри.

Карта на стене вспыхнула единым, ровным золотисто-зелёным сиянием.

— Только представьте себе этот масштаб: целый миллиард человеческих душ, объединённых не парализующим страхом перед внешней угрозой, а великой, прекрасной общей мечтой! Мы создадим колоссальный общий рынок, где неисчерпаемые природные богатства Сибири будут безраздельно питать высокотехнологичные фабрики Баварии, а гениальные инженеры Берлина станут возводить монументальные мосты над Амуром. Наш Союз будет обладать самыми низкими в мире, практически символическими ценами на электроэнергию, нефть, природный газ, металлы и редкие минералы. Колоссальная экономическая эффективность от строгого планирования, дешёвых ресурсов и синергии миллиарда свободных граждан позволит нам творить подлинные чудеса. Мы сократим расходы на армию до абсолютного минимума. Рабочая неделя будет составлять всего пятнадцать часов, а заслуженная пенсия будет наступать в сорок лет. Более того, каждый молодой человек в возрасте восемнадцати лет вместе с паспортом гражданина будет получать от государства в полную собственность и абсолютно бесплатно благоустроенную квартиру, загородную дачу и личный автомобиль. Не в кабальный, пожизненный кредит, господа, а в дар — безвозмездно! Разумеется, это будет подкреплено бесплатной медициной, высшим образованием и даже бесплатным общественным транспортом. Вы спросите меня, не пытаюсь ли я нарисовать вам банальный рай на земле? О нет, я далёк от религиозного мистицизма. Это всего лишь трезвая, разумная и математически выверенная организация человеческого общежития. Евразийский Союз станет подлинной симфонией великих народов, где каждый национальный голос будет звучать в безупречной гармонии с остальными.

На экране один за другим стали сменяться сияющие образы: счастливые молодые семьи в просторных, залитых солнцем квартирах, весёлый смех детей, лаборатории процветающих стартапов, футуристические мосты, скоростные магистрали и заводы, работающие с изяществом швейцарских часов.

Канцлер фон Берг удивлённо вскинул брови и издал короткий, нервный смешок.

— Иван Васильевич, — покачал он головой, — у нас сегодня что, вечер изысканных сказок братьев Гримм? Пятнадцатичасовая рабочая неделя, бесплатные автомобили восемнадцатилетним, пенсия в сорок лет… Поймите, мой суровый немецкий реализм органически не способен верить в подобные прекраснодушные утопии. Это противоречит всем законам классической политэкономии!

Семипалин ответил ему долгим, уверенным взглядом, выдержав театральную паузу.

— Я ни единой секунды не фантазирую, канцлер, — отчеканил он. — Я оперирую исключительно жёсткими, многократно проверенными экономическими данными. Наш проект — это, если хотите, тоже своего рода План Маршалла, но с одним фундаментальным отличием: в нём нет двойного дна, нет скрытых ловушек, и он ни в малейшей степени не ущемляет ваш национальный суверенитет. Это грандиозный, беспрецедентный инвестиционный пакет, предназначенный для объединённой Германии и для всех тех государств, которые найдут в себе мудрость присоединиться к нашему Союзу. И я абсолютно убеждён, что очень скоро у наших дверей выстроится очередь из желающих. В самых общих чертах этот экономический фундамент выглядит следующим образом.

На экране одна за другой начали появляться строгие строчки тезисов.

— Первое: так называемый «газовый дисконт». Это колоссальная, прямая субсидия вашей тяжёлой промышленности — металлургии, химии, машиностроению — через установление сверхнизких, фиксированных цен на сибирскую нефть и газ. Второе: совместные инфраструктурные мегапроекты. Мы проложим новые, невиданные по мощности газопроводы и нефтепроводы, полностью модернизируем всю транспортную и железнодорожную сеть между нашими странами. Инвестировав в единую газотранспортную систему, мы создадим крупнейшую в мире, неуязвимую сеть магистральных газопроводов с гарантией бесперебойной прокачки на тридцать лет вперёд.

Семипалин увлечённо шагнул к экрану, на котором появилось трёхмерное изображение сложнейшего инженерного комплекса.

— Кроме того, наши учёные в России уже завершают реализацию революционной технологической платформы в атомной энергетике. Мы создаём практически замкнутый ядерный топливный цикл, в котором энергетический потенциал урана будет использоваться на фантастические девяносто пять процентов, в то время как во всём остальном мире этот показатель едва достигает жалких двух процентов. Это абсолютный, недосягаемый триумф в мировой атомной отрасли! Благодаря этому наши страны получат самую дешёвую, практически бесплатную электроэнергию, причём без малейшего ущерба для экологии. Наш континент навсегда забудет о смоге и угольной гари.

Экран послушно демонстрировал белоснежные, футуристические атомные станции, инженеров в безупречных медицинских халатах за пультами управления, светлые, чистые города, по улицам которых бесшумно скользили электромобили, изящные трамваи и скоростные поезда.

— Далее, — продолжал Семипалин, и его голос уносил слушателей вглубь экономических расчётов, — мы закладываем колоссальные образовательные и социальные гранты в размере четырёх триллионов долларов. Они будут распределены через систему субсидий, бесплатного жилья и беспроцентного развития семейного бизнеса. То есть мы готовы единовременно инвестировать в наше общее будущее в десятки раз больше, чем американцы вложили во всю послевоенную Европу. Я прекрасно понимаю ваш скептицизм, господа. Но я обязан признаться: весь последний год я провёл не в президиуме, а в тишине библиотеки, глубоко изучая философию, антропологию, социальную психологию и макроэкономику. Лучшие экономические умы нашей страны провели эти расчёты. Здесь нет никакой магии, никаких мистических чудес — исключительно трезвая, разумная организация ресурсов.

На экране замелькали страницы архивных документов, формулы, графики и сложные многомерные диаграммы, подтверждающие каждое слово оратора.

— Ещё в далёком 1930 году великий экономист Джон Мейнард Кейнс в своей знаменитой статье предсказал, что к концу двадцатого века стремительный технологический прогресс позволит развитым странам безболезненно перейти на пятнадцатичасовую рабочую неделю. И у нас есть все основания утверждать, что Кейнс был абсолютно прав. В нашей стране уже сегодня функционируют экспериментальные заводы-автоматы, где весь цикл производства от начала и до конца выполняют роботы, а вместо тысяч изнурённых рабочих в цеху присутствуют лишь несколько квалифицированных операторов для ленивого наблюдения и контроля. Подумайте, до чего дошёл человеческий прогресс! Современные технологии во всех сферах стремительно высвобождают человека от проклятия рутинного, отупляющего труда. И наконец, объединив континент, мы сможем безболезненно сократить наши военные расходы до минимума, что сбережёт нам сотни триллионов в год. Посудите сами: ну кто в здравом уме решится напасть на единое государство протяжённостью в двенадцать тысяч километров, обладающее ядерным щитом? Даже голодный лев никогда не осмелится напасть на взрослого слона.

Эрих Шталь задумчиво потёр подбородок, его взгляд оставался настороженным.

— Допустим, — медленно произнёс он, — ваши экономические выкладки безупречны. Допустим, цифры сходятся, и роботы действительно заменят рабочих. Но скажите мне, Иван Васильевич, задумывались ли вы о неизбежных психологических и социальных последствиях этой сытой утопии? Если обыватель получит в своё распоряжение бездонное количество свободного времени и колоссальное изобилие материальных благ, он неизбежно погрязнет в самом пошлом гедонизме, в низменных телесных страстях и духовной лени. Извечный труд, суровые общественные запреты и разумные ограничения являются величайшим благом для человечества, ибо только они способны обуздать подсознательное стремление человека к хаосу и саморазрушению. Оставьте человека без надсмотрщика и работы — и он превратится в животное.

Семипалин спокойно выслушал тираду Шталя, и на его губах заиграла лёгкая, утончённая улыбка.

— Разумеется, Эрих, мне прекрасно знаком этот консервативный страх, — мягко ответил он. — Наша коммунистическая партия десятилетиями руководствовалась именно этой логикой, усердно создавая для советских граждан искусственные трудности и ограничения. Мы заставляли людей трудиться на заводах гораздо дольше объективной экономической необходимости; мы сознательно строили тесные, крошечные квартиры; выделяли под дачи строго по шесть соток земли, чтобы человек не превратился в независимого буржуа; и мы умышленно поддерживали в магазинах перманентный дефицит товаров, ограничивая потребление лишь самым необходимым. Но согласитесь, это тупиковый, глубоко порочный путь. Внешние ограничения всегда работают в обе стороны, и в этом их главная трагедия. Если вы тотально ограничиваете человека снаружи, чтобы он не совершил ничего дурного, вы одновременно и навсегда лишаете его возможности совершить что-то подлинно великое и доброе. Нам нужна принципиально иная, тонкая система внутренних сдержек и противовесов. И кроме того, давайте будем честны: в этой затянувшейся Холодной войне победит вовсе не тот, у кого окажется больше танков и ядерных боеголовок, а та сторона, которая сумеет предложить своему народу по-настоящему привлекательную, глубокую жизнь и осязаемый образ светлого будущего не в скучных передовицах газет, а здесь и сейчас, на уровне ежедневного бытия.

Канцлер фон Берг, явно заинтригованный ходом мысли советского лидера, покачал головой:

— Всё это звучит невероятно заманчиво, Иван Васильевич. Но скажите мне, как вы собираетесь соединить в одном государственном пространстве органически несовместимые вещи? Как примирить безудержный капитализм и строгий социализм, искреннюю религию и ваш воинствующий атеизм? Вы — убеждённые коммунисты и безбожники, а я — потомственный капиталист и ревностный католик! Наш союз кажется противоестественным.

Семипалин посмотрел на канцлера со спокойной умудрённостью философа.

— Тот же Джон Мейнард Кейнс, — заметил он, — как-то обронил почти гениальную фразу: «Капитализм — чудесный и исполнительный слуга, но совершенно ужасный и безжалостный хозяин». Социализм, в свою очередь, — благороднейшая цель, но слишком часто невероятно жестокий инструмент. Идея справедливости бесконечно привлекательна для ума; методы её практического воплощения, увы, нередко порождали лишь новые формы подавления. Чистый социализм слишком часто производит равенство в бедности. Чистый капитализм создаёт колоссальное богатство, но одновременно и чудовищное неравенство. Наша задача куда труднее и потому достойнее: соединить лучшее из обеих систем. Построить социализм с человеческим лицом и капитализм с чистой совестью.

Семипалин заговорщически понизил голос, делая шаг ближе к гостям:

— Я открою вам великую государственную тайну, господа. Совсем скоро, четырнадцатого марта, Внеочередной Съезд народных депутатов СССР официально отменит пресловутую шестую статью Конституции, которая провозглашает Коммунистическую партию «руководящей и направляющей силой советского общества». Это будет означать юридическое, окончательное прекращение тотального партийного контроля над государственным аппаратом и полную легализацию подлинной многопартийности. У нас с вами будет абсолютно идентичная, прозрачная политическая система, и в этом аспекте для нашего великого объединения больше не существует никаких препятствий. То же самое я могу с полной ответственностью заявить и в отношении религии: отныне коммунисты-атеисты больше никогда не будут монопольно определять духовную и идеологическую жизнь страны, и всякая дискриминация по религиозному признаку будет караться по всей строгости закона.

Он прошёлся вдоль стола, задумчиво разглядывая оплывающие свечи.

— Однако вопрос о религии гораздо глубже и тоньше, он всегда требует предельной интеллектуальной честности. Мы обязаны чётко разделять индивидуальные, сакральные духовные практики человека и жёсткие, властные религиозные институции. Наивная мысль о том, что религия является сугубо личным выбором гражданина и должна быть наглухо отделена от политики, впервые зародилась лишь в атеистических или глубоко секулярных государствах, где искренне верующие люди оказались в явном меньшинстве. В традиционных же обществах религиозные институты, государственная политика, право и социальное устройство неизбежно сливались в единый, неделимый монолит. Метафорически на это веками указывал наш двуглавый орёл — священный герб Византии и России. Этот сакральный символ Древнего Востока, возникший в Малой Азии более четырёх тысяч лет назад, наглядно демонстрировал миру, что в государстве светская и духовная власть соединены в неразрывной, великой симфонии, а верховный правитель выступает одновременно и главой земного государства, и земным покровителем господствующей Церкви. Так было в Древнем Египте, в Месопотамии, в Греции и, разумеется, в Риме, где каждый император официально носил титул Верховного Жреца — Pontifex Maximus. Константин Великий без тени смущения именовал себя «епископом внешних дел Церкви». Поэтому две головы нашего орла — это вовсе не два независимых, враждующих центра силы, а два аспекта единой, неделимой сакральной власти.