Системный оружейник. 1941

Я коснулся лафета.

Красные метки рассыпались по механизму.

45-ММ ПРОТИВОТАНКОВАЯ ПУШКА ОБР. 1937 Г.

СОСТОЯНИЕ: ОГРАНИЧЕННО БОЕСПОСОБНА.

КРИТИЧЕСКИЕ НЕИСПРАВНОСТИ: ДЕФОРМАЦИЯ ХОДОВОЙ ЧАСТИ; НАРУШЕНИЕ РАБОТЫ ЭКСТРАКТОРА; ПОВРЕЖДЕНИЕ ПОДЪЁМНОГО МЕХАНИЗМА.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПОЛНОЙ БОЕСПОСОБНОСТИ В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ: НЕДОСТУПНО.

ВОЗМОЖНО ВРЕМЕННОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ ОГНЕВОЙ ФУНКЦИИ.

РАСЧЁТНОЕ ВРЕМЯ: 00:18:00.

Восемнадцать минут. Немецкие моторы за лесом звучали уже отчётливо.

— Стрелять будет, — сказал я. — Возить — нет.

— Тогда цепляем и тащим, — упрямо произнёс Матвеев.

Крошин вытер руки о штаны.

— Тогда никуда не тащим. Рессора не спросит, что Родине нужнее.

Матвеев шагнул к нему, но в кузове кто-то застонал. Сержант остановился.

Ракитин посмотрел на меня.

Я знал, чего он хочет. Чтобы оружейный мастер сказал: пушка важнее. Тогда решение станет техническим, почти безличным. Железо не виновато, приказ не виноват, лейтенант тоже.

Перед глазами висело задание.

«ПЕРВАЯ ДЕСЯТКА». ПРОГРЕСС: 2/10.

Верни оружие в строй. Добейся боевого применения. Получи награду.

В кузове полуторки хрипло дышал Аркадьич. Санитарка уже уложила его рядом с незнакомым бойцом, у которого из-под бинта на животе проступало большое тёмное пятно. Чернов сидел у борта и делал вид, что сам забрался туда только отдохнуть.

Сорокапятка была оружием. Хорошим, нужным, дефицитным.

Люди запчастями не числились.

— Раненых через мост, — сказал я. — Пушку оставляем здесь.

Матвеев побледнел под засохшей кровью.

— Товарищ лейтенант…

— Я спросил Грачёва, можно ли её починить, — медленно сказал Ракитин. — Он ответил.

— Он ответил не на то.

— На то, — вмешался Федот.

Оружейник стоял возле сорокапятки и проводил ладонью по щиту. В голосе у него не было радости.

— Пушка без расчёта сама дальше не пойдёт. А люди, глядишь, ещё пойдут.

Матвеев опустил глаза.

Ракитин расправил плечи.

— Раненых и патроны — в машину. Винтовки оставить по одной на способного стрелять. Лишнее выгрузить. Повозку разобрать, доски на мост. Крошин заканчивает мотор. Грачёв с Соломиным готовят пушку к одному бою. Остальные переносят людей. Через десять минут начинаем переправу.

— Ты сказал, пушке нужно восемнадцать, — тихо напомнил Федот.

Я развернул свёрток с инструментом.

— Значит, начальство уже сократило срок.

— Вот теперь узнаю Красную армию.

* * *

Полуторка завелась на девятой минуте.

Крошин вылез из-под капота и захлопнул его обеими руками. Мотор трясся, кашлял, но работал.

— Доедет, — объявил шофёр. — Если никто не будет дышать слишком тяжело.

— Раненым передай, — сказал я.

— Сам передавай. Ты у нас мастер плохих новостей.

Мы с Федотом лежали под казённой частью пушки. Круглов подавал инструмент и старался не дышать вообще. Лишние детали из его пилотки постепенно возвращались на места. Две оказались не от пушки — одна шайба и короткий винт.

— Откуда это? — спросил Федот.

Круглов покраснел.

— На земле рядом лежало.

— Хорошее правило, Коля. Всё, что лежит возле орудия, обязательно от орудия. Лошадиный навоз тоже собирай, пригодится.

Парень прикусил губу. Я забрал у него пилотку.

— Не слушай. Собирай всё. Выбрасывать будем после проверки.

Федот покосился на меня.

— Распустишь ученика.

— Сначала надо, чтобы он дожил до экзамена.

Круглов посмотрел на нас обоих и вдруг улыбнулся. Ненадолго.

Система показывала повреждённые места, но руки за нас не работали. Погнутый элемент подъёмного механизма удалось вывести из зацепления; наводить по высоте теперь приходилось грубо, всем стволом. С экстрактором было хуже. После выстрела расчёту предстояло вручную освободить казённик, если останется время на второй.

Времени не обещали.

— Один выстрел точно, — сказал Федот.

— Нам нужен один точный.

Круглов выглянул из-за щита.

— По чему?

Из леса на западной дороге донёсся треск мотоциклетного двигателя.

— Скоро покажут.

Ракитин распределял людей. Двоих отправил на восточный берег наблюдать за дорогой. Белкина посадил у въезда на мост с винтовкой. Матвеев, несмотря на рану, помогал грузить. Из кузова выгружали ящики со стрелковыми патронами — не все, только те, без которых машина становилась легче. Каждый ящик двое бойцов относили к каменной опоре у западного въезда и укладывали за придорожной канавой.

Пять исправных винтовок из кузова разобрали между теми, кто ещё мог держать оружие. Две, с разбитыми ложами, остались рядом с ящиками. Повозку столкнули на обочину. Её досками укрепили продавленные места настила.

Я видел всё это краем глаза и считал.

Пушка — одна. Два повреждённых пулемёта. Две винтовки. Ящики с патронами. Всё казённое, всё нужное, всё останется на западном берегу, если мы уйдём.

В моей прежней жизни за потерю имущества собирали комиссию. Комиссия изучала бумаги, находила крайнего и объясняла ему, что каждая гайка имеет цену. В сорок первом цена тоже была. Только у ящика патронов она измерялась не рублями, а тем, сколько человек потом окажутся без патронов.

У раненого в кузове цена измерялась дыханием.

Он дышал всё реже.

— Готово, — сказал Федот.

Я закрыл казённик.

СОСТОЯНИЕ: ОГРАНИЧЕННО БОЕСПОСОБНА.

ОГНЕВАЯ ФУНКЦИЯ: ВОССТАНОВЛЕНА.

РАСЧЁТНЫЙ РЕСУРС ДО КРИТИЧЕСКОЙ ЗАДЕРЖКИ: 1–3 ВЫСТРЕЛА.

ЗАЧЁТ ЗАДАНИЯ: ОЖИДАЕТСЯ ПОДТВЕРЖДЁННОЕ БОЕВОЕ ПРИМЕНЕНИЕ.

Система не спрашивала, собираюсь ли я сохранить пушку. Ей требовался выстрел.

— Круглов, за наводчика сядешь? — спросил я.

Улыбка с его лица исчезла.

— Я заряжающим был.

— Значит, видел, как работают.

— Видел.

— Этого мало, но другого нет.

Федот выбрался из-под щита и отряхнул гимнастёрку.

— Я к казённику. Миша, будешь править ствол. Коля целится.

— А вы стреляли из неё? — спросил Круглов.

— Нет, — ответил Федот. — Но очень осуждаю поломки. Может, испугается.

Круглов нервно сглотнул и сел к прицелу.

Ракитин подошёл к нам.

— Машина идёт первой. Потом пешие. Вы отходите последними. Если немцев будет много — не геройствовать.

— Пушку на руках через мост? — спросил я.

— Нет.

Слово далось ему тяжело.

— Задержите и бросайте. Это приказ.

Федот посмотрел на лейтенанта, потом на орудие.

— А мост?

— Если успеем, сделаем непроезжим. Без фокусов. Уложим пушку поперёк настила, подрежем настил у восточного края. Мотоцикл не пройдёт, машину задержит.

— Пушка тяжёлая, — сказал Круглов.

— Поэтому толкать будем все, кто останется.

С западной стороны донёсся одиночный выстрел.

Наблюдатель выскочил из леса, пригибаясь.

— Мотоциклы! Три, товарищ лейтенант! За ними грузовик!

Ракитин посмотрел на мост.

Полуторка ещё стояла перед настилом.

— Начали! — крикнул он.

Крошин запрыгнул в кабину и вдавил педаль. Полуторка вздрогнула, будто её разбудили ударом, выплюнула сизый дым и поползла на мост.

Доски под передними колёсами прогнулись.

— Не стойте! — заорал шофёр в открытое окно. — Она от ваших взглядов тяжелее становится!

Матвеев и санитарка шли по обе стороны кузова, придерживая лежачих. Чернов остался внутри с Аркадьичем. Я увидел его бледное лицо над бортом. Он держал винтовку здоровой рукой.

— Миша! — крикнул Федот.

Я пригнулся за щитом.

Первый мотоцикл вылетел из-за поворота, накренился и едва не ушёл в канаву. В коляске сидел пулемётчик. За ним показался второй, потом третий. Грузовик пока скрывался за деревьями.

Немцы увидели мост и нашу полуторку одновременно.

Пулемёт в коляске дёрнулся.

— Ложись! — крикнул Ракитин.

Очередь прошла над пушечным щитом. За спиной треснула доска, кто-то вскрикнул. Белкин ответил из-за каменной опоры. Выстрелил торопливо, промазал, передёрнул затвор и прижался к земле.

Я разложил сошки ДП на насыпи.

— Круглов, не торопись. Машину пропусти ближе.

— Которую?

— Большую. Мотоциклы я беру.

Он кивнул так резко, что ударился каской о прицел.

Первый немец развернул мотоцикл поперёк дороги. Пулемётчик снова поймал нас в прицел. Я нажал на спуск раньше.

ДП толкнулся в плечо. Пыль побежала по дороге за мотоциклом. Водитель бросил машину и нырнул в канаву, пулемётчик остался лежать на коляске. Второй мотоцикл затормозил сзади, третий свернул к лесу.

Я отпустил спуск.

— Не высовываться! — закричал Ракитин бойцам у моста. — Машину пропустить! Пешим готовиться!

Полуторка дошла до середины. Под левым задним колесом хрустнула доска.

Кузов накренился.

Санитарка отскочила, Матвеев ухватился за борт. Изнутри посыпались вещмешки. Двигатель взревел, но колесо провалилось глубже.

— Не газуй! — заорал я.

— Сам знаю! — донеслось от Крошина.

Он убрал обороты. Мотор перешёл на неровный кашель.

Пешие бросились к машине. Ракитин схватил длинную доску, двое бойцов легли на настил и подсунули её под колесо. Санитарка забралась в кузов, закрывая собой раненых от пуль.

Немцы в канаве открыли огонь. Пуля ударила в пушечный щит перед моим лицом. Металл коротко звякнул, в щёку впилось что-то горячее.

— Грачёв! — крикнул Федот.

Я снова дал очередь по канаве. Не чтобы попасть — чтобы головы не поднимали. Диск быстро пустел. Чернов утром предупреждал: ДП не любит длинных очередей. Я тоже не любил, когда в меня стреляют. Пришлось искать компромисс.

— Есть! — донеслось с моста.

Полуторка дёрнулась. Люди толкнули её в борт. Колесо поднялось на доску, провернулось, соскользнуло, снова поймало край.

— Давай! — крикнул Матвеев.

Крошин добавил газ. Машина медленно выкарабкалась из пролома и поползла дальше. Треснувшая рессора жалобно скрипела даже сквозь стрельбу.

Из-за поворота показался немецкий грузовик.

Он шёл быстрее мотоциклов. В кузове сидели солдаты. Кабину прикрывал низкий стальной лист, над ней торчала ручка пулемёта.

— Цель прямо! — сказал я.

Круглов прильнул к прицелу.

— Не берёт ниже!

Подъёмный механизм снова закусило. Я ударил плечом в станину, Федот налёг с другой стороны. Ствол опустился на несколько градусов.

— Так?

— Ещё!

— Больше не даст.

Грузовик приближался. Немцы в кузове спрыгивали прямо на ходу. Один покатился по дороге, остальные разбежались к обочинам.

Круглов дышал ртом. Руки у него дрожали.

— Коля, — сказал Федот. — Колёса видишь?

— Вижу.

— Между ними и держи. Не ищи красивое место.

Парень выдохнул и замер.

— Готово.

Федот вложил снаряд и захлопнул затвор.

— Огонь.

Сорокапятка ударила.

Звук прошёл сквозь меня, как железная дверь. Пушка прыгнула назад, повреждённое колесо подвернулось. В лицо пахнуло порохом. На дороге впереди немецкий грузовик окутало пылью. Он ещё двигался, потом резко вильнул и уткнулся передними колёсами в канаву. Из-под капота повалил густой пар.

— Попал, — удивлённо сказал Круглов.

— Не привыкай, — ответил Федот и рванул рукоять.

Затвор не открылся.

БОЕВОЕ ПРИМЕНЕНИЕ ВОССТАНОВЛЕННОГО ВООРУЖЕНИЯ ПОДТВЕРЖДЕНО.

ОСНОВНАЯ ЗАДАЧА «ПЕРВАЯ ДЕСЯТКА». ПРОГРЕСС: 3/10.

Система зачла пушку ещё до того, как осел пар. Ей было всё равно, что теперь придётся её бросить.

— Второй! — крикнул Круглов.

— Не будет второго, — сказал я. — Отходим.

Он посмотрел на оставшиеся снаряды.

— Но мы можем выбить гильзу.

— Можем. Минуты за три.

Немецкая пуля стукнула в щит, подтверждая расчёт времени.

— Толкаем пушку на мост! — приказал Ракитин.

Полуторка уже сползала с восточного края. Крошин остановил её за опорой. Из кабины выскочили двое бойцов и побежали обратно. За ними, хромая и держась за борт, двинулся Чернов.

— Тебе куда? — рявкнул Федот.

— Диски нести.

— Я принесу.

— Ты пушку толкай, старый.

Федот открыл рот, но Чернов уже подобрал мой запасной диск и лёг у восточного въезда. Левой рукой он стрелять не мог, зато мог менять магазины. Упрямство иногда заменяет половину конечностей. Ненадолго.

Ракитин поднял бойцов.

— Первая группа — через мост! Не толпиться! Раненого в середину!

Матвеев повёл пеших. Они бежали, пригнувшись, поддерживая бойца с простреленной ногой. Белкин остался у опоры и стрелял реже, чем раньше. Второй выстрел попал в немецкого солдата у разбитого мотоцикла. Веснушчатый замер, глядя туда.

— Семён! — крикнул я. — Затвор!

Он вздрогнул, передёрнул его и снова прицелился.

Немцы начали обходить дорогу слева. Между деревьями мелькали серые фигуры. ДП удержал бы их, пока хватало патронов.

Я снял почти пустой диск.

Чернов подполз и протянул новый.

— Проверенный, — сказал он.

— Сколько осталось?

— Два у меня. Один у тебя.

— Негусто.

— Ты стреляй точнее.

— Очень полезный совет.

Я поставил диск. Федот, Круглов и двое бойцов взялись за станину сорокапятки. Повреждённое колесо не катилось, оставляя в земле глубокую борозду.

— Вместе! — крикнул Федот. — Раз… два!

Пушка сдвинулась.

Я дал очередь по лесу. Один немец упал, остальные залегли. В ответ пули вспороли землю вокруг. Ракитин стрелял рядом со мной, с колена. После каждого выстрела дёргал затвор так, будто тот был виноват в войне.

— Последние пошли! — крикнули с моста.

Матвеев перебрался на восточный берег. Белкин отступал следом, пятясь и не отрывая винтовки от плеча.

— Грачёв! — позвал Ракитин.

Мы откатились к пушке. Сорокапятка уже стояла перед настилом. Ствол смотрел назад, на западную дорогу, но выстрелить больше не мог. Федот бросил на меня быстрый взгляд.

— Жалко.

— Толкай.

— Всё равно жалко.

Мы навалились на станину. Колёса загрохотали по доскам. Пушка шла медленно, слишком медленно. Немцы снова поднялись у дороги.

Ракитин развернулся и выстрелил. Федот отпустил станину, вскинул винтовку. Круглов продолжал толкать один, весь побелев от усилия.

— Не стойте! — прохрипел он.

Я подхватил колесо. Повреждённая ступица обжигала ладонь. Втроём мы протащили пушку ещё на пять метров. Дальше настил провалился под погнутым колесом. Станину повело, щит ударился о перила.

— Хватит! — приказал Ракитин. — Станины развести!

Мы развернули орудие поперёк моста. Один станок упёрся в перила, второй лёг на пролом. Получилось не укрепление, а тяжёлая железная пробка. Мотоцикл через неё не пройдёт. Грузовик тоже. Пехоту она не остановит, только заставит лезть по одному.

Матвеев с восточного берега поддел ломом край повреждённого настила. Ему помог Крошин. Доски просели и легли под углом. Мост всё ещё можно было перейти пешком, но разогнаться по нему — уже нет.

— Все назад! — крикнул Ракитин.

Круглов не двигался. Он стоял у сорокапятки и держался за щит.

— Коля!

— Там прицел, — сказал он. — Его снять можно.

— Нельзя.

— Быстро!

Первая немецкая пуля ударила в щит. Вторая с визгом ушла от перил.

Я схватил Круглова за воротник и потащил.

— Потом новый получишь.

— Где?

— В тылу.

— А тыл где?

Хороший вопрос. Я не стал отвечать.

Мы перебежали оставшуюся часть моста. Ракитин шёл последним. На середине он обернулся, снял с ремня последнюю гранату и на секунду задержал руку.

— Не достанешь, — сказал я.

До немцев было слишком далеко. Граната пропала бы без пользы.

Лейтенант спрятал её обратно и побежал. Способность не делать красивых глупостей была для командира полезнее меткой руки.

На восточном берегу Чернов сунул мне диск.

— Последний полный.

— А твой?

Он хлопнул по подсумку.

— Половина.

Я лёг за каменной опорой. Немцы добрались до въезда. Один попытался перелезть через станину. Я дал короткую очередь. Он упал между щитом и перилами. Остальные отхлынули.

— В машину! — крикнул Ракитин.

— Все не влезут, — ответил Крошин.

— Тогда раненые едут. Остальные за ней.

— Она быстро не поедет.

— Нам и не надо. От мотоциклов оторвались.

Западнее моста вспыхнули ящики. Не взорвались сразу — сначала загорелась разбросанная упаковка, потом начали рваться отдельные патроны. Немцы прижались к земле. Оставленные боеприпасы теперь работали на нас последний раз: не убивали, но задерживали.

Крошин завёл полуторку. Матвеев помог санитарке забраться в кузов и сам остался на дороге.

— Места нет, — сказал он Ракитину. — Я пешком.

— Голова?

— Не моя сильная часть.

Он поправил пропитавшуюся кровью повязку и взял винтовку.

Машина тронулась. Мы пошли за ней, сначала пригибаясь, потом почти бегом. За спиной стреляли, но мост и поворот закрывали нас. Одна пуля прошла сквозь задний борт. Чернов ответил из кузова, едва не свалился и был втащен санитаркой обратно.

— Лежать! — закричала она. — Всех перестреляют, а мне собирай!

— Я ефрейтор, — донеслось из кузова.

— Там будешь хоть генералом. Лежать!

Крошин не разгонялся. Полуторка ковыляла по дороге, припадая на левый бок. Каждый ухаб мог стать последним. Но мотор держался.

Мост скрылся за деревьями.

Стрельба стала тише.

Только тогда перед глазами появились строки.

ТАКТИЧЕСКИЙ ЭПИЗОД ЗАВЕРШЁН.

ВОССТАНОВЛЕНО ВООРУЖЕНИЯ: 1 ЕДИНИЦА.

ПОДТВЕРЖДЁННОЕ БОЕВОЕ ПРИМЕНЕНИЕ: 1 ЕДИНИЦА.

ОСТАВЛЕНО НА ПОЗИЦИИ ВООРУЖЕНИЯ, НЕ ПОДЛЕЖАЩЕГО ЭВАКУАЦИИ: 5 ЕДИНИЦ.

СОХРАНЕНО ЛИЧНОГО СОСТАВА: 17 ЧЕЛОВЕК.

Я невольно пересчитал идущих. Все были здесь. Даже наблюдатель, первым сообщивший о немцах, хромал рядом с Матвеевым — пуля задела икру, но санитарка успела перетянуть ногу.

Система продолжила:

ОЦЕНКА РЕШЕНИЯ: ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ БАЛАНС.

ПРИОРИТЕТ: СОХРАНЕНИЕ ЛИЧНОГО СОСТАВА.

НАЧИСЛЕНО: 3 ЕДИНИЦЫ ОПЫТА КОНТУРА.

Ни поздравления, ни медали. Холодная арифметика. Пять единиц оружия против семнадцати человек. Сегодня люди оказались дороже.

Я закрыл окно.

Федот шёл рядом и всё время оглядывался назад.

— Прицел хороший был, — сказал он наконец.

— Был.

— И ствол почти новый.

— Зато Круглов тоже почти новый.

Парень тащился впереди, положив руку на борт машины. Услышал, обернулся, но ничего не сказал.

Федот помолчал.

— Людей довезти мало, Миша. Им завтра стрелять надо будет.

— Поэтому винтовки мы раздали.

— А послезавтра?

— Послезавтра найдём мастерскую.

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Ты всё время говоришь «найдём», будто знаешь, где искать.

— Не знаю.

— Тогда чего обещаешь?

Я поправил пулемёт на плече. После стрельбы он казался вдвое тяжелее.

— Чтобы Круглов шёл быстрее.

Федот хмыкнул, но больше не оглядывался.

* * *

Через три километра у полуторки окончательно села рессора.

Машина не развалилась — просто опустилась левым боком и отказалась ехать дальше. Крошин вылез из кабины, посмотрел под кузов и снял кепку.

— Всё, — сказал он. — Академия закрыта.

Ракитин вытер пот со лба.

— Починишь?

— Починю. Нужна новая рессора, мастерская и час тишины. Лучше два.

— Ничего из этого нет.

— Тогда не починю. Вы же просили по делу.

Дорога шла между болотистым лугом и густым ельником. До шоссе, по карте Ракитина, оставалось меньше двух километров. Если там держались наши, можно было привести помощь и забрать раненых. Если немцы — полуторка превращалась в неподвижную мишень.

Лейтенант отправил Белкина и Круглова вперёд.

— До шоссе и обратно. Не стрелять. Увидите наших — назовёте часть. Увидите немцев — считать технику не геройствуя.

Белкин проверил затвор.

— А если они увидят нас?

— Тогда считайте быстро.

Круглов посмотрел на меня.

— Я с ним?

— Ты обучаемость выше средней, — сказал я. — Разберёшься.

— Чего?

— Иди уже.

Они исчезли в ельнике.

Мы сняли с машины тех, кто мог сидеть, и перенесли лежачих под деревья. Санитарку звали Зинаидой Павловной, фамилию она произнесла так быстро, что я не расслышал. Она не стала повторять. Сразу занялась Аркадьичем.

Чернов выбрался сам, сделал два шага и сел.

— Я предупреждала, — сказала Зинаида Павловна, не поднимая головы.

— Когда?

— Заранее.

Матвеев лёг у дороги с винтовкой. Ракитин развернул карту на капоте. Федот собирал уцелевшие инструменты Крошина — тот бросил свёрток открытым и теперь ползал под задним мостом, всё-таки пытаясь договориться с рессорой.

Я сел рядом с ДП и прислушался.

Стрельбы у моста не было слышно. Зато с востока шёл другой гул. Ровный, тяжёлый, непрерывный. Не несколько мотоциклов и не один грузовик.

Колонна.

— Наши? — спросил Матвеев.

Никто не ответил.

Минут через двадцать вернулся Круглов. Один.

Он выскочил из ельника, споткнулся о корень и упал на колени. Ракитин подбежал к нему.

— Где Белкин?

— Наблюдает. Сказал мне сразу назад. Там…

Круглов хватал воздух. Я протянул ему флягу. Он сделал глоток, закашлялся и выпалил:

— Немцы на шоссе. Машины, мотоциклы, пушки. Много. Идут с юга на север.

Ракитин медленно повернулся к карте.

— Наши есть?

— Не видели. На перекрёстке немецкий пост. Дорога к востоку у них.

Из леса появился Белкин. Он двигался осторожнее, винтовку держал наготове. Подойдя, присел у капота и ткнул пальцем в карту.

— Вот здесь колонна. А здесь ещё машины стоят. На нашей дороге следы свежие, они по ней тоже ходили.

— Сколько? — спросил Ракитин.

Белкин покачал головой.

— Больше, чем у нас патронов.

Шуткой это не было.

Лейтенант изучал карту. К востоку вела одна нормальная дорога. Она была перерезана. На севере тянулась заболоченная низина, южнее шли открытые поля. За спиной оставались мост и немецкая разведка.

Федот положил рядом с картой отвёртку.

— До своих не дошли.

— Пока, — сказал Ракитин.

— Куда теперь?

Лейтенант провёл пальцем по синей штриховке болота. На карте через неё не было ни дороги, ни тропы.

— Сначала убираем машину с просёлка. Раненых в лес. До темноты лежим тихо. Потом ищем проход на северо-восток.

Крошин выбрался из-под полуторки.

— Машину с дороги руками?

— Рессора выдержит двадцать метров?

— Если очень любит Родину.

— Уговори.

Крошин надел кепку и полез в кабину.

Я посмотрел назад. За деревьями ничего не было видно, но я помнил каждый метр оставленного моста. Пушку поперёк настила. Ящики у западной опоры. Винтовки под брезентом. Всё железо, которое мы обменяли на людей.

Обмен сработал. Люди были здесь.

Только дороги для них больше не было.

На востоке ревели немецкие моторы. На западе остался последний мост. Север закрывало болото, юг — открытое поле.

Ракитин сложил карту.

— Похоже, нас обошли.

Матвеев поднялся на локте.

— Это что же, товарищ лейтенант… котёл?

Ракитин посмотрел на семнадцать человек, неподвижную полуторку и лес вокруг.

— Пока только крышку ставят, — сказал он. — Постараемся не дождаться.

Мотор завёлся с третьей попытки.

Мы столкнули машину с дороги и скрылись под елями.

А шоссе на восток уже принадлежало немцам.

Глава 4. Котёл

Полуторка любила Родину ровно девятнадцать метров.

На двадцатом треснувшая рессора сдалась окончательно. Машина съехала передними колёсами с просёлка, продавила кусты и легла левым боком на молодую ель. Мотор ещё работал, но заднее колесо почти касалось кузова.

Крошин выключил зажигание и некоторое время сидел в кабине, положив ладони на руль.

— Я просил двадцать, — сказал Ракитин.

— А она шофёра пожалела. Если бы доехала, пришлось бы обратно толкать.

Он вылез, открыл капот и снял клемму с аккумулятора. Делал это спокойно, как человек, который не бросает машину, а ставит её на очень короткий ремонт.

Мы затащили под ель последние носилки. В кузове и на земле остались тёмные пятна. Зинаида Павловна сразу уложила раненых в ряд, велела натянуть между деревьями плащ-палатки и потребовала воды.

— Много? — спросил Матвеев.

Сержант сидел, привалившись к колесу. Повязка на его голове стала почти чёрной.

— Всю.

— А нам?

— Вам тоже. Но после тех, кто не спорит.

Матвеев хотел возразить, увидел её лицо и передумал. Хороший командир умеет вовремя распознать старшего по званию. Особенно если у старшего бинты и ножницы.