Ужас Горгофа (Оптима Окси Фаргус)

Каэль крепче сжал посох. Руны на нём едва заметно мерцали, словно чувствовали близость чего‑то враждебного. Он не мог объяснить это ощущение, но знал: посох и город были двумя полюсами одной силы — и чем ближе они подходили друг к другу, тем сильнее трещала реальность между ними.

Они двинулись вперёд, стараясь держаться в тени редких скал, но спрятаться от этого места было невозможно. Стоило им подойти к первым сторожевым постам, как воздух наполнился звоном.

Не единым звуком, а сложной, зловещей гармонией: разные колокола били в разных ритмах, сплетаясь в мелодию, от которой кровь стыла в жилах. Сначала звон казался просто неприятным, режущим слух. Но уже через несколько мгновений он начал проникать глубже — под кожу, в кости, в самую суть мыслей.

У одного из воинов отряда подкосились ноги. Он схватился за голову, его лицо исказилось от боли, а глаза расширились, будто он увидел нечто, чего не было в реальности.

— Они… они везде! — закричал он, размахивая клинком перед собой, хотя вокруг никого не было. — Тени с крыльями! Они смотрят!

Борн резко схватил его за плечи и встряхнул.

— Держи себя в руках! Это не видения. Это оружие. Они бьют не по телу — они бьют по разуму!

Каэль почувствовал, как звон впивается в его сознание, царапая края мыслей, заставляя сомневаться в каждом шаге. Ему вдруг показалось, что посох в его руке стал тяжелее, будто превратился в камень, который он не сможет поднять. А в ушах зазвучал шёпот: «Ты не пророк. Ты самозванец. Ты погубишь их всех…»

Он стиснул зубы и сжал посох так, что дерево скрипнуло. В тот же миг руны вспыхнули багровым светом, и шёпот отступил, будто наткнулся на невидимую стену. Посох снова напомнил о себе: внутри него дремала сила, способная противостоять этой звуковой чуме.

Но было уже поздно. Их заметили.

Из‑за зубцов стены показались фигуры в чёрных одеяниях — инквизиторы. Они не спешили. Они знали: жертва никуда не денется. Один из них поднял руку, и звон стал громче, превратившись в настоящую волну, которая сбивала с ног, заставляла видеть то, чего не было, слышать голоса, шепчущие самые страшные тайны сердца.

Перед Каэлем вдруг возникла картина: он увидел себя стоящим посреди леса крестов, а вокруг него лежали тела его товарищей. Их глаза были открыты, но в них не было жизни — только укор. Он отшатнулся, замотал головой, пытаясь стряхнуть видение, но оно держалось цепко, как липкая паутина.

— Не смотри на них! — крикнул Борн, прикрывая отряд. — Смотри только вперёд! Держи мысли в кулаке!

Они пробились к воротам, но те оказались закрыты. Огромные створки из чёрного металла были испещрены рунами, похожими на те, что покрывали посох Каэля, но только эти руны не светились — они поглощали свет, высасывая его из окружающего мира.

И тут из тени арки вышел он — инквизитор.

Высокий, прямой, будто вырезанный из самой тьмы, он двигался с неестественной грацией. Его лицо скрывал капюшон, но когда он откинул его, Каэль увидел глаза — холодные, светлые, почти прозрачные, в которых не было ни капли сострадания.

— Вы пришли с мечом, — произнёс инквизитор, и его голос прозвучал так, будто каждое слово было высечено из льда. — Но здесь побеждает не сталь. Здесь побеждает вера.

Он сделал паузу, и в этой паузе звон колоколов стал тише, будто весь город затаил дыхание, прислушиваясь к его словам.

— Ваша раса — это свора голодных псов, — продолжил инквизитор, глядя прямо на Каэля. — Вы отнимаете хлеб у детей света. Вы называете это борьбой за свободу, но это лишь жажда разрушения. Вы не знаете, что такое истинный порядок.

Каэль шагнул вперёд, не в силах сдержать гнев, который поднимался в нём, горячий и острый, как лезвие.

— Мы знаем, что такое верность, — твёрдо произнёс он. — Мы знаем, что значит защищать свой дом, даже когда весь мир против тебя.

Инквизитор слегка наклонил голову, будто рассматривал редкого зверя.

— Дом? — переспросил он с едва заметной усмешкой. — У вас нет дома. У вас есть только изгнание. Вы — дети железной волчицы, гордые и дикие, но разве гордость согревает в холодную ночь? Разве она кормит ваших детей? Вы цепляетесь за свои легенды, как за соломинки, пока мир движется вперёд.

— Наши легенды — это наша сила! — выкрикнул Каэль, чувствуя, как посох в его руке снова начинает пульсировать теплом. — И мы не позволим никому стереть их!

Инквизитор не ответил сразу. Вместо этого он медленно поднял руку, и один из колоколов на башне ударил — один раз, низко и протяжно. Звук прокатился по площади, как волна, и Каэль почувствовал, как земля под ногами дрогнула.

В тот же миг перед ним вспыхнуло новое видение. На этот раз он увидел не смерть товарищей, а нечто куда более страшное: он увидел самого себя, стоящего на коленях перед инквизитором, а его посох лежал на земле, сломанный, а руны на нём погасли навсегда. Видение было таким ярким, таким реальным, что Каэль на секунду замер, парализованный ужасом.

Но затем он услышал голос — не шёпот змея, не голос страха, а голос Борна:

— Каэль! Смотри на меня! Не на них! На меня!

Он перевёл взгляд на старого воина. Лицо Борна было искажено напряжением, но в его глазах горела решимость.

— Ты — первый, — прошептал Борн. — Ты — пророк. Пусть они говорят что хотят. Пусть бьют своими колоколами. Твоя сила — не в том, чтобы верить им. Она в том, чтобы не верить их лжи.

Эти слова прорвались сквозь звон, сквозь видения, сквозь страх. Каэль снова сжал посох, и на этот раз руны вспыхнули не багровым, а ослепительно белым светом, будто внутри дерева зажглось солнце.

Посох на мгновение снова стал змеем — чёрным, с глазами, горящими, как угли. Змей поднял голову и зашипел, и этот звук, низкий и яростный, перекрыл звон колоколов, заставив их на секунду замолчать.

Тишина повисла над площадью, тяжёлая и звенящая. Даже инквизитор на мгновение замер, будто увидел нечто, что не вписывалось в его планы.

— Так вот оно что, — тихо произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на уважение. — Пророк. Тот, о ком говорится в пророчестве. Посох становится змеем в руках первого.

Он опустил руку, и колокола снова ударили, но на этот раз их звон не смог заглушить голос Каэля:

— Мы не просим у вас милости, — громко и чётко произнёс он, глядя прямо в глаза инквизитору. — Мы не хотим вашего хлеба. Мы хотим только одного: чтобы вы оставили нас в покое. Чтобы вы перестали стирать нашу историю, как пятно с камня.

Инквизитор медленно покачал головой.

— История — это то, что пишут победители, — спокойно ответил он. — А вы, боюсь, уже проиграли.

Он махнул рукой, и из‑за стен начали выходить ряды чистильщиков. Их было много — слишком много, чтобы отряд Каэля мог противостоять им в открытом бою. Они двигались ровным строем, их клинки блестели, а за спинами висели маленькие колокола, готовые снова наполнить воздух убийственной музыкой.

Борн встал рядом с Каэлем, его меч был обнажён, а лицо — спокойным, как перед бурей.

— Готовься, — тихо произнёс он. — Сейчас будет жарко.

Каэль кивнул. Он чувствовал, как сила посоха течёт по его венам, холодная и острая, как лезвие. Он знал: этот бой будет не просто схваткой мечей. Это будет битва за право на собственную историю, за право называться теми, кем они были рождены.

Чистильщики бросились вперёд, и площадь взорвалась звоном, криками и лязгом стали. Видения снова начали накатывать на Каэля, пытаясь сбить его с толку, заставить сомневаться, бояться. Но каждый раз, когда тьма подступала слишком близко, он сжимал посох, и руны вспыхивали, отгоняя иллюзии.

Он отбивал удар за ударом, чувствуя, как усталость накатывает волнами, но не позволяя ей взять верх. Рядом сражался Борн, его меч рассекал воздух с рёвом, похожим на волчий вой. Другие воины отряда прикрывали тылы, но их становилось всё меньше.

В какой‑то момент Каэль оказался лицом к лицу с инквизитором. Тот не вынимал меча — ему не нужно было сражаться самому. Его оружием были слова и звон.

— Посмотри на них, — произнёс он, указывая на павших воинов отряда. — Это цена вашей гордости. Это цена ваших легенд. Разве они стоят такой крови?

Каэль не ответил. Вместо этого он поднял посох, и змей внутри него снова пробудился. На этот раз его шипение было громче, чем звон колоколов. Оно прокатилось по площади, заставляя чистильщиков на мгновение остановиться, будто они услышали голос чего‑то древнего и страшного.

— Наша кровь — это не цена, — тихо, но твёрдо произнёс Каэль. — Это наша клятва. Мы не предадим свою историю. Не сегодня. Ни за что.

Инквизитор на секунду замер, будто впервые увидел в юноше не врага, а человека. Но затем его лицо снова стало маской из льда и стали.

— Тогда пусть ваша клятва станет вашим надгробием, — холодно произнёс он.

Он поднял руку, и колокола ударили в последний раз — низко, протяжно, с такой силой, что земля под ногами задрожала, а воздух стал густым, как смола.

Видения нахлынули на Каэля всей своей мощью. Он снова увидел лес крестов, павших товарищей, сломанный посох. Но на этот раз он не отступил. Он шагнул вперёд, сквозь иллюзии, сквозь страх, сквозь саму смерть.