Эврика

Михаил Северин

Эврика

Как Андрей Михайлович стал писателем

Живёт в нашем городе человек — Андрей Михайлович Комов. По паспорту пенсионер, по ремеслу школьный фотограф, а по внутреннему убеждению — фигура исторического масштаба, до времени не расчехлённая.

Хлеб Андрея Михайловича — выпускные альбомы. Май у него страда: одиннадцатые классы, белые банты, мамы с влажными глазами. Комов ходит вдоль шеренги с лицом Караваджо, которого заставили снимать на паспорт.

— Десятый ряд, не жуём! — командует он. — Девочка с бантом, взгляд в вечность! В веч-ность, я сказал, а не в телефон!

Рассадив выпускников амфитеатром, он отходит, щурится — и страдает. Композиция гениальна, свет ложится, как в Эрмитаже, а ценить некому.

— «Тайная вечеря», — бормочет Андрей Михайлович, — и та пожиже будет.

— Андрей Михалыч, — торопит директриса, — у детей через десять минут физика.

— У Леонардо, — отвечает Комов с достоинством, — физики не было. Потому и Леонардо.

Дети ржут в кулак, директриса вздыхает, а художник внутри Андрея Михайловича тихо плачет. Художнику тесно. Художник ждёт своего часа тридцать восьмой год.

С искусствами Комов накоротке — со всеми сразу. О своём актёрском прошлом говорит сдержанно, как большие мастера: в детском саду на утреннике играл Снежинку — был фурор, овации. С тех пор при любом разговоре о театре он веско вставляет: «Я, как актёр, скажу» — и до сих пор помнит, как держал паузу. Зал замер — а он стоит. Держит.

Тут я обязан предупредить: не подумайте, что Комов — зверь редкий, краснокнижный. Комовых нынче в каждом дворе по экземпляру, а где новостройки — по два. Порода живучая: к искусствам прикосновенны, трудом не запятнаны, славы ждут, как пенсии, — по возрасту положена. Андрей Михайлович среди них даже не худший. Он, скорее, эталон: по нему удобно выставлять остальных.

Фотоаппарат Комов взял в руки ещё в школе — глядя на дворового приятеля Пашку, нынешнего Павла Сергеевича. Пашка снимал — и Комов стал снимать. Пашка после института пошёл в газету — Комов институт тоже окончил, положил диплом в сервант и больше его не тревожил: сперва женился, потом прилёг. Пашка с годами выбился в литераторы, печатается по журналам, стоит на магазинных полках. Комов снимает выпускные альбомы. При встречах он хлопает Павла Сергеевича по плечу и говорит с ностальгической слезой: «Всю жизнь, Паша, я за тобой — след в след». Тот кивает. Спорить с Комовым — занятие пустое: слова входят в него, как гвоздь в воду.

Была, к слову, у Андрея Михайловича и первая проба величия. Лет двадцать назад он открыл для себя плагин к фотошопу: нажимаешь — и снимок делается почти картиной маслом. Комов воспрянул. Месяц штамповал полотна, развесил их в интернете, назвался художником и стал ждать ценителей с кошельками. Не пришёл никто. Зато вышел спор, который Павел Сергеевич запомнил надолго.

— А труд-то твой в чём? — простодушно удивился он тогда.

— Так ты же сам фотошопом пользуешься! — оскорбился Комов в лучших чувствах.

— Пользуюсь, — согласился Павел Сергеевич. — Только я в нём работаю. А ты в нём кнопку жмёшь.

Комов не понял. Он и сейчас этой разницы не понимает, а уж тогда — тем более. Художника не вышло, полотна тихо скончались в интернете, и величие легло обратно в чехол — ждать следующей кнопки.

Следующая проба вышла солиднее. Комов прознал, что средство массовой информации нынче регистрируют на себя, как дачу: бумаг немного, а звучит — как орден. Так на свет явилась «Межгалактическая правда» — сетевое издание со штатом из одного человека, зато с государственным свидетельством. Весь труд составили заявление да кнопка «опубликовать», но визитки Андрей Михайлович заказал немедленно — «Главный редактор Межгалактической правды» — и вручал их с лёгким поклоном, как верительные грамоты. Журналистом он с тех пор числит себя официально, при документе. Читателей у издания не завелось ни одного, ну да разве в читателях счастье, когда есть печать.

Окончательно же расчехлиться величию выпало прошлой осенью.

Зашёл Андрей Михайлович в книжный — зятю на день рождения выбирал что-нибудь недорогое — и аккурат напротив носа — Пашкина книга. Стояла спокойно, никого не трогала. Комов взял её, повертел и почувствовал, как в груди поднимается справедливость.

Почему, собственно, Пашка? Двор — один. Школа — одна. Фотоаппараты были одинаковые, «Смена», по червонцу. А в журналах печатают Пашку, и на полке стоит Пашка, и портрет сзади — Пашкин.

Ночь Комов не спал: ворочался, вздыхал, дважды ходил пить воду. Жена Люся пробормотала из-под одеяла: не сердце ли? «Хуже, — ответил Андрей Михайлович. — Судьба». К утру справедливость отвердела в план — простой и красивый, как всё великое: стать писателем, получить признание и миллион, а трудиться при этом не больше, чем привык, — то есть нисколько. Учиться Комов не любил со школы, работать — с института, зато в себя верил так, как не всякая мать верит в сына.

— Люся, — сказал он за завтраком, — я ухожу в литературу.

— Мусор по дороге вынеси, — сказала Люся. Она за тридцать лет привыкла: муж уже уходил в бизнес, в политику, в целительство и в резьбу по дереву. Из резьбы вернулся быстрее всех — за час, занозив палец.

С планом Комов явился к Павлу Сергеевичу. Сел на кухне, положил на стол кепку и руки и объявил торжественно, как в загсе:

— Дозрел, Паша. Буду писать. Ты мне только азы покажи — остальное, чувствую, во мне уже есть.

— Что — есть? — не понял Павел Сергеевич.

— Всё, — просто ответил Комов и посмотрел на него взглядом человека, внутри которого действительно всё.

Павел Сергеевич, старый добряк, обрадовался: живая душа тянется к слову. Достал блокнот.

— Ты сильно не углубляйся, — предупредил Комов. — Основное я освоил сам: пролистал тут книжку по писательскому делу — в принципе, всё понял.

— Какую книжку?

— Да не помню В интернете попалась. Я по диагонали глянул.

Павел Сергеевич поперхнулся, но списал на энтузиазм. И начал с простого — что такое история, зачем тексту хребет, почему читателя нельзя брать за шиворот и возить лицом по своим соображениям. Говорил час — Комов слушал образцово: кивал в нужных местах, поднимал бровь, а один раз даже что-то записал.

Внутри же у Андрея Михайловича шла своя, куда более важная работа. Он прикидывал, какой костюм брать на вручение премии: серый солиднее, зато синий стройнит. Составлял список, кого из двора не позвать на банкет, — список неблагодарных заведён у Комова с восьмого класса и с тех пор только пополняется. Репетировал, что скажет журналистам про трудное детство. А записал он — Павел Сергеевич покосился и умилился: конспектирует! — «купить лампочку в ванную».

Расстались довольные друг другом. Павел Сергеевич — тем, что посеял разумное. Комов — тем, что отбыл формальность и сделался теперь как бы посвящённым.

А через три дня Андрею Михайловичу открылось чудо.

Сосед по гаражу Толик, человек без художественных претензий, показал ему в телефоне нейросеть: даёшь ей задание — она отвечает хоть романом, хоть поэмой, хоть некрологом.

— Чего, — не поверил Комов, — и про графиню может?

— Хоть про графиню, — сказал Толик, — хоть про космос. Ей всё равно.

В ту минуту Андрей Михайлович ощутил то же, что Архимед в ванне. Вопрос учёбы, и так висевший на нём необременительно, отпал вовсе. Зачем хребет, зачем структура, зачем Пашка с блокнотом — вот же она, кнопка — родная, всю жизнь его ждавшая.

Вечером, дождавшись, пока Люся уснёт, Комов сел к телефону и вложил в искусственный интеллект весь свой творческий замысел — тот уместился в восемнадцать слов: «Напиши роман про любовь графини и красного командира, чтобы была стрельба, погони и все плакали. Подлиннее. И красиво».

К полуночи роман был готов. Исторический, о любви, со стрельбой — Комов задумывал широко, нейросеть исполнила послушно. Назывался «Пепел страсти». Перечитывать своё произведение Андрей Михайлович не стал: а зачем, он и так знал, о чём там, — примерно.

Наутро «Пепел страсти» висел на трёх сетевых площадках, а по двору Комов шёл походкой уже не фотографа — походкой прозаика. Соседке Зинаиде Павловне у подъезда было объявлено: «Ушёл в литературу. Совсем». Зинаида Павловна испугалась и на всякий случай поздравила.

Павлу Сергеевичу ссылка была занесена лично — не за отзывом, разумеется, — за восхищением. Тот открыл, прочёл страницу. Фразы были ровные, гладкие и мёртвые, как вставная челюсть: человеку с литературным вкусом машинный текст виден с третьей строки — режет глаз. И Павел Сергеевич осторожно спросил: Андрей Михалыч, а писал-то кто?

— Я! — Комов даже привстал. — От первого до последнего слова мой промпт! Я — Автор промпта! Значит, и роман мой. Что тут непонятного?

Непонятного тут было всё, но спорить Павел Сергеевич не стал — гвоздь, вода. Отметил только про себя, что у эпохи родился новый творческий метод: раньше писали кровью сердца, теперь — заданием на дом. Прогресс, между прочим, гуманный: кровь целее.

Дальше события пошли безжалостно, как арифметика. Народ повёл себя необъяснимо: читать «Пепел страсти» не стал. Живой человек заглядывал на страницу, хлебал первый абзац и выплёвывал — формулировать он не обязан, нюх имеется, — ставил единицу и уходил не прощаясь. К концу месяца рейтинг лежал на дне, как топор, и даже площадка, казалось, слегка стеснялась такого соседства.

А за ужином Люся спросила — без подвоха, по-семейному:

— Ну как там литература твоя?

И Андрей Михайлович впервые за тридцать лет не нашёлся с ответом. Ночь он снова не спал. Но если вы подумали, что он усомнился, — плохо вы знаете породу: эта мысль в комовскую голову не пролазит, двери узкие. Он искал виноватых и техническое решение — и к утру нашёл и то и другое.

Решение было такое: он сел сочинять себе читателей.

И вот тут придётся снять шляпу, потому что работал человек — как Флобер. У каждой души, рождённой в ту ночь, была биография, характер и стиль. Клавдия Петровна, пятьдесят восемь лет, учительница на пенсии: пишет с сердечками, трогательно путает «-тся» и «-ться» — и оставляет под романом: «Плакала всю ночь. Спасибо вам, добрый писатель». Виктор из Челябинска — мужчина суровый, слов не тратит: «Сильно». Студентка Алиночка сыплет смайликами и клянётся, что забросила ради «Пепла» сериалы. Есть даже скептик Геннадий: сперва сомневался, придирался к графине, «но к третьей главе автор меня убедил». Скептик Геннадий — высший пилотаж, он поставлен в хор для правдоподобия.

С Клавдией Петровной вышла отдельная мука. В первой редакции она получилась слишком грамотной — не верилось. Комов перечитал её отзыв, поморщился, внёс ошибки, расставил сердечки, убрал одно, добавил два — добивался полного жизнеподобия.

Роман свой Андрей Михайлович не перечитал ни разу. Отзыв Клавдии Петровны — трижды.

Тут ведь какая горькая штука выходит. Живую графиню Комов выдумать не может — её за него сочиняет ИИ. А мёртвые души вышли как живые: с судьбами, с грамматикой, с характерами. Работай он над романами с тем тщанием, с каким работает над своими поклонниками, — ей-богу, был бы толк. Но на прозу у него техника, а вдохновение он тратит на аплодисменты.

И вот что я вам скажу, пользуясь случаем: попадётся вам в сети отзыв, где немолодая учительница плачет и благодарит автора, — не спешите умиляться. По моим скромным прикидкам, добрая половина сетевых Клавдий Петровн написана самими авторами. Такое теперь разделение труда: машины пишут книги, писатели сочиняют себе читателей. Каждый творит по способностям.

Оставался пустяк: единицы. Чем-то же надо было их объяснить — не романом же, в самом деле. И хор управился мигом. Юные аккаунты, от роду двух дней, дружно установили: произведение гениально, а топит его зависть. Есть, дескать, тут один — по журналам печатается, на полках стоит, — вот он и мутит воду: конкурента почуял, давит на взлёте. Клавдия Петровна добавила с сердечком: «Не слушайте завистников, добрый писатель». Суровый Виктор подытожил: «Знаем таких».

Дедушка Крылов, помнится, дивился Моське: знать, сильна, коли лает на Слона. Что бы он сказал теперь, когда на слона тявкает свора, слепленная за один вечер? Моська-то хоть лаяла живьём, собственной глоткой, — тем и заслужила басню. Нынешние моськи и этого не умеют.

Так Павел Сергеевич, не приходя в сознание, был зачислен во враги — на должность, которую в комовском хозяйстве присваивают без собеседования. И, заметьте, на единственную там живую: всё остальное сгенерировано.

Засыпал Андрей Михайлович счастливым, и понять его можно. Роман — есть. Читатели — есть, вон какие душевные, Клавдия Петровна плакала. Враг — есть, а враг большому человеку положен по штату: гонимый — это, считай, наполовину знаменитый. Оставались сущие мелочи — миллион и вселенная. Но это, рассудил Комов сквозь дрёму, уже глава следующая.

Спит Андрей Михайлович — а с ним по всей стране его порода: с романом на кнопке, с хором в кармане, с врагом по штату. Тихо. Только клавиши пощёлкивают в ночи: это мёртвые души хвалят своих создателей.

Как Андрей Михайлович зарабатывал миллион

Проснулся Андрей Михайлович наутро после литературного триумфа человеком состоявшимся, но небогатым.

Утро у больших людей начинается с прессы — Андрей Михайлович открывал страницу «Пепла страсти» и читал, что пишет о нём Клавдия Петровна. Писала она хорошо, душевно, угадывая заветное слово в слово, — какой уж сюрприз от собственного сочинения. Но удовольствия это, что характерно, не убавляло.

За месяц славы «Пепел страсти» принёс автору сорок семь копеек роялти. Цифру называю точно — Комов её не прятал, а оглашал. Гонорар есть гонорар.

— Люся, — объявил он за завтраком, отложив телефон с достоинством. — Пошёл гонорар. Сорок семь копеек. Ты понимаешь, что это значит?

— Не очень, — сказала Люся.

— Гонорар получали Пушкин, Толстой и Чехов, — Комов выдержал паузу. — Теперь — я. Это начало. Первые копейки в литературе — самые дорогие, дальше пойдёт.

Люся молча подвинула ему сырники. Тут в кухню влетел внук — он гостил с субботы:

— Дед! Это же я твою книгу купил! Я копилку разбил, там не хватило — бабушка из пенсии добавила!

— Инвестиция, — нашёлся Комов.

— Ешь, — сказала Люся. — Остынет.

Так и выяснилось, откуда взялся первый гонорар. Покупатель живьём случился один, и тот вскладчину с бабушкой. Прочая публика обошлась бесплатно — мёртвые души денег не платят.

А выходило, по его бухгалтерии, криво. Слава — вот она, Клавдия Петровна плачет ежевечерне, а миллионом даже не пахнет. Перекос мироздания, не меньше, — и перекос требовал устранения.

Для начала Комов провёл ревизию активов — по-хозяйски, с загибанием пальцев. Сила — есть, гирю двухпудовую если не поднять, то сдвинуть. Здоровье — есть, шумит с утра в голове, так у всех шумит. Ум — есть, причём не книжный, а свой, природный — какой дороже. Вывод напрашивался сам. С таким капиталом идти работать — себя не уважать. Зарплата — она для людей без способностей. Миллион требовался целиком, сразу, желательно вчера — и не вставая с дивана. Просить — хоть у людей, хоть у Вселенной — Комов при этом не собирался. По его счётам, это ему все были должны, и Вселенная — первая. Полвека, если считать с утренника.

Для дисциплины мечты Андрей Михайлович оформил себе цель — по-редакторски, наглядно. Вывел на листе единицу с шестью нулями — единицу с нажимом, а нолики круглил любовно, как пасхальные яйца. Лист поставил в сервант, прислонив к «Мадонне», — чтобы будущее богатство всегда стояло перед глазами.

— Может, на работу? — предложила Люся. — Охранником берут, сутки через трое.

— Люся, — ответил Комов с достоинством, — орлам не место на жёрдочке.

И остался на диване. Орлом.

Справедливости ради, один раз Андрей Михайлович работать пробовал — давно, ещё при первом зяте. Устроился на склад, отгрузка-приёмка. Продержался одиннадцать дней. Кладовщик, человек без высшего образования, посмел указывать ему, куда ставить коробки. «Коробки, Михалыч, ставят на стеллаж, а не куда муза велит», — сказал кладовщик. «Муза, — ответил Комов, снимая халат, — в вашем стеллаже не помещается». И ушёл, не забрав расчёта. Тогда же он и вывел принцип, которому не изменял уже двадцать лет, — работа унижает того, кто создан для большего.

Путь к миллиону Комов вычитал в интернете — перепродажа. Люди берут вещь дёшево, продают дорого, разница оседает в кармане. Называлось это красиво — «флиппинг», и Комову понравилось — звучало по-заграничному, при должности. Вещей дома было полно, и простаивали они, по его расчётам, как неработающий капитал. Сервант вон ломится — а отдачи ноль.

Люсе он доложил по телефону, что занялся флиппингом. Люся помолчала и спросила, не заразно ли. Начать Комов решил с её же сервиза «Мадонна» — гэдээровского, свадебного, целую жизнь простоявшего за стеклом без всякой экономической пользы. Люся как раз уехала на два дня к сестре — а такие совпадения Комов всю жизнь числил знаками свыше.

Покупательница явилась через час после объявления.

— «Мадонна», ГДР, вложение в вечность, — открыл торги Комов, заготовивший целую речь о немецком качестве.

— Ободок стёрт, у супницы скол, — сказала она, едва глянув. — И таких «Мадонн» у каждой второй в серванте. Половина цены.

— Позвольте! Это же

— Ну, нет так нет, — и повернулась к двери.

Речь о вечности так и не прозвучала. Комов согласился на половину и, гордый скоростью оборота, ещё помог донести коробку до такси.

А через два дня вернулась Люся. Вошла, разулась, открыла сервант — а там, на месте «Мадонны», лежал аккуратный лист с единицей и шестью нулями.

Что было дальше, соседи пересказывают по-разному, но сходятся в главном. Таких слов от тихой Люси не ждал никто, а слышно было до гаражей — я и сам слышал. Сервиз разыскивали через сайт, выкупали обратно с наценкой в тридцать процентов, и хваткая покупательница, отдавая коробку, долго смотрела на Комова — так смотрят на человека, который продал и купил, и оба раза невыгодно. А уходя, она ещё раз оглядела сервант — прикидочно, как оглядывают недоснятый урожай.

Итоговый оборот первого бизнеса составил минус тысячу двести рублей. Плюс неделя ночёвок на том же диване, только переставленном в прихожую. Прихожую Комов переносил стоически — большим людям к гонениям не привыкать.

Второй путь указал Толик из гаража.

— Люди на крипте поднимаются, — сказал Толик без выражения, протирая свечу зажигания, и повернул телефон. По экрану шла зелёная линия — красиво, вверх. — Мне-то без надобности, я человек простой. А ты — с размахом.

Слово «крипта» Комову понравилось с первого звука — отдавало фараонами, гробницами и золотом, глубоко и богато. Дома он навёл справки. В телеграме сыскался канал «Сигналы миллионера» — сто тысяч подписчиков, фотографии часов и заката в Дубае. Таких каналов и мне в телефон сыплется по три на неделе — я их не открываю. Комов открыл. Советовали монету молодую, никому пока не известную и главное — доступную, за пятьсот рублей давали миллион штук. Под сигналами кипел чат: «Адмирал, ты лучший!», «Зашёл по вашей наводке — жена не верит!» Восторги были бодрые, безликие, с одинаковыми восклицательными знаками — и уж кто-кто, а Комов мог бы узнать родной почерк с первой строки. Но не узнал. Чужим восторгам Андрей Михайлович верил безоговорочно. Своих-то он изготавливал лично, а у людей, надо полагать, всё по-настоящему.

Вот это Комов оценил — крупные числа он вообще уважал. Не какие-нибудь ноль целых сколько-то битка, где и хвастаться нечем, а миллион — полновесный, круглый, с шестью нулями. Сумма, правда, смущала несерьёзностью — начинать миллионы с пятисот рублей было как-то не по чину. Утешил Рокфеллер — тот, если верить интернету, начинал вообще с центов. Андрей Михайлович отслюнил от пенсии пятьсот рублей и купил.

Две недели он жил богачом. Заходил в кошелёк по утрам, до умывания, любовался нулями. В магазине подолгу стоял у витрины с коньяком — не покупал, но приценивался уже как свой.

— Кроссовер возьмём белый, — поделился он как-то за обедом. — Солидно. И на первое время достаточно.

— На первое время чего? — спросила Люся.

— Вот именно, — веско сказал Комов и удалился к кошельку, пересчитать нули.

Толику в гараже он объявил, что входить надо было раньше, теперь поздно — поезд ушёл, а он, Комов, в поезде.

На пятнадцатый день зелёная линия дрогнула и пошла вниз — сперва лесенкой, потом отвесно. Комов повернул телефон вертикально. Не помогло. К вечеру монета умерла — тихо, не приходя в цену. Разработчики исчезли, канал «Сигналы миллионера» испарился вместе с сигналами, часами и Дубаем. По всем законам жанра тут полагалось прозрение — но вы уже знаете эту голову. Прозрение в неё не пролазит, двери узкие. Виноватых Комов вычислил в тот же вечер — мировая закулиса криптобирж и ретроградный Меркурий. Про Меркурия написали в соседнем телеграме, и Меркурий подошёл, как родной.

В гараже Толик спросил, как там поезд. «Экспресс», — сухо отозвался Комов. Подробностей Толик уточнять не стал — человек простой, но не дурак.

— Ну как активы? — спросила Люся, не оборачиваясь от плиты.

— Зафиксировался, — веско ответил Комов. Термин он подобрал заранее и остался им доволен — звучало по-биржевому, при делах.

Андрей Михайлович открыл кошелёк, посмотрел на цифру и успокоился. Миллион — вот он, на экране, никуда не делся. Миллион штук. Что штуки эти все вместе не стоят ведра картошки — вопрос десятый. У больших состояний всегда находятся недоброжелатели, вон про любого олигарха почитай. Главное было — слово. И слово свершилось — Комов стал миллионером. По количеству.

Обстриг Андрея Михайловича, замечу в скобках, его же соплеменник — комов, выбившийся в профессионалы. Канал с чужим Дубаем и часами напрокат — та же порода, только освоившая монетизацию. Так у них и устроено. Любителя стрижёт профессионал, а самозванца — самозванец с бюджетом на рекламу.

Тут ведь в чём фокус породы. Ей не нужно иметь — ей довольно называться. Писатель по промпту, актёр по утреннику, миллионер по штукам. Проверено трижды, осечек не даёт.

А раз миллионер — грех не поделиться опытом с народом. Комов завёл телеграм-канал «Путь к миллиону» — советы начинающим, цитаты великих людей вперемешку с собственными, фотографии в халате на фоне серванта. Посты писала, разумеется, нейросеть — Комов ставил подпись: «Ваш проводник к изобилию, А. М. Комов». Первый пост назывался «Как я сделал свой первый миллион» — и, заметьте, ни слова неправды: сделал, своими руками, за пятьсот рублей. Совет номер три рекомендовал окружать себя успешными людьми, и Комов окружал — Клавдией Петровной, Виктором, Алиночкой. Окружение выходило благодарное, восторженное и на всё согласное — где вы ещё такое возьмёте живьём.

А пост «Пять ошибок бедных людей» нейросеть выдала за минуту, и Комов зачитал его Люсе вслух, с дивана, по пунктам.

— «Ошибка пятая. Бедные боятся рисковать», — закончил он. — Ну? Узнаёшь кого-нибудь?

— Узнаю, — сказала Люся. — А шестой ошибки у них нет?

Комов справился у нейросети. Шестой ошибки наука не знала, и пост ушёл в канал со спокойной совестью — ни одной из пяти Комов у себя не обнаружил. Чистый, хоть сейчас в богачи.

Подписчиков набралось семь. Клавдия Петровна с коллективом — впятером, дружно и сразу. Толик — по-соседски, из гаража не глядя. И одна живая пенсионерка из Сызрани — приблудилась по ошибке, искала рецепт лечо, а теперь стесняется отписаться — человек же старался. Один раз она всё-таки спросила в комментариях: «А лечо когда?» — «Лечо, Тамара Ивановна, — ответил проводник к изобилию, — это тоже путь». Тамара Ивановна поставила лайк — вежливая.

Павел Сергеевич, к слову, про канал узнал от самого Комова — тот занёс ссылку лично, как когда-то роман. «Подпишись, — сказал, — тебе полезно: ты в деньгах не понимаешь, сразу видно». Павел Сергеевич полюбопытствовал, сколько миллион стоит нынче в деньгах.

— Не в этом дело! — Комов даже обиделся. — Ты цифру видел? Вот. Цифра — есть, остальное — спекуляции завистников.

Крыть было нечем, и Павел Сергеевич подписался. Восьмым. Из чистой научной любознательности — такое хозяйство нельзя терять из виду.

Внук не подписался. «Дед, — сказал честно, — контент слабый». — «Подрастёшь — поймёшь», — заключил Комов. Инвестиций от внука он с тех пор не принимал.

— Миллионер, — сказала Люся, — мусор вынеси.

Комов вынес. Снисходительно, как меценат.

Год Андрей Михайлович закрывал с чувством глубокого удовлетворения. Миллион — есть, пусть пока и штуками. Канал — есть, аудитория проверенная, своя, восемь душ, из них три живых. Виноватые — есть, полный комплект — ретроградный Меркурий, хваткая покупательница и мировая закулиса криптобирж. Опыт — есть, и он уже упакован в посты. Не хватало, по большому счёту, одной вселенной.