Системный оружейник. 1941

Эль Кравен

Системный оружейник. 1941

Глава 1. Четыре часа утра

Первый раз я умер из-за шайбы стоимостью восемь рублей двадцать копеек.

Сама шайба, если разобраться, ни в чём не провинилась. Обычная оцинкованная железка, которую закупщик протащил вместо детали из жаропрочного сплава. На накладной сэкономили сорок семь тысяч. В отчёте написали про оптимизацию издержек. Хорошее выражение. Такое аккуратное, бескровное. Никак не подумаешь, что через полгода эта оптимизация разлетится по испытательному боксу вместе с креплением, сорвёт клапан и превратит сорок килограммов экспериментальной смеси в очень убедительный довод против экономии.

Я заметил прогар раньше автоматики.

Красная точка появилась на стыке трубопровода и корпуса смесителя. Крошечная, как огонёк дешёвой зажигалки. Датчик температуры продолжал показывать норму. Миша Ковалёв за стеклом поднял большой палец, решив, что испытание наконец пошло как надо.

Я нажал аварийный останов.

Ничего не произошло.

Точнее, на пульте загорелась надпись «ЦИКЛ ПРЕРВАН», клапаны дружно отчитались о закрытии, а насос продолжил гнать состав в магистраль. Современная техника в этом смысле мало отличается от современного руководителя: главное вовремя сообщить, что проблема решена. Сама проблема может пока подождать.

— Из бокса! — крикнул я.

Ковалёв сперва удивился, потом увидел огонь и перестал тратить время на вопросы. В коридоре завыла сирена. Я успел добежать до ручного отсечного вентиля и сорвать пломбу. Металл под ладонью был горячим. Из щели уже било тонкое белое пламя.

Вентиль не двигался.

Я навалился всем весом. Рукоять провернулась на четверть оборота, застряла и вдруг пошла легче. За толстым стеклом мелькнула спина Ковалёва. Значит, хотя бы один человек выйдет.

Последней моей мыслью было не о семье, не о Боге и даже не о том, что я слишком молод для смерти. В сорок четыре подобное кокетство выглядело бы глупо.

Я подумал: всё-таки не тот сплав.

Потом стену ударило мне в лицо.

* * *

Второй раз я пришёл в себя оттого, что кто-то пытался сломать мне рёбра.

Не образно. Чужие ладони действительно давили на грудь с таким усердием, словно внутри меня заклинило пружину и её собирались продавить силой.

— Дыши, зараза! Ну! Давай!

Я вдохнул.

В лёгкие вместе с воздухом вошла пыль. За ней гарь, масло и резкий запах, который я не спутал бы ни с чем даже после смерти. Горел бездымный порох.

Меня вывернуло набок. Желудок оказался пустым, зато кашлять пришлось долго и со вкусом. Человек рядом отпустил мою грудь, подхватил под плечо и несколько раз хлопнул по спине.

— Хорош, хорош. Живой уже. Мишка, слышишь меня?

Я слышал. Понимал хуже.

Перед глазами медленно собиралось лицо: лет сорока, широкое, в копоти, с поседевшими усами. На лбу темнела кровь. Мужчина был в гимнастёрке со стоячим воротником. Не в стилизованной форме для реконструкторов, а в настоящей, вытертой и пропитанной потом. В петлицах поблёскивали треугольные знаки различия.

За спиной мужчины вместо испытательного бокса находилось помещение с кирпичными стенами. Вдоль них стояли деревянные стеллажи и пирамиды с винтовками. Часть потолка обвалилась, придавив ближайшие ящики. Через пробоину лился серый предрассветный свет.

Где-то совсем рядом ударило снова.

Пол подпрыгнул. Со стеллажа посыпались промасленные свёртки, лампа качнулась на длинном проводе, а кирпичная крошка застучала по металлическим крышкам ящиков.

— Мать вашу, — сказал усатый без особого выражения и прикрыл мне голову ладонью.

Я посмотрел на его руку. Чёрные ногти, мелкие ожоги, въевшаяся в кожу оружейная смазка. Потом на свою.

Рука была не моя.

На моей правой ладони тянулся белый шрам от фрезы. Я получил его двадцать лет назад, когда решил, что закрепить заготовку можно и без прижима, если очень торопишься. Полезный был шрам. Лучше любого инструктажа объяснял молодым, зачем на станке стоят защитные приспособления.

Сейчас ладонь была гладкой. Узкой, молодой и тоже грязной, но совершенно целой.

Я сжал пальцы. Они послушались.

— Сколько? — спросил я.

Голос оказался чужим. Выше моего и хриплым от пыли.

— Чего сколько?

— Людей. Пострадавших.

Мужчина замер. Его взгляд на секунду сделался внимательным, почти трезвым, хотя пьяным он и до этого не выглядел.

— Головой тебя хорошо приложило, — решил он. — Какие пострадавшие? Кузьму насмерть, Аркадьич под балкой. Остальные снаружи. Вставай, если можешь. Второго налёта здесь ждать нельзя.

Я сел. Мир накренился вправо и неохотно вернулся на место.

На мне была такая же гимнастёрка, ремень с латунной пряжкой, галифе и сапоги. Сапоги сидели отвратительно: левый жал, правый болтался. В петлицах поблёскивали такие же треугольные знаки. В нагрудном кармане лежала красноармейская книжка, но пальцы нащупали её раньше, чем я успел подумать, что ищу.

На фотографии был я. Новый я.

Худое лицо, короткие тёмные волосы, прямой нос, слишком серьёзный взгляд. Под фотографией чернилами: «Грачёв Михаил Алексеевич». Год рождения — 1919-й. Воинская специальность — оружейный мастер. Звание — младший сержант.

Я перечитал дважды.

Обычно после смерти ожидаешь либо ничего, либо хотя бы человека, способного объяснить правила. Мне достались чужое тело, склад вооружения и усатый мужчина, который явно считал объяснения пустой тратой времени.

— Федот Савельевич, — сказал я.

Имя всплыло само. Вместе с ним пришёл короткий обрывок: тот же человек сидит за верстаком, щурится на свет и заставляет меня в третий раз подгонять какую-то деталь. «Меньше напильником махай, Грачёв. Металл обратно не нарастёт».

Не память. Скорее сорванная этикетка, приклеившаяся к пальцам.

Усатый нахмурился.

— Узнал всё-таки. Уже неплохо.

— Где мы?

— На складе мы, Миша. На полковом. Вчера здесь были, представляешь? И позавчера тоже.

— Где склад находится?

Федот Савельевич выругался, присел передо мной и взял за подбородок. От него пахло махоркой и машинным маслом.

— Зрачки вроде одинаковые. Тошнило?

— Уже.

— Много?

— Результат вас бы не впечатлил.

Он посмотрел ещё несколько секунд. За стеной затрещали выстрелы. Не одиночные хлопки пистолета и не автоматная очередь из кино. Работал пулемёт, длинно, с короткими перерывами. Ему отвечали винтовки.

Федот отпустил мой подбородок.

— Четыре километра до Буга. Летний лагерь нашего стрелкового полка. Война, если ты и это забыл.

Война.

Слово ничего не объяснило. Наоборот, потребовало ещё десяток уточнений.

— Какая дата?

Теперь он смотрел на меня без раздражения. Наверное, решил, что половина мозга всё-таки осталась под кирпичами.

— Двадцать второе июня.

Я стиснул книжку.

— Год.

— Сорок первый, — медленно произнёс Федот. — Ты лежи лучше. Я Ракитину скажу, что от тебя сейчас пользы…

Новый взрыв проглотил конец фразы.

Сорок первый.

Некоторые даты человек помнит, даже если история никогда его особенно не интересовала. Двенадцатое апреля. Девятое мая. Двадцать второе июня. Для этого не надо знать номера дивизий, фамилии командующих и глубину немецких танковых клиньев. Достаточно понимать, сколько людей встретило сегодняшнее утро живыми и не дожило до следующего.

Я снова посмотрел на книжку. Михаил Грачёв, двадцать два года. Четыре километра до границы.

В прошлой жизни я умер неудачно.

В этой проснулся ещё хуже.

— Что горит? — спросил я.

— Дальний навес. Там пустая тара и ветошь. К боеприпасам пока не перекинулось.

— Почему порохом пахнет?

— Два ящика разворотило. Патроны россыпью. Миш, я понимаю, тебе страшно. Мне тоже не весело. Но если можешь идти, поднимайся. Немцы через реку полезли. Наши у дороги держатся, а нам приказано вынести исправное и отходить ко второй казарме.

Я опёрся ладонью о пол. Под ней хрустнуло стекло. Голова возражала против подъёма, левое колено тоже имело своё мнение, но оба были в меньшинстве.

В полный рост новое тело оказалось примерно моего прежнего роста, чуть выше ста восьмидесяти. Только весило килограммов на двадцать меньше. Плечи узкие, мышцы жилистые, живот пустой. После сорока четырёх подобная комплектация могла считаться подарком. Если не вспоминать, что подарок доставили в июне сорок первого.

Из-под рухнувшего стеллажа торчала нога.

— Аркадьич? — спросил я.

— Он. Балку вдвоём не поднимем.

Нога шевельнулась.

Я посмотрел на Федота.

— Вы сказали, насмерть только Кузьму.

— Пока только Кузьму.

— Тогда берём рычаг.

— Какой ещё…

Я уже видел его. Стальная труба лежала у верстака, наполовину засыпанная кирпичом. Не Система подсказала. Обычная привычка сначала осматривать помещение, потом жаловаться на отсутствие инструмента.

Федот сплюнул на пол, но спорить не стал.

Мы подсунули трубу под балку. Упор получился дрянной, кирпич крошился, руки скользили. С первого раза балка только качнулась. Из-под неё донёсся стон.

— Аркадьич! — крикнул Федот. — Ногу тяни, как поднимем!

— Сам бы догадался, — глухо ответили из-под стеллажа.

Живой. Ещё и характер не придавило.

Мы навалились снова. В новом теле силы оказалось меньше, чем ожидал мозг. Зато оно не знало моей старой боли в пояснице и не хрустело левым плечом. Балка приподнялась на несколько сантиметров. Нога дёрнулась, исчезла под досками, а потом из щели показался человек в разорванной рубахе. Он выполз на локтях, волоча за собой правую ногу.

Федот бросил трубу и оттащил его к стене.

— Чувствуешь пальцы?

— Я тебе сейчас ими в глаз ткну.

— Значит, чувствуешь.

Я присел рядом. Аркадьич оказался пожилым красноармейцем с редкой седой щетиной. Штанина ниже колена быстро темнела.

— Кость цела, — сказал он раньше, чем я успел коснуться ноги. — Доской распороло.

— Очень удачно, — отозвался я. — Просто праздник.

Аркадьич хмыкнул и тут же зашипел от боли.

В памяти нового тела нашёлся бинт: перевязочный пакет лежал в подсумке на ремне. Я вскрыл его и затянул повязку поверх раны. Не врачебная работа, но кровь замедлилась.

— Снаружи санитары есть?

— Были, — ответил Федот. — До бомбёжки.

Он поднял с пола винтовку, передёрнул затвор и поморщился.

— Песка набило.

— Эту не бери.

— Другую мне немцы у двери оставили?

Я обвёл взглядом помещение.

До этого я видел просто разгромленный склад. Теперь начал различать имущество.

Шесть пирамид для винтовок, две опрокинуты. Ящики с клеймами, часть разбита. Верстак с тисками. Набор калибров. Банки со смазкой. Деревянные пеналы с запасными частями. На дальней стене, рядом с запертой решёткой, стояли два ручных пулемёта ДП. Один лежал на боку, придавленный обломком стеллажа. Второй выглядел целым.

— Пулемёты исправны? — спросил я.

Федот проследил за моим взглядом.

— Тот, что под досками, теперь точно нет. Второй Гришка ночью принёс. Не досылает. Я до утра хотел посмотреть.

— Посмотрели.

— Очень смешно.

Снаружи раздались быстрые шаги. В дверях появился молодой командир с окровавленной щекой. Фуражку он потерял, русые волосы прилипли ко лбу. В одной руке держал револьвер, второй прижимал к боку пустой брезентовый подсумок.

— Соломин! Пулемёт готов?

Федот качнул головой.

— Не успели, товарищ лейтенант.

— Тогда патроны давайте. Все, какие есть. У ефрейтора второй диск почти пустой.

Лейтенант заметил меня и на секунду замолчал.

— Грачёв? Мне сказали, тебя убило.

— Не подтвердилось, — ответил я.

Он не улыбнулся. В другое время я мог бы обидеться.

— У дороги человек двадцать пехоты. Может, разведка, может, передовой дозор. Наш «Максим» накрыло первым же разрывом. Остались винтовки и один ДП. Если они обойдут склад справа, нам конец. Сколько нужно времени на второй?

Федот глянул на исправный с виду пулемёт.

— Не знаю. Разобрать надо.

— Пять минут есть?

— За пять только крышку снять успею, если руки трястись будут.

— А если не будут? — спросил я.

Федот повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты едва стоишь.

— Зато руки молодые.

— Они и вчера молодые были. Пулемёт от этого не починился.

Лейтенант перевёл взгляд с него на меня.

— Сможешь, Грачёв?

Правильный ответ зависел от того, кем я сейчас являлся. Сергей Лавров никогда не ремонтировал ДП-27 в боевой обстановке. Он видел эти пулемёты в музее, работал с поздними модификациями и достаточно знал устройство, чтобы не путать газовый регулятор с прицелом. Михаил Грачёв, судя по документам и памяти пальцев, должен был разбирать ДП с закрытыми глазами.

Проблема заключалась в том, что ни один из нас не знал причины неисправности.

— Если есть целые детали, сделаю, — сказал я. — Если нет, за пять минут металл не отрастёт.

— У тебя четыре, — бросил лейтенант. — Я пришлю бойца за дисками.

Он развернулся, но у двери остановился.

— И склад готовьте к подрыву. Если не удержимся, немцам ничего не оставим.

— Здесь раненый, — сказал Федот.

Лейтенант посмотрел на Аркадьича.

— Вынесем. Сначала дорогу надо удержать.

— Товарищ лейтенант, — окликнул я. — Как ваша фамилия?

Тот устало провёл рукавом по окровавленной щеке.

— Ракитин. Ты меня вчера знал.

— Вчера я много кого знал.

Он задержал на мне взгляд, но времени на выяснение последствий моей контузии у него не было.

— Четыре минуты, Грачёв.

Ракитин выбежал.

Я снял со стены пулемёт и положил на верстак.

Затворная рама не дошла вперёд примерно на палец. Я отвёл её назад, отпустил. То же самое. Сопротивление появлялось в конце хода, мягкое и вязкое. Грязь, деформация, ослабленная пружина, чужая деталь после неудачного ремонта. Вариантов хватало.

Федот встал рядом.

— Что застыл?

— Думаю.

— Думать будешь после войны. Разбирай.

Я нажал защёлку.

В тот момент перед глазами появилась надпись.

Не вспышка и не яркая голограмма, как в дешёвой игре. Просто тонкие серые строки, будто кто-то печатал их прямо на внутренней стороне глаз.

ОБЪЕКТ РАСПОЗНАН: 7,62-ММ РУЧНОЙ ПУЛЕМЁТ ДП.

СОСТОЯНИЕ: НЕБОЕСПОСОБЕН.

Я моргнул.

Строки остались.

— Ещё раз приложило? — спросил Федот.

— Возможно.

ДОСТУПНА БАЗОВАЯ ДИАГНОСТИКА.

Под надписью возникла едва заметная схема. Несколько узлов окрасились жёлтым, один — красным.

ОСНОВНАЯ НЕИСПРАВНОСТЬ: ВОЗВРАТНО-БОЕВАЯ ПРУЖИНА. ОСТАТОЧНАЯ УПРУГОСТЬ — 19%.

СОПУТСТВУЮЩИЕ: ЗАГРЯЗНЕНИЕ НАПРАВЛЯЮЩИХ; ДЕФОРМАЦИЯ КРАЯ МАГАЗИНА; ИЗНОС УДАРНИКА.

РАСЧЁТНАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ЗАДЕРЖКИ ПРИ СТРЕЛЬБЕ — 83%.

Я смотрел на цифры и пытался решить, что меня беспокоит сильнее: переселение в 1941 год или то, что оно сопровождалось технической документацией, встроенной в голову.

— Миша!

— Нужна возвратно-боевая пружина. Эта села.

Федот дёрнул себя за ус.

— Я и без тебя вижу, что рама не идёт. Пружин в пенале нет, вчера последнюю отдал в батальон.

Я посмотрел на второй ДП под обломками.

Над ним сразу появилась новая подпись.

СОСТОЯНИЕ: НЕПРИГОДЕН К СТРЕЛЬБЕ.

ИСПРАВНЫЕ СЪЁМНЫЕ УЗЛЫ: 61%.

Схема выделила пружину зелёным.

— На том целая.

— Ствольную коробку смяло.

— Мне коробка не нужна.

Мы вдвоём сдвинули обломок. Федот выдернул искорёженный пулемёт, положил рядом и начал разбирать прежде, чем я попросил. Его пальцы двигались быстро, без суеты. Память тела подхватила знакомый порядок действий. Я перестал думать о каждой защёлке отдельно, и работа пошла быстрее.

Снаружи пулемёт дал короткую очередь и замолчал.

— Диск меняют, — сказал Федот.

— Или менять уже некому.

— Ты всегда такой весёлый после смерти?

— Пока статистики мало.

Федот покосился на меня, но только сунул снятую деталь.

Пружина с повреждённого пулемёта была не новой, однако Система оценила её остаточную упругость в семьдесят четыре процента. Хватит. Я заменил её, очистил направляющие и выправил замятый край диска. Ударник оставался изношенным, но расчётная вероятность задержки упала сначала до двадцати двух, затем до девяти процентов.

Девять — много. Для отчёта можно округлить до приемлемого значения. Для человека, который будет лежать за пулемётом, разница между одним процентом и девятью измеряется не цифрами.

Я разобрал повреждённый ДП ещё раз.

— Что ищешь? — поторопил Федот.

— Ударник.

— Старый ещё походит.

— Девять выстрелов из ста он, может быть, и не подведёт.

— Откуда ты…

Очередь снаружи оборвалась. Вслед за ней кто-то закричал:

— Патроны! Диски сюда!

Федот выругался и сам нашёл нужную деталь в разбитом механизме. Она подошла. Вероятность задержки снизилась до двух процентов. Лучше я сейчас не сделаю.

Я собрал пулемёт, несколько раз проверил ход рамы и защёлкнул магазин.

В дверях появился красноармеец. Совсем молодой, веснушчатый, с винтовкой за спиной. Он схватил два снаряжённых диска и посмотрел на ДП.

— Готов?

— Теперь да.

— Давай его!

Я не отдал.

— Стрелял из такого?

— На учениях.

— На учениях по тебе не стреляли.

— А сейчас стреляют, — огрызнулся он и потянулся к рукояти.

Руки у бойца дрожали. Не сильно. От этого было только хуже: он пытался делать вид, что всё в порядке.

— Федот Савельевич, Аркадьича вынесете?

— Вынесу. Ты куда собрался?

Я поднял пулемёт. Тело знало его вес, и это оказалось неприятным открытием: значит, придётся применять знание на практике.

— Проверю ремонт.

— Грачёв, ты оружейник, не пулемётчик.

— Сегодня отдел кадров не работает.

Веснушчатый коротко, почти виновато усмехнулся. Федот не стал. Он шагнул ближе и ткнул пальцем мне в грудь.

— У дороги канава. Ляжешь рядом с ефрейтором Черновым. Не высовывайся без надобности. Если опять поплывёт голова, отдашь пулемёт и ползком назад. Понял?

Тон не допускал шуток.

— Понял.

— И не вздумай там умереть. Я тебя один раз откачал. Второй бесплатно не буду.

Он отвернулся к Аркадьичу, будто этим закрыл разговор.

Я вышел вслед за бойцом.

* * *

Снаружи было светлее, чем казалось из склада.

Горел деревянный навес. Дым полз между соснами и висел над землёй грязным слоем. На плацу лежала перевёрнутая телега, рядом валялись ящики, шинели и чья-то кружка. Воронка разорвала дорожку к казарме. У стены сидели двое раненых, третий лежал лицом вниз, и никто к нему не подходил.

Над лесом прошли самолёты. Я успел увидеть чёрные кресты на крыльях, прежде чем они скрылись за деревьями.

До этой секунды происходящее ещё можно было списать на кому, галлюцинацию или слишком дорогую реконструкцию. Самолёты поставили точку. Такого бюджета у моего подсознания не было.

— Сюда! — Веснушчатый пригнулся и побежал к дороге.

Я двинулся за ним.

Пули щёлкнули по стволам справа. Одна срезала ветку метрах в двух от нас. Я лёг раньше, чем успел испугаться. Молодое тело прижалось к земле, пулемёт оказался перед собой, локти нашли опору.

Голова работала отдельно и сообщала, что я инженер, у меня нет боевого опыта и ползти под огнём было очень плохим карьерным решением.

Тело уже тащило пулемёт к канаве.

У дороги оборонялись восемь человек. Лейтенант Ракитин сидел за сосной и стрелял из винтовки, револьвер он куда-то убрал. В канаве лежал ефрейтор Чернов, крупный парень с рыжими бровями. Перед ним стоял ДП, а рядом валялись три пустых диска. Чернов пытался вставить четвёртый, но левая рука не слушалась. Рукав потемнел от крови.

— Замена! — крикнул я.

Он повернул голову.

— Какая ещё замена?

— Обыкновенная. Подвинься.

— Я сам!

Чернов наконец попал диском в пазы. Дёрнул рукоять. Пулемёт щёлкнул вхолостую.

— Сам, — согласился я. — Особенно хорошо у тебя получается не стрелять.

Он хотел ответить, но я уже сполз в канаву рядом. Веснушчатый помог оттащить раненого. Я установил исправный ДП, прижал приклад к плечу и выглянул поверх края.

Сначала не увидел никого.

Лес, кусты, полоска дороги. Потом один из кустов переместился. За ним показалась серая каска. Немец перебегал к поваленному дереву. В двадцати метрах левее двигались ещё двое.

Я навёл пулемёт.

Палец лёг на спуск и не нажал.

На испытаниях я стрелял сотни раз. По мишеням, бронеплитам, желатиновым блокам. Обсуждал кучность и поражающее действие, ругался на плохие патроны, однажды получил премию за изменение технологии производства ствола. Всё это никак не помогало выстрелить в человека, который пригибался за деревом и, возможно, точно так же боялся.

Немец поднял винтовку.

Рядом вскрикнул веснушчатый.

Этого хватило.

Я нажал.

ДП ударил в плечо, затрясся в руках. Земля перед поваленным деревом взлетела мелкими фонтанами. Человек за ним исчез.

Я отпустил спуск.

Исправный механизм честно дослал следующий патрон. Никаких рассуждений по поводу первого убитого Система не предложила. Наверное, даже она понимала, что момент неподходящий.

— Правее! — крикнул Ракитин.

Я перевёл ствол. Между соснами показались несколько фигур. Они шли короткими перебежками, прикрывая друг друга. Никакая случайная разведка так не двигалась. Немцы уже поняли, сколько нас, и заходили во фланг.

Я дал ещё две короткие очереди. Один упал. Остальные прижались к земле.

— Ракитин! — крикнул я. — Справа обходят!

— Вижу! Седов, двоих за мной!

Лейтенант побежал вдоль канавы, увлекая за собой бойцов. Почти сразу справа затрещали винтовки.

На диске оставалось меньше половины. Я знал это не по Системе — патроны в магазине чувствовались по изменившемуся ритму. Или так считало тело Грачёва. Разбираться будем позже, если это «позже» появится.

Чернов, которого оттащили за дерево, крикнул:

— Не жги диск! По три-пять!

— Спасибо, — отозвался я. — Очень своевременный курс молодого бойца.

— А то без меня всё просрёшь!

Он был ранен, бледен и всё равно пытался командовать собственным пулемётом. Мне он сразу понравился.

Немцы залегли. На несколько секунд стало тихо, если не считать стрельбы справа и треска горящего навеса. Эта тишина пугала сильнее выстрелов. Люди не исчезли. Они готовили что-то другое.

Над краем дороги поднялась рука.

Я увидел гранату.

— Ложись!

Она упала перед канавой, ударилась о корень и скатилась вниз.

Веснушчатый смотрел на неё, не двигаясь.

Я схватил его за ремень и дёрнул на себя. Граната остановилась в шаге от сапога. Мы рухнули друг на друга. Я успел подумать, что вторая смерть в течение часа будет выглядеть уже не трагедией, а дурной привычкой.

Взрыв оглушил.

Земля ударила по лицу. В ушах зазвенело. Некоторое время я видел только рукав веснушчатого и муравья, который полз по складке ткани, не обращая внимания на войну.

Потом вернулся звук.

Кто-то орал. ДП лежал у края воронки. Магазин сорвало, сошки перекосило.

Я пополз к нему.

— Куда? — Веснушчатый вцепился в мой сапог.

— На работу.

— Там сейчас ещё кинут!

— Тогда поторопимся.

Пулемёт был цел. Внешне. Система возникла сразу, стоило коснуться кожуха.

СОСТОЯНИЕ: УСЛОВНО БОЕСПОСОБЕН.

КРЕПЛЕНИЕ СОШЕК: ДЕФОРМАЦИЯ.

МАГАЗИН: УТРАЧЕН.

КРИТИЧЕСКИХ ПОВРЕЖДЕНИЙ НЕТ.

Очень рад за него. У меня критических повреждений тоже вроде не наблюдалось, хотя всё тело считало иначе.

Веснушчатый подал новый диск. Я установил его, уложил пулемёт на край воронки без сошек и услышал немецкие голоса совсем близко.

Три фигуры поднялись из кустов.

Я выстрелил первым.

На этот раз палец не задержался.

Один немец упал сразу. Второй развернулся и сделал несколько шагов назад, прежде чем рухнуть на колени. Третий бросился за дерево. Я провёл стволом вслед, но патроны ушли выше и срезали кору.

Справа ударили наши винтовки. Ракитин что-то крикнул. Немецкая группа начала отходить, прикрываясь дымом от склада.

Я не стрелял им вслед. Не из милосердия. Просто не видел смысла тратить боеприпасы на серые спины, мелькавшие между деревьями. Через полчаса, час или два они вернутся с миномётом, пулемётами и людьми. А у нас останется тот же склад, восемь бойцов и один ДП, который я собрал из двух.

Ракитин прибежал, тяжело дыша. На рукаве у него появилась новая прореха.

— Ушли?