Высота памяти 1

Они отработали пустоту и ушли на запад. Так же ровно, как пришли.

Тишина натекла обратно — с шорохом осыпающейся хвои, с чьим-то кашлем, с далёким, уже привычным за сутки стоном. Я поднял голову. Под соснами, в пятнах света и тени, стояли машины. Целые. Семь.

Лунин сидел рядом на корточках и смотрел на меня.

Он вынул очки, надел. Вытер ветошью руки — в земле, в хвойной трухе, — и не сводил с меня глаз. Потом перевёл взгляд на целые машины.

Он решил.

— Предчувствие, — сказал он наконец. Ровно, тихо, не спрашивая, кладя это слово между нами. — Хорошее у тебя предчувствие, товарищ младший лейтенант. Ты его береги. И помалкивай про него — не всякий тут поймёт, как я.

И полез обратно в развороченный капот — чинить то, что сегодня уцелело.

Глава 4

Ночью я не спал — чертил в голове.С карандашом и бумагой я разложил бы всё по полочкам — стрелки, углы, секторы обстрела. Бумаги было жалко, карандаш стёрся до огрызка, а чертить приходилось на изнанке век, лёжа на спине в темноте и слушая, как рядом ворочаются и стонут во сне уставшие люди. Я чертил тройку — и видел, как она гибнет. Чертил пару — и видел, как она живёт. Оставалось малое: убедить в этом человека, который имел полное право меня не слушать.Уцелевшие семь машин к утру двадцать третьего свели в сводную эскадрилью, добавив к ним то, что перегнали с соседней, тоже погоревшей площадки. Летать было на чём и было кому — не хватало одного: чтобы эти немногие возвращались. А возвращались не все. Их били в первом же заходе, поодиночке, и причина была мне известна — и наперёд, из книг, и по делу, за эти двое суток, — и оба знания впервые сходились в одно, которое можно было сказать вслух, не пряча источник.Дело было в тройке.Наши ходили звеном по трое — клином, как гуси: ведущий и два по бокам. Так было в наставлении, так учили в школе, так летали отцы. В быстром бою клин рассыпался на первой же атаке; крайний отрывался, за его хвостом не успевали следить, и «фридрих», зайдя сверху, снимал его первым.А пара — это двое. Ведущий бьёт, ведомый смотрит назад. Двое, у которых на четыре глаза всё небо: мёртвую зону каждого держит под присмотром товарищ. Знал я это не из наставления — из того, что впишут в наставление ещё не скоро, год, если не два, и большой кровью.Гришина я поймал у КП на рассвете. Он пил из мятой кружки что-то, что называлось чаем, и по красным векам видно было, что он тоже не спал.— Товарищ капитан. Дайте попробовать ходить парой. Двое: я веду, ведомый прикрывает хвост. Не тройкой.Он не поперхнулся, не рявкнул. Поставил кружку. Посмотрел на меня долгим утренним взглядом, в котором усталость мешалась с чем-то ещё.— Наставление знаешь?— Знаю. В наставлении — звено.— В наставлении звено, — повторил он. — А ты мне — пару. С чего вдруг лейтенант первого года лучше наставления знает, как летать?Вот оно. Не «почему пара лучше» — на это я бы ответил с ходу, у меня были доводы. Он спросил не про пару. Он спросил про меня.— Не лучше наставления, — сказал я, глядя мимо, на выкатываемые из-под сосен машины. — Лучше для этого боя. Тройка держит строй. А строй нам держать не с кем и незачем — нас мало, и мы обороняемся. Двое прикрывают друг другу спину. Трое — не прикрывают никому: ведущему некогда, крайнему некому. Поглядите, товарищ капитан, кого мы теряем. Мы теряем крайних.Гришин молчал. Он был кадровый, он был из тех, кто наставление уважает не за букву, а за то, что оно писано кровью. Но он был и не дурак — у него на глазах гибли те же крайние.— Кого мы теряем, я и без тебя знаю, — сказал он наконец, тяжело. Стукнул костяшкой согнутого пальца по планшету с картой — раз, другой, как ставят точку. — Пары я тебе не разрешу. Это против наставления, и если что — под меня же и подведёшь. Но в бою — Он помедлил. — В бою каждый смотрит за себя и за товарища как умеет. Понял меня?Я понял. Он не разрешил. Он развязал руки, не сказав «да». Не стал спрашивать, откуда я такой, — тихо дал сделать по-своему. Это пугало сильнее, чем если бы меня погнали. Меня не гнали. Меня принимали — с оговоркой, что спросят потом.Ведомого мне дали тут же. Он подошёл сам — тонкий, вихрастый, лет двадцати, с облупленным на солнце носом, и, не дойдя пары шагов, засвистел что-то бодрое и бессмысленное, себе под нос, а увидев, что я смотрю, оборвал и представился:— Младший лейтенант Хромов. Пётр. — И, помолчав, добавил, будто извиняясь: — Свищу, когда думаю. Не обращайте внимания, товарищ младший лейтенант.— Соколов. Пойдёшь у меня ведомым. Держись за хвост и смотри назад. Не на меня — назад. Твоё дело — не дать зайти мне в спину. Моё — не дать тебе. Понял?Он кивнул, серьёзно, как кивают, когда ещё не понимают, во что подписались. Я смотрел на его облупленный нос и думал не о паре и не о тройке: теперь за моей спиной был живой Петька Хромов, двадцати лет, свистящий, когда думает. И отвечать за него предстояло мне.— Повтори, — сказал я.— Держусь за хвост. Смотрю назад.— Чей хвост?Он замялся.— Ваш.— Неправильно. Свой сектор. Если будешь смотреть на меня, немца увидишь вместе с трассами. Дистанцию держи такую, чтобы успеть довернуть, но не потерять. Я пошёл за целью — ты не идёшь в прицел вместе со мной. Ты смотришь, кто идёт за мной.Хромов перестал свистеть. Нашёл у ног три щепки, положил две рядом, третью сверху и сбоку.— Немец отсюда. Вы за ним. Я остаюсь шире и кричу.— А если я не услышу?— Дам очередь мимо вас. Увидите.— Мимо меня не давай. Крикни второй раз.Он улыбнулся впервые — быстро, одним углом рта. Потом снова посмотрел на щепки и переложил свою чуть дальше. Учился он не спором, а руками. Это мне подходило.* * *Подняли нас в полдень — прикрыть переправу, через которую на восток тянулись отходящие.Ракета взвилась над КП — зелёная, шипящая, торопливая. Побежали. Я — к своей машине, Хромов — к своей, рядом, всё ещё насвистывая что-то на бегу. Механик уже провернул винт; мотор схватил, выплюнул сизый дым. Я перевалился в кабину, затянул ремни, дал газ. Хвост повело. Восьмёрка пошла по полю вразнобой, торопливо, поднимая пыль, — так теперь делалось всё: без строя, без спокойствия, впопыхах, потому что война не ждала, пока мы построимся красиво. Оторвались. Убрали шасси. Собрались в воздухе на ходу: два звена сомкнулись клином, а мы с Хромовым пристроились с краю, парой. Никто нам этого не приказывал. Никто и не запретил.Взлетели восьмёркой. Внизу проплыла разбитая дорога, забитая повозками, машинами, людьми; переправа — узкий деревянный горб через речку, и на нём, и перед ним — сплошная неподвижная масса, лучшая на свете мишень.Мы легли в круг над переправой — так, чтобы видеть всё и успеть ко всему. Внизу ползли на восток: повозки, серые согнутые спины, коровы, детские головы в кузовах, брошенный на обочине скарб. Ползли медленно, безнадёжно медленно — мост был один и узкий, а желающих на него тысячи. Кто-то снизу махал нам рукой; не понять было — звал или гнал. Мы кружили и ждали. Ждать пришлось недолго.Их я увидел раньше, чем ведущий подал команду. Точки с юго-запада, выше нас, идущие со стороны солнца — оттуда, откуда и положено заходить тому, кто умеет. «Фридрихи». Четыре. Они не спешили. Они никогда не спешили — за ними была высота, скорость и право первого удара, и они это знали.— Хромов. Держись. Идут сверху. Как скажу — расходимся: я вниз-влево, ты за мной, но шире. Не отрывайся и не жмись. Понял?— Понял, — пришло в наушниках, тонко, сквозь треск. И, кажется, он опять свистнул.Первый «фридрих» упал на звено.Клин рассыпался — ровно так, как должен был, как я и боялся, что рассыплется. Ведущий рванул вверх, боковые — врозь, и крайний, третий, остался один в пустом небе, и немец взял его сразу, первой же очередью, спокойно и насмерть. Машина вспыхнула, свалилась на крыло и пошла вниз, разматывая чёрную нитку. Тройка отдала своего крайнего. Опять.— Вниз-влево! Пошли!Я свалил машину в вираж. Хромов — за мной, шире, как сказано. И тут же, сверху, косо, пришёл второй — на меня.Я его прозевал. Хромов — нет.— Сзади сверху! Уходи!Я бросил машину вправо, вслепую, на одном чужом крике. Мимо — немец проскочил, не достав. А Хромов, вместо того чтобы отвалить, довернул и дал ему вслед короткую, злую очередь — не попал, но заставил отвернуть.Вот что дала пара. В тройке сейчас я был бы тем крайним, тем третьим, один в пустом небе, и меня бы уже сняли. А у меня за спиной был Хромов, и его крик, и его очередь, и я был жив.Мы завертелись вдвоём. Хромов держался за мой хвост, я краем глаза — за его; он кричал, я бросал машину, я кричал — он бросал. Дважды я вывел его из-под очереди. Дважды он вывел меня. Сбить мы никого не сбили — куда нам, на тупоносых, против их скорости и высоты, — но лёгкой добычи, какой они нас уже числили, мы им не отдали. И это была своя, маленькая, злая победа.На третьем заходе Хромов ошибся. Немец показал ему брюхо, будто промахнулся и провалился ниже, — приманил. Петька потянулся следом. Дистанция между нами сразу выросла; его машина полезла в мой сектор, а хвост остался пустым.— Не клюй! Ко мне!Он не услышал или не поверил. Дал очередь по уходящему и выдал себя вспышками. Второй «фридрих» уже падал ему на спину из солнца.Теперь кричал я. Хромов бросил машину только со второго оклика, поздно. Я довернул навстречу немцу, хотя прицела не было, и дал короткую поперёк его хода. Трассы легли далеко, но пройти сквозь них он не захотел: отвернул, потерял секунду. Этой секунды Петьке хватило вернуться ко мне.— Ведомый, ты куда полез?В наушниках было только его дыхание.— Увидел цель.— Твоей целью был мой хвост.— Понял.Свистеть он перестал. Пара не делала нас умнее и не спасала сама. Она только давала второму человеку возможность исправить первую глупость, пока та не стала последней.Вокруг нас разваливался общий бой. Звенья, разорванные первой же атакой, дрались вразброд, поодиночке, и «фридрихи» снимали их по одному — методично, без спешки, как обмолачивают снопы. Мы с Хромовым держались низко, у самой воды, над переправой, куда сверху заходить было тесно и опасно, и оттуда огрызались. Один раз я поймал пикирующего под ракурсом, дал короткую — и он, дёрнувшись, отвалил, потянув из-под капота серую нитку дыма. Не сбил. Но от моста отвадил, и в тот заход по мосту не легло. Хромов ещё дважды кричал мне «сзади», и дважды я валился в сторону на его голос, не глядя, — и оба раза меня не достали. Мы работали как одна машина о двух головах: он — мои глаза сзади, я — его руки впереди.Предыдущий пройти успел. Его очередь вспорола настил вдоль, перевернула повозку у перил; лошадь повисла в оглоблях, люди бросились к берегу и в воду. Мост не рухнул, но на нём всё встало. Мы защищали не доски — минуты, за которые кто-то успеет перейти. И эти минуты отвоёвывали по одному заходу.Каждый сорванный заход освобождал мост ещё на минуту.Сверху это было видно без счёта. После первого сорванного захода к восточному берегу протиснулась санитарная машина. После второго двое солдат столкнули с настила перевёрнутую повозку; лошадь пришлось перерезать из оглобель, она упала в воду, зато проход открылся. После третьего на мост втянулся грузовик с людьми в кузове. Кто-то стоял на подножке и махал колонне, не нам. Они не знали, сколько раз над ними менялись местами ведущий и ведомый. Им нужен был свободный настил ещё на полминуты.Потом немец прорвался. Пули прошли вдоль перил, люди легли прямо между колёсами. Грузовик не остановился: водитель пригнулся за рулём и вытянул машину с моста, увозя тех, кто не успел выпрыгнуть. Победа и поражение укладывались рядом, на одной доске. Мы не закрыли небо. Мы сделали в нём несколько коротких щелей.Их было четверо, и один из них был другой.Дошло до меня не сразу — по почерку. Трое ходили в атаку по школе: сверху, очередь, вверх, и снова. А четвёртый не лез в общую свалку. Висел выше, чуть в стороне, и смотрел. Ждал. Выбирал. Когда я, вертясь с Хромовым, на секунду поймал его глазами — тонкий силуэт «фридриха» на фоне белого облака, — понял: наблюдает за нашей парой. За двумя русскими, которые почему-то дерутся не по своей книге.Он свалился на нас, когда мы этого не ждали. Не сверху — сбоку, из солнца, расчётливо, как заходит тот, кто уже понял, куда мы денемся. Я успел бросить машину только потому, что Хромов снова крикнул. Немец прошёл между нами — так близко, что я увидел жёлтый кок винта, цифры на борту и голову лётчика в кабине, повёрнутую к нам. Стрелять он не стал: мы разошлись, и при таком ракурсе очередь ушла бы мимо. Но голову он повернул. Увидел.Я рванул за ним. Догнать было нечем — и всё равно дал газ: руки сработали быстрее головы. Мой ишак не догнал — «фридрих» отдал ручку от себя, провалился, разменял высоту на скорость, которой у меня не было, и на этой скорости взмыл обратно вверх — легко, с запасом, будто и не падал. Между нами была не смелость и не умение. Между нами были лишние полторы сотни километров в час и запас высоты, которые давал ему мотор и отнимал у меня мой. Техника. Голая техника. Он мог уйти от меня, когда хотел, — и оба мы это знали.На выходе «фридрих» качнулся с крыла на крыло — то ли выправлялся после резкого прохода, то ли показал Хромову, что заметил его. Потом увёл четвёрку на юго-запад, к солнцу. Переправа осталась цела; на мосту дымили две повозки, а люди снова толкались к ней с обоих берегов.Частичный успех.* * *Хауптман Курт Ланге сел последним.Механик ждал у места стоянки, показывал на пробоину в нижней части капота. Ланге выслушал, провёл пальцем по краю отверстия, посмотрел на масло на перчатке. Сказал, что вернётся через час. Механик ответил, что через два. Они не спорили: каждый назвал свой срок, работу рассудит железо.Ланге отошёл к тени под крылом штабной машины и достал узкий блокнот. Сбитых он сюда не заносил. Здесь оставлял то, что могло пригодиться в следующем бою.Нарисовал два коротких силуэта И-16. Не рядом — один чуть позади и шире. Стрелкой отметил, как ведомый сорвал первую атаку. Второй стрелкой — как ведущий вернул ведомого из погони. Над рисунком поставил дату.Русские обычно дрались тройками. Эти двое — нет.Имени ведущего он не знал. На фюзеляже не было ничего, что стоило записывать; лицо в кабине мелькнуло на один поворот головы. Ланге записал только то, что не меняется от имени: ведущий смотрит вперёд, ведомый — назад; после ошибки сходятся снова; держатся низко над водой, где его скорость труднее обратить в новый заход.Внизу страницы оставил пустое место. Наблюдение без продолжения годилось не больше одного боя.Закрыл блокнот. Когда проходил мимо механика, тот показал два пальца: всё-таки два часа. Ланге снял перчатки и пошёл ждать.* * *Сели все, кроме того крайнего.Я вылез из кабины и какое-то время просто стоял, держась за горячий, подрагивающий остывающим мотором борт, пока отпускали сведённые руки и в уши возвращался отобранный мотором слух. Смотрел, как заходят и садятся остальные, и пересчитывал их про себя — только теперь под счёт шли не машины, а люди, и одного в этом счёте не хватало: того крайнего из первого звена, чьё имя я не успел спросить и уже не спрошу.На земле было тихо той особой тишиной, что бывает, когда вернулись не все, а те, кто вернулся, ещё не решили, победа это или беда. Хромов вылез из кабины на негнущихся ногах, белый, мокрый, и не свистел. Он подошёл ко мне, открыл рот, чтобы что-то сказать, — и не сказал, только мотнул головой. Я хлопнул его по плечу. Слов у меня для него тоже не было. Мы оба знали, что живы друг из-за друга, и это было больше любых слов.Гришин ждал у стоянки. Он всё видел с земли — и рассыпавшийся клин, и падающего крайнего, и то, как мы с Хромовым вертелись вдвоём и как отвернули того, кто заходил мне в спину.— Крайнего потеряли, — сказал он. Не мне — в землю, себе. — Опять крайнего. — Потом поднял на меня глаза. — А вы двое — целы.Он не сказал «молодцы». Не сказал «вы нарушили строй». Взвешивал — считал не про бой, про то, что бой показал: что двое, которых он не разрешал, вернулись, а тройка по наставлению отдала человека.— Откуда знаешь, — сказал он тихо, уже не спрашивая, а как бы себе под нос, — что так — лучше?— Оттуда же, откуда вы, товарищ капитан, — сказал я. — Из того, кого мы хороним.Он посмотрел на меня ещё, долго. И ничего не решил вслух — но я знал, что решил. Такие, как он, меняют мнение не словами, а тем, что в следующий раз не мешают.А тот, четвёртый, не шёл у меня из головы.Что он делает, когда сядет, мне было не видать. Но породу его я угадывал. Такие ведут счёт и разбирают чужой почерк. Если он запомнил хоть силуэты, в следующем бою увидит не двух «ишаков» вообще, а пару, которая закрывает друг другу хвосты. В следующий раз он узнает нашу пару раньше.Я про него не знал пока ничего. А он уже знал наш приём. Этого хватало.

Глава 5

Приказ отходить пришёл с опозданием на сутки — как приходило теперь всё.

Немец обошёл нас с юга. «Вересовка» за трое суток из тылового лагеря стала передним краем, а к утру двадцать пятого — местом, откуда надо было уносить ноги, пока их есть на чём уносить. Связи с полком не было вторые сутки. Приказы приносили пешие вестовые — устаревшие ещё в дороге. Командиры решали сами. На свой страх. На свою голову.

К рассвету площадка встала на дыбы. Грузили полуторки: инструмент, боезапас, раненых. Что не влезало — бросали. Кто-то тащил на себе снятое крыло. Кто-то катил бочку. Кто-то бегал с бумагами, ища начальство, которого на месте уже не было. Дважды подали ложную тревогу — и дважды все попадали наземь, под колёса, а после встали и грузили дальше. Никто не спал вторые сутки. Двигались как во сне — быстро и бестолково.

Возле мастерской сцепились Лунин и старшина из обоза. Старшина хотел снять с последней полуторки ящики с инструментом и посадить вместо них людей. Лунин вцепился в борт обеими руками и не пускал.

— Людей довезёшь, — сказал он. — А чинить на новом месте чем? Зубами?

— Тут раненые.

— А у меня шесть машин. Завтра от них без этих ящиков ни одной не будет.

Оба были правы, оттого спорили зло. Я увидел у навеса пустую подводу, нашёл возницу, помог перетащить на неё двоих лежачих. Один всё просил не класть ему на ноги шинель: ног, как я понял потом, у него уже не было. На полуторке остались инструменты. На подводу легли ещё трое. Никакого хорошего решения не получилось — только такое, после которого могли ехать и люди, и железо.

Я помогал грузить, таскал ящики с боезапасом, обдирая руки, и всё косился на запад, откуда должно было прийти, — и оно не приходило, и от этого делалось только хуже: ждать удара тяжелее, чем принять. Немец не спешил. Ему спешить было незачем: дорога одна, забита, деться нам некуда, можно прийти и позже, наверняка. Так он и работал всю ту войну в сорок первом — не спеша, наверняка, по учебнику, который писал сам.

Уносили что могли. Исправные машины — их осталось всего ничего — готовили к перелёту под Слуцк. Стоит ли ещё та площадка, не знал никто.

Неисправные жгли.

Обливали бензином и жгли — сами, своими руками, чтоб не достались. Это было хуже всего. Механики, что трое суток эти машины латали, стояли и смотрели, как они горят. Лица у них были такие, будто жгли не железо.

У крайней машины возился пожилой моторист. Совал под капот ветошь. Лил из ведра. Руки дрожали. Он всё оттягивал спичку — будто ждал, что придёт другой приказ. Не пришёл. Он чиркнул, отвернувшись, и пошёл прочь, не оглядываясь. По согнутой спине было видно: часть его осталась там, в огне.

Я догнал его у дороги. На плече у моториста висела свёрнутая брезентовая сумка, из неё торчали рукояти ключей.

— На машину садитесь.

— Там нет места.

— Найдётся.

Он посмотрел через меня на горящий истребитель.

— Три года её знал, — сказал он. — На слух знал, где что просится. А другую дадут — опять знакомься.

Я не нашёл ответа. Отобрал у него сумку и донёс до полуторки. Моторист полез следом, тяжело, с колена. В кузове потеснились молча. Для человека место всё-таки нашлось; для его машины — нет.

К полудню жечь кончили. Стоянка чадила чёрным. Уходить надо было немедля: по дороге на восток уже тянулись беженцы, а за ними, по слухам, шли танки, и слухам в эти дни верили больше, чем приказам.

Раненых грузили последними — тех, кого можно было везти. Кого нельзя — оставляли под навесом, с фельдшером и запиской. Фельдшер был молодой, с трясущимися губами, и глаз не поднимал ни на кого: остаться под навесом на аэродроме, к которому идёт немец, значило одно, и это одно тут знали все. Я прошёл мимо не глядя. Все проходили не глядя. На войне быстро выучиваешься не смотреть туда, куда нельзя смотреть, если хочешь идти дальше. Полуторки уходили одна за другой, буксуя в колеях, облепленные людьми, и колонна на дороге всё росла, вбирая новых — из деревень, с хуторов, отовсюду, куда уже дотянулась война.

Взлетать выпало шестерым. Три исправных, три поднятых кое-как. Остальные — колонной, по земле, на восток. Колонна растянулась по разбитой дороге на версту: полуторки, повозки, раненые на телегах, приставшие по пути бабы с узлами и детьми. Их-то и надо было прикрыть с воздуха. Их — и небо над ними, в котором нас было шестеро.

— Соколов, Хромов — пара. Прикрываете колонну до Слуцка. — Гришин не отрывался от карты, водил по ней пальцем, будто карта ещё что-то значила. — С вами Кравцов. Молодой. Держите его между собой.

Он обвёл карандашом голову колонны и продолжил:

— Я с остальной тройкой беру голову. На дороге растянемся — не ищите нас, держите хвост. Садимся где дотянем, о месте дадим знать по земле.

Кравцов подошёл. Совсем мальчишка — моложе Хромова, с торчащими ушами, с той отчаянной весёлостью в глазах, какая бывает у тех, кто ещё не поверил, что убить могут именно их. Он был из-под Полтавы. Сказал это зачем-то, будто это что-то меняло. И что сестра выходит замуж в августе, а он обещал быть.

— На чём держишься? — спросил я.

Весёлость у него на миг пропала. Вопрос оказался не тем, к которому он готовился.

— В смысле, товарищ младший лейтенант?

— В строю. Глазами куда смотришь?

— На ведущего.

— Неправильно. На ведущего, на Хромова и наверх. Если потеряешь одного — ищешь второго, не дорогу. К дороге полезешь один, тебя там и снимут.

Он быстро кивнул. Слишком быстро.

Хромов стоял рядом, застёгивал перчатку зубами. Выплюнул ремешок и сказал:

— Я справа буду. Уши у тебя большие, меня услышишь.

Кравцов рассмеялся — благодарно, хотя шутка была так себе. Потом нагнулся, подобрал с земли оброненную кем-то почтовую карточку, стряхнул грязь и сунул под ремень планшета.

— Сестре писать будешь? — спросил Хромов.

— Как сяду. Она в августе замуж идёт. Я обещал быть.

Он сообщил это уже спокойнее, как точку назначения после Слуцка. Хромов перестал улыбаться. Я повторил порядок ещё раз, заставил Кравцова показать руками, где он должен висеть после лобового захода. Тот показал верно.

— Не геройствуй, — сказал я. — Твоя работа — вернуться.

— Понял.

Он действительно понял. На земле.

Мы вырулили по изрытому полю, обходя воронки, поднялись над чадящей стоянкой — и я в последний раз оглянулся на «Вересовку», на палатки, на чёрные остовы, на дым. Моторист стоял у полуторки, зажав сумку с ключами между сапог. Когда под нами прошла крайняя чёрная воронка, он снял пилотку. Больше я его не видел.

* * *

Колонну достали ещё на полпути.

Не худые — двухмоторные. Тяжёлые. Шли бомбить дорогу. Сверху, для порядка, пара худых.

Мы были ниже. В стороне. Я успел прикинуть: развернуться, ударить в лоб, пока не легли на боевой, — сорвать заход.

— Кравцов, за Хромовым! Бьём передних!

Пошли в лоб.

Сошлись быстро. Расстояние съедалось на глазах — их скорость плюс наша, лоб в лоб, кто первый не выдержит. Выдерживать я не собирался.

Бомбовоз рос в прицеле. Медленно. Тупо. Огромно. Я дал очередь — рано, мимо. Ещё — ближе. Осколки брызнули с крыла, с мотора. Стрелок огрызнулся, трасса прошла над самым козырьком, я вжал голову. Мы разошлись под ним — вверх, врозь, впритирку.

Передний шарахнулся. Вильнул. Сбросил куда попало — в поле, мимо дороги. Столбы земли встали в стороне от колонны.

Второй довернул за первым. Ссыпал бомбы раньше срока, лишь бы сбросить, — тоже в поле. Колонна жила. Пока жила.

В наушниках заорал Хромов — что-то про верх, про солнце; слов я не разобрал, разобрал тревогу. Крутанул головой. Небо над нами было пустое, белое, слепящее, и в этой белизне, высоко, стояли две точки. Ждали своей минуты.

А сверху уже падали худые.

Двое. Один — на меня. Другой — вниз. На Кравцова.

Кравцов отстал. Не удержался за Хромовым, как я велел. Качнулся к колонне, к людям — будто хотел прикрыть их собой.

— Третий, в строй! — крикнул я. — К Хромову!

Его машина дрогнула, начала доворачивать. Значит, услышал. Но внизу бомбовоз снова разворачивался к дороге, и Кравцов посмотрел туда. Я не видел его лица — только движение самолёта: полкрыла обратно к колонне. Одно лишнее решение между двумя правильными приказами.

Я увидел обе картинки разом. Худой, заходящий мне в хвост. Худой, падающий на мальчишку.