Системный оружейник. 1941

Живой.

Он приподнялся, вытащил из-под себя Чернова и потащил его за колесо.

Я выстрелил поверх них. Немец у грузовика упал. Остальные ответили. Одна пуля ударила в край воронки и засыпала мне глаза песком.

— Михаил! — крикнул Федот. — Чернов дышит!

Значит, двое.

Над складом с треском провалилась часть крыши. Огонь добрался до стропил. Изнутри донёсся частый хлопок — начали рваться патроны из разбитых ящиков.

Ракитин появился справа. Ползком добрался до воронки и свалился рядом.

— Они за складом. Двое или трое. Климова убило.

— Заряды?

— У задней стены.

— Кто подожжёт?

Он показал короткий шнур, зажатый в кулаке.

— Я.

— Не добежите.

— А ты предложишь лучше?

Я посмотрел на грузовик. Машина стояла поперёк дороги, кабина была разбита, но кузов закрывал немцев от нашего огня. За ним лежал перевёрнутый мотоцикл. Второй уцелел и находился дальше, у поворота. Если противник заведёт его и уйдёт за подкреплением, через десять минут здесь появится новая группа.

Слева горел навес. Справа — склад. Между ними тянуло дымом ровно к дороге.

Нам не надо было победить. Надо было не отдать оружие.

— Отходим за склад, — сказал я.

Ракитин схватил меня за плечо.

— Они войдут.

— Именно.

— Там заряды.

— Именно.

Он понял.

— А если не войдут?

— Тогда подожжёте сами.

— Ты?

— Прикрою.

Ракитин выругался.

— Какого чёрта ты всё время оставляешь себе лучшую работу?

— У меня образование подходящее.

Я высунул ДП и выпустил остаток диска в сторону грузовика. Не пытаясь попасть — заставить прижаться. Ракитин пополз к Федоту.

— Белкин! — заорал он. — К складу! Отходим!

Веснушчатый оглянулся на Седова.

— Он живой!

Седов не двигался.

— Белкин, приказ!

Тот несколько секунд смотрел на лежащего товарища. Потом вытер окровавленную щёку, схватил винтовку и побежал, согнувшись почти пополам.

Я сменил диск. Последний проверенный. Остальные лежали у телеги вместе с Черновым.

Немцы заметили отход. От грузовика ударил пулемёт. Пули прошили край воронки. Я скатился на дно и почувствовал горячую царапину на боку.

Рука сама полезла проверять. Гимнастёрка порвана, кожа содрана, крови немного.

Вторая война за утро тоже обошлась без больничного.

Я поднял ДП и дал короткую очередь. Пулемёт противника замолчал. Не знаю, попал ли я в стрелка или он просто пригнулся.

— Грачёв! — донёсся голос Федота из-за склада.

Пора.

Я бросил в воронке испорченный диск, подхватил пулемёт и побежал.

Не красивым зигзагом, не короткими перебежками. Просто бежал, потому что за спиной стреляли, а впереди оставались люди. Земля толкала подошвы. ДП бил по бедру. Одна пуля свистнула рядом, другая срезала ветку над головой.

У входа лежал Иваненко. Он ещё дышал.

Я остановился.

Это было глупо. За складом ждали остальные, если Чернов и тяжелораненый ещё были живы. Перед входом лежал один, которого я всё равно не мог унести вместе с пулемётом.

Иваненко открыл глаза.

— Брось, сержант, — выдавил он. — Мне кишки…

— Молчи.

Я перекинул ремень ДП через плечо, взял его под руки и потащил.

Пули застучали по кирпичу. Одна ударила внутри склада, и оттуда полетели щепки. Иваненко закричал. Не от новой раны — я тянул его по земле, не разбирая камней.

До угла оставалось метров десять.

Восемь.

Пять.

Белкин выскочил навстречу.

— Давай его!

Мы вместе затащили Иваненко за стену. Ракитин уже держал короткий шнур. Федот стоял рядом, поддерживая Чернова. Аркадьич сидел на плащ-палатке с винтовкой. Тяжелораненый боец лежал в сосняке.

— Все? — спросил Ракитин.

Я оглянулся.

За углом показался немец.

Я выстрелил от бедра. Пули выбили кирпич над его головой, он отшатнулся.

— Теперь все, кто может уйти.

Мы отступили глубже в сосняк. Ракитин остался у стены. Федот обернулся.

— Лейтенант!

— Идите!

Немцы кричали у входа. Кто-то дал очередь внутрь. Из склада донёсся грохот падающих ящиков.

Ракитин высек огонь, дождался, пока шнур зашипит, и побежал к нам.

Он успел сделать шагов пятнадцать.

Склад взорвался.

Не одним киношным огненным шаром. Сначала внутри тяжело ударило, будто гигантский пресс опустили на землю. Кирпичная стена выгнулась. Затем рванули патроны, посыпались отдельные хлопки и частые сухие разрывы. Крыша поднялась, развалилась на части и бросила в небо чёрный дым.

Взрывная волна настигла Ракитина и швырнула лицом в землю.

Мы попадали следом.

На спину посыпались ветки, куски дранки и земля. Где-то звенело железо. Воздух ударил в уши, и мир снова стал беззвучным.

Я поднял голову.

Ракитин лежал между соснами.

Белкин пополз к нему первым. Я — следом.

Лейтенант перевернулся сам. Лицо было в крови, но глаза смотрели осмысленно.

— Живой? — крикнул я и не услышал своего голоса.

— Чего?

— Значит, живой.

Он сел, закашлялся и посмотрел на место склада.

Там уже не было ничего, что можно принять по описи.

Немцы у дороги не стреляли.

* * *

Слух возвращался неохотно.

Сначала появился звон, потом треск пожара, затем стоны. Последними вернулись голоса — будто кто-то медленно настраивал плохо пойманную радиостанцию.

— …перевязку сюда! Белкин, не стой столбом!

Федот Савельевич опустился рядом с Иваненко. Тот дышал всё реже. Руки больше не держали живот, лежали вдоль тела.

— Аркадьич, воду, — сказал Федот.

— Кончилась.

— Тогда просто флягу дай.

Аркадьич протянул пустую флягу. Федот смочил губы Иваненко последними каплями. Боец открыл глаза, посмотрел на него и вдруг спросил:

— Мамке кто напишет?

Федот замер.

— Я напишу.

— Ты ж почерк… как курица.

— Белкин перепишет.

Веснушчатый вскинул голову. Щека у него распухла, кровь подсохла до подбородка.

— Перепишу, — быстро сказал он. — Ты адрес скажи.

Иваненко попытался улыбнуться.

— В книжке… там есть.

Через минуту он умер.

Никакой надписи перед глазами не появилось.

Я сидел рядом, держа ДП поперёк колен. Металл обжигал ладонь. Наверное, следовало положить пулемёт на землю, но пальцы не разжимались.

Тяжелораненый в сосняке тоже не дышал. Связист Котов погиб у телеги. Климов остался справа от склада. Седов — у навеса.

Пятеро.

Из одиннадцати нас осталось шесть: Ракитин, Федот, Аркадьич, Чернов, Белкин и я.

Система дождалась, пока я закончу считать.

ЭКСТРЕННАЯ ЗАДАЧА «ПОЛКОВОЙ СКЛАД № 4» ЗАВЕРШЕНА.

УСЛОВИЕ ВЫПОЛНЕНО: ЗАХВАТ ВООРУЖЕНИЯ ПРОТИВНИКОМ НЕ ДОПУЩЕН.

БОЕСПОСОБНОЕ ВООРУЖЕНИЕ, ЗАХВАЧЕННОЕ ПРОТИВНИКОМ: 0 ЕДИНИЦ.

ВОЗВРАЩЕНО В СТРОЙ: 2 ЕДИНИЦЫ.

ПОДТВЕРЖДЁННОЕ БОЕВОЕ ПРИМЕНЕНИЕ: 2 ЕДИНИЦЫ.

СОХРАНЕНО ЛИЧНОГО СОСТАВА: 6 ЧЕЛОВЕК.

Я перечитал последнюю строку.

— Неправильно, — сказал я.

Федот поднял голову.

— Что?

— Ничего.

Сохранено шесть человек. Система включила в число и меня — иначе выходило пять. Какая разница. Пятеро лежали вокруг склада, и слово «сохранено» рядом с ними выглядело бухгалтерской издёвкой.

Строки продолжились.

НАЧИСЛЕНО: 8 ЕДИНИЦ ОПЫТА КОНТУРА.

БОНУС ЗА ПРИМЕНЕНИЕ ВОССТАНОВЛЕННОГО ВООРУЖЕНИЯ: +2.

ТЕКУЩИЙ РАНГ: ПОДМАСТЕРЬЕ. УРОВЕНЬ 1.

РАЗБЛОКИРОВАНА ФУНКЦИЯ: ОЦЕНКА СПЕЦИАЛИСТОВ.

ДОСТУПНА ОСНОВНАЯ ЗАДАЧА.

Я мысленно согласился.

Перед глазами открылось новое окно.

ОСНОВНАЯ ЗАДАЧА: «ПЕРВАЯ ДЕСЯТКА».

УСЛОВИЕ: ВЕРНУТЬ В СТРОЙ 10 ЕДИНИЦ ВООРУЖЕНИЯ.

ЗАЧЁТ: ТОЛЬКО ФАКТИЧЕСКОЕ БОЕВОЕ ПРИМЕНЕНИЕ.

ПРОГРЕСС: 2/10.

НАГРАДА: РАССЧИТЫВАЕТСЯ ПО РЕЗУЛЬТАТУ.

Очень содержательно. Особенно последняя строка. Даже после смерти мне досталось начальство, не готовое заранее назвать размер премии.

Я закрыл окно. Получилось не сразу. Надписи исчезли, когда я отвёл взгляд от оружия и сосредоточился на Ракитине.

Лейтенант стоял на коленях над картой. Вернее, над куском карты с обгоревшим краем. Климов носил её в планшете; Ракитин снял планшет с его тела, когда ходил проверить правый фланг.

— Дорога на восток здесь, — сказал он. — До второй казармы около двух километров. Дальше развилка.

Чернов сидел у дерева. Федот снова перетянул ему плечо, но кровь всё равно проступала сквозь ткань.

— Приказ был отходить ко второй казарме, — напомнил оружейник.

— Приказ был вынести исправное и отходить, — ответил Ракитин. — Исправное мы вынесли.

Он посмотрел на мой ДП.

— Одну штуку.

— Я нести могу, — сказал Аркадьич и попытался подняться.

Раненая нога подломилась. Белкин успел поймать его за локоть.

— Можете, можете, — пробормотал веснушчатый. — Только не сегодня.

Аркадьич тяжело сел обратно.

— Немцы у дороги? — спросил Федот.

Я прислушался. За пожаром ничего не было слышно. Это не означало, что противник ушёл. Скорее, решил не лезть в рвущиеся патроны и ждал, пока мы покажемся.

— Остались, — сказал Ракитин. — И скоро позовут других.

— Тогда чего сидим?

Лейтенант провёл пальцем по карте. Рука дрожала. Не от страха — после взрыва его всё ещё било мелкой дрожью.

— Во второй казарме должен быть капитан Горюнов. Он прикажет, куда дальше.

— Если казарма ещё наша, — сказал я.

Ракитин посмотрел на меня.

— Ты знаешь, что там?

— Нет.

— Тогда не каркай.

Я промолчал. Рассказать ему, что через несколько дней фронт окажется далеко восточнее, а целые армии будут искать друг друга среди разбитых дорог, я всё равно не мог. Во-первых, не поверит. Во-вторых, я сам знал историю крупными мазками. Огромные стрелки на школьной карте не объясняли, где именно погибнет небольшая группа из шести человек.

Федот поднялся.

— Чернова с Аркадьичем вдвоём поведём. Белкин впереди. Миша замыкает.

— Погоди, — сказал Ракитин.

Он снова посмотрел на дорогу, потом на карту. Решение далось ему не сразу. Я видел, как внутри молодого лейтенанта спорят приказ, страх и здравый смысл. Приказ говорил ждать связь со второй казармой. Страх предлагал уходить каждому самому. Здравый смысл был менее голосистым, зато упрямым.

Ракитин сложил карту и убрал в планшет.

— Связи нет. Старшие командиры не вышли. Склад уничтожен. Оставаться здесь — положить людей без пользы.

Он говорил медленно, словно каждое слово требовалось подписать.

Белкин перестал возиться с ремнём винтовки. Федот смотрел на лейтенанта спокойно. Чернов открыл глаза.

— Ответственность беру на себя, — закончил Ракитин. — Сам выведу людей к своим. Пойдём восточнее дороги, через лес.

— А если там немцы? — спросил Белкин.

Ракитин поднял винтовку Климова и проверил затвор.

— Тогда Грачёв проведёт ещё одну инвентаризацию.

Он впервые за утро улыбнулся. Плохо, одним углом разбитых губ, но всё-таки улыбнулся.

Я встал и закинул ДП на плечо.

— На сегодня склад закрыт, товарищ лейтенант.

За дорогой снова заревел мотор.

Ракитин повернулся к востоку.

— Тогда уходим.

Глава 3. Последний мост

Мы ушли за минуту до того, как немцы снова показались у склада.

Сначала за дорогой надсадно взревел мотор. Потом хлопнула дверь, кто-то коротко крикнул по-немецки. В ответ из горящей патронной клети донеслась россыпь выстрелов — огонь добрался до очередного ящика.

— Быстрее, — сказал Ракитин.

Будто до этого мы шли медленно из любви к прогулкам.

Федот Савельевич взял Чернова под здоровое плечо. Белкин тащил Аркадьича, почти целиком повисшего на нём. Я замыкал, согнувшись под тяжестью ДП, четырёх дисков и двух винтовок. Одну снял с Иваненко, вторую — с Котова. Бросить оружие рядом с телами не смог. Наверное, профессиональная болезнь. Оружейник подбирает железо, даже когда у самого сил хватает только на то, чтобы не упасть.

Через сотню шагов болезнь пришлось лечить.

Аркадьич зацепился раненой ногой за корень, глухо застонал и потянул Белкина на землю. Веснушчатый удержался чудом. Я подхватил старшину с другой стороны, и одна из винтовок соскользнула с плеча.

— Оставь, — бросил Ракитин.

— Исправная.

— А Аркадьич пока ещё живой.

Я посмотрел на винтовку. Приклад в грязи, затвор закрыт, ремень цел. Система послушно отозвалась:

ВИНТОВКА МОСИНА ОБР. 1891/30 ГГ.

СОСТОЯНИЕ: БОЕСПОСОБНА.

РАСЧЁТНАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ ЗАДЕРЖКИ: 1%.

Полезная вещь. Надёжная. И совершенно бесполезная, если из-за неё мы не дотащим раненого.

Я поднял винтовку, прислонил к толстой сосне и накрыл ветками. Не бросил — оставил на временное хранение. Самообман был дешёвый, зато работал.

— Пошли.

Аркадьич тяжело переставлял здоровую ногу. Повязка на второй быстро темнела. Чернов держался лучше, но каждые несколько шагов его начинало клонить в сторону. Федот ругался вполголоса и возвращал его на курс, как неисправную телегу.

Мы забирали восточнее дороги, туда, где сосны стояли плотнее. Под сапогами хрустела сухая хвоя. Утреннее солнце било между стволами длинными жёлтыми полосами, и лес выглядел до неприличия мирно. В другой жизни я бы сказал, что день обещает быть жарким.

В этой — жара означала запах крови, пыль и мух.

Позади затрещали ветки.

Ракитин вскинул руку. Мы замерли. Белкин опустил Аркадьича у дерева и неловко сорвал винтовку с плеча. Я лёг, развернул сошки и навёл ДП между стволами.

В просвете мелькнул человек в серой форме. За ним второй.

Далеко. Шли по нашему следу или просто проверяли лес — не понять. Один присел у папоротника, второй остался стоять. До нас было шагов двести, может, больше.

— Снимешь? — едва слышно спросил Ракитин.

— Одного. Второй позовёт остальных.

Лейтенант прикусил разбитую губу. Секунду он смотрел в сторону немцев, потом показал вперёд.

Мы поползли, стараясь не шевелить верхушки папоротника. Аркадьича пришлось волочь на плащ-палатке. Он стиснул зубы и не издал ни звука. Только пальцы у него так вцепились в край ткани, что побелели костяшки.

Немцы остались позади. Через полкилометра лес пошёл под уклон, и моторы перестали быть слышны.

Ненадолго.

У ручья мы остановились. Ракитин дал три минуты — напиться и перетянуть раненых. Федот разрезал на бинты последнюю чистую рубаху. Белкин черпал воду пилоткой и лил Аркадьичу на руки. Чернов сидел спиной к берёзе, закрыв глаза.

Я посмотрел на Федота и впервые намеренно вызвал новую функцию.

Ничего не произошло.

Потом я попробовал мысленно сформулировать точнее: оценка специалиста.

Над плечом оружейника возникло несколько строк.

СОЛОМИН ФЕДОТ САВЕЛЬЕВИЧ.

ОСНОВНАЯ СПЕЦИАЛИЗАЦИЯ: РЕМОНТ СТРЕЛКОВОГО ВООРУЖЕНИЯ.

КВАЛИФИКАЦИЯ: ВЫСОКАЯ.

ТЕКУЩАЯ РАБОТОСПОСОБНОСТЬ: 68%.

ФАКТОРЫ СНИЖЕНИЯ: УТОМЛЕНИЕ, УШИБЫ, ОБЕЗВОЖИВАНИЕ.

Ни характера, ни политической благонадёжности, ни любимого сорта табака. Только то, что могло пригодиться в мастерской. Система оставалась верна себе: человек для неё начинался с профессии и заканчивался процентом работоспособности.

Я перевёл взгляд на Белкина.

БЕЛКИН СЕМЁН ИЛЬИЧ.

ОСНОВНАЯ СПЕЦИАЛИЗАЦИЯ: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА.

ПОДТВЕРЖДЁННЫЕ НАВЫКИ: СТРЕЛКОВАЯ ПОДГОТОВКА — БАЗОВАЯ.

ОБУЧАЕМОСТЬ: ВЫШЕ СРЕДНЕЙ.

ТЕКУЩАЯ РАБОТОСПОСОБНОСТЬ: 74%.

Белкин заметил мой взгляд и вытер нос рукавом.

— Чего?

— Думаю, куда тебя пристроить.

— В обоз можно. Я с лошадьми умею.

— Вот видишь. А написано — специализация не определена.

Он нахмурился.

— Где написано?

— Уже нигде.

Я закрыл строки. Не хватало ещё начать смотреть на людей как на детали в ящике. Деталь можно заменить. В сегодняшнем лесу запасных людей не было.

Ракитин развернул обгоревшую карту на колене.

— Вторая казарма за гребнем. От неё дорога идёт к мосту, — сказал он. — Если Горюнова там нет, пойдём дальше к шоссе.

Федот затянул узел на повязке Чернова и поднялся.

— Шоссе немцы любят. Там им ехать удобно.

— Нам тоже.

— Вот потому и любят.

Ракитин сложил карту.

— Пятьдесят минут назад у меня был приказ. Пока другого нет, выполняю этот.

Он сказал спокойно, но рука на планшете сжалась. Ему хотелось найти во второй казарме капитана, штаб, связь и кого-нибудь старше себя. Мне тоже. Очень удобно, когда существует человек, которому можно передать карту, раненых и ответственность.

Особенно ответственность.

— Время, — сказал лейтенант.

Мы снова подняли Аркадьича.

За гребнем послышалась стрельба.

Не бой — несколько одиночных, потом короткая пулемётная очередь. После неё заработал автомобильный гудок: два длинных сигнала, пауза, ещё один. Кто-то жал на него, не убирая руки.

— Казарма, — выдохнул Белкин.

— Уже была, — ответил я.

* * *

От второй казармы осталась печная труба.

Два длинных деревянных здания выгорели, третье ещё дымилось. На плацу лежал перевёрнутый грузовик. Возле него темнели тела. Мы обошли развалины с юга, не выходя из леса. Ракитин хотел проверить штабной блиндаж, но от дороги снова донеслись моторы.

На этот раз впереди.

Мы спустились в заросший овраг и увидели колонну.

Слово было слишком большим для того, что ползло по разбитой просёлочной дороге. Полуторка с перекошенным кузовом. Повозка без одной оглобли. Сорокапятка, которую тянули четверо красноармейцев. Десяток бойцов вперемешку с ранеными. Замыкала всё это хозяйство санитарка — маленькая женщина в мужской гимнастёрке, на два размера больше нужного.

Колонна не отступала. Она стояла.

Полуторка замерла перед мостом через узкую речку. Капот был поднят. Из-под него торчал человек в замасленной гимнастёрке и разговаривал с двигателем так, как обычно разговаривают с провинившимся родственником.

— Я тебя по-хорошему прошу, — донеслось до нас. — Не вынуждай применять образование.

— Какое у тебя образование, Крошин? — крикнул боец у сорокапятки.

— Три класса и курсы шофёров. Для тебя уже академик.

Ракитин шагнул на дорогу.

— Кто старший?

Винтовки повернулись в нашу сторону. Человек под капотом стукнулся затылком и выругался. Из кузова полуторки выглянул сержант с окровавленной повязкой на голове.

— Лейтенант Лозовой был, — сказал он. — У казармы остался. Я сержант Матвеев. А вы кто?

— Лейтенант Ракитин. Павел Андреевич. Полковой склад номер четыре.

Матвеев посмотрел за его спину, пересчитал нас и ничего не спросил. По нашему виду и так было ясно, сколько осталось от склада.

— Тогда вы старший, товарищ лейтенант.

Ракитин на миг прикрыл глаза. Кажется, именно этого он боялся больше всего.

— Что с машиной?

Человек у капота выпрямился. Был он лет тридцати, невысокий, крепкий, с руками, покрытыми маслом до локтей. С левого виска стекала кровь, но вытирать её он не торопился.

— Машина устала, товарищ лейтенант. Очень устала. Мы тоже, но нас за капот не починишь.

— По делу.

— Крошин Дмитрий Степанович, шофёр. Задняя рессора лопнула ещё у казармы. Доехали на честном слове, а перед мостом мотор заглох. Подача топлива барахлит. Я бы сделал, если бы вокруг не советовали.

Он покосился на троих бойцов, стоявших рядом.

— Мы не советуем, — обиделся один. — Мы ждём.

— Громко ждёте.

Я опустил ДП на землю.

— Инструмент есть?

Крошин смерил меня взглядом.

— А ты кто?

— Грачёв. Оружейный мастер.

— Тогда инструмент у тебя должен быть.

— Мой склад сгорел.

— А моя машина нет. Значит, мне пока везёт больше.

Он вытащил из-под сиденья свёрток и бросил мне. Внутри звякнули ключи, отвёртка, плоскогубцы и ещё десяток предметов, переживших не одну хозяйственную реформу.

Федот Савельевич опустил Чернова у колеса.

— Ты в моторах понимаешь?

— В общем — да. В этом конкретном впервые ковыряюсь.

Крошин услышал.

— Очень обнадёживает.

— Не мешай, академик.

Я наклонился над двигателем.

Система некоторое время молчала, словно сама удивлялась, зачем оружейник полез в полуторку. Потом отдельные узлы начали подсвечиваться бледным контуром.

ОБЪЕКТ НЕ ОТНОСИТСЯ К ВООРУЖЕНИЮ.

ПОЛНАЯ ДИАГНОСТИКА НЕДОСТУПНА.

ДОСТУПНА ОЦЕНКА СОВМЕСТИМОСТИ И СОСТОЯНИЯ МЕХАНИЧЕСКИХ УЗЛОВ.

Уже неплохо.

Я попросил Крошина пустить стартер. Двигатель провернулся, кашлянул и затих. Запах бензина был, значит, до цилиндров что-то доходило. Я проверил доступное, не пытаясь изображать человека, который с детства перебирал ГАЗ-АА. В прошлой жизни я имел дело с куда более сложными машинами. Правда, те обычно не ремонтировали у моста под приближающимся немецким авангардом.

— Сначала топливо, — сказал Крошин. Он уже снял трубку и нахмурился. — И грязи полно. Бак, видно, встряхнуло.

— Чисти. Я посмотрю зажигание.

— Командовать все мастера.

— У меня должность такая.

Он фыркнул, но полез к фильтру.

Я сосредоточился на распределителе. Один контакт система отметила жёлтым, провод — красным. Не волшебство. Обычная трещина и плохое соединение, которые Крошин нашёл бы сам минут через десять.

У нас их могло не быть.

— Здесь, — сказал я и показал пальцем.

Крошин посмотрел, пошевелил провод и сразу перестал улыбаться.

— Откуда увидел?

— Глаза.

— Выдать бы такие всем шофёрам.

— В сорок первом дефицит.

Он поднял бровь, но переспрашивать не стал.

Пока мы работали, Ракитин выяснял обстановку. К мосту с западной стороны собрались семнадцать человек, если считать нас. Семеро раненых, из них трое лежачих. В кузове лежали пять исправных винтовок и две с разбитыми ложами, ещё восемь были на руках. Два повреждённых ручных пулемёта под брезентом годились только на запчасти. У сорокапятки осталось шесть снарядов и два человека из расчёта.

Один из них подошёл ко мне сам.

— Товарищ мастер, пушку посмотрите?

Парень был совсем молодой, худой, с обожжёнными бровями. На гимнастёрке — петлицы красноармейца, на руках свежие порезы.

— Что с ней?

— После налёта колесо повело. Механизм подъёма закусывает, гильзу после выстрела не выбрасывает. Мы один раз стрельнули у казармы и потом втроём вытаскивали.

— Сам разбирал?

— Пытался.

— И много лишнего осталось?

Парень смутился и показал горсть деталей, завёрнутых в пилотку.

— Только это.

Федот заглянул в пилотку и крякнул.

— Имя есть, конструктор?

— Круглов Николай. Из оружейной команды я. Месяц как.

— Месяц, а уже пушку разобрал. Способный.

Круглов не понял, хвалят его или собираются ударить. На всякий случай отступил на шаг.

Я посмотрел на сорокапятку.

За ней дорога поднималась к лесу. Оттуда время от времени доносился далёкий рокот. Мотоциклы. Те самые или другие — разницы не было.

Перед нами лежал мост: деревянный настил на невысоких каменных опорах, метров двадцать от берега до берега. Речка под ним была узкой, но глубокой после дождей. Берега обрывистые, телегу или пушку вброд не провести. Полуторка, возможно, прошла бы по настилу. Полуторка с лежачими ранеными, ящиками патронов и прицепленной сорокапяткой — уже вопрос к судьбе, а с ней у нас отношения не сложились.

Ракитин подошёл к машине.

— Сколько времени?

Крошин высунул голову из-под капота.

— На мотор — пять минут. Может, семь.

— Рессора?

— До восточного берега дотянет. Дальше без груза. Если прицепим пушку, сложится прямо на мосту.

Матвеев, сидевший в кузове, с трудом поднялся.

— Орудие нельзя бросать, товарищ лейтенант. Там шесть снарядов. На дороге танки.

— А раненых? — спросила санитарка.

Она стояла у заднего борта, придерживая сползавшую каску. На лице засохла чужая кровь.

— Раненых тоже нельзя, — ответил Матвеев.

— Машина второго рейса не сделает, — сказал Крошин. — Даже если немцы позволят.

Все посмотрели на Ракитина.

Лейтенант перевёл взгляд с кузова на пушку, потом на мост. Ему снова предлагали выбрать, кто и что заслуживает места в будущем. Утром он командовал взводом охраны. К полудню пришлось распоряжаться жизнями людей, фамилии которых он услышал минуту назад.

— Грачёв, — сказал он. — Пушку можно привести в порядок?