Дезертир

Адреналин, вскипевший при виде бойни, гнал нас вперёд ещё с полчаса, пока мы не нашли узкую трещину в скале. Это была не пещера, а просто каменный карман, глубокая ниша, скрытая от посторонних глаз нависающим уступом. Мы втянулись внутрь и рухнули на холодный камень, задыхаясь. Сила, подпитывавшая нас, иссякла разом, оставив только дрожь в коленях и оглушительную усталость во всём теле. Мы молча выгребли из мешков припасы: кусок сыра, горсть сухарей, немного вяленого мяса. Ели медленно, почти механически, стараясь растянуть каждый кусок. Запили всё водой из фляги. Я заснул моментально. Сон был бездонным и беспокойным. В нём не было образов, только ощущения: давящая тяжесть, холод.

Глава 6

Я проснулся от онемения в закоченевшей ноге. Было темно и холодно. Краге всё ещё спал, свернувшись калачиком. Снаружи не доносилось ничего, кроме воя ветра. Ночь была тёмной, вязкой, пропитанной тишиной, которая давила на барабанные перепонки. Ни крика совы, ни шороха ползущего по скале. Ничего.

Я позволил своему дару развернуться в полную силу. Мир вспыхнул, тени — прозрачными. Магия висела в воздухе ущелья тонкой, ядовитой паутиной. Тусклые, больные зелёные нити, похожие на водоросли, пульсировали слабым, угасающим светом, окутывая место битвы с химерой, и тянулись дальше, вглубь Горла демона, теряясь в темноте. Некромантия. Не мощная, всесокрушающая сила лорда Гаапа, а что-то… кустарное. Грязное. Сотворённое на скорую руку, словно не мастер, а подмастерье пытался склеить разбитый горшок грязью и кровью.

Значит, не просто дикая тварь. Кто-то создал эту химеру. И этот кто-то, судя по следам магии, был силён, но не опытен. Он торопился и не особо заботился об изяществе.

— Тьфу, хоть бы рассвело уже, — хриплый голос Краге вырвал меня из наблюдений. Он выполз потирая затёкшую шею, и тут же съёжился от холода. — Чёртова дыра. Кости насквозь пробирает.

— Костёр, — решительно сказал он, не глядя на меня. — Небольшой. В глубине ниши.

Мы собрали жалкую охапку серого, хрупкого лишайника и чахлого, сухого валежника, нападавшего сверху ущелья. Краге, сноровисто работая огнивом, высек искры. Через минуту трещал жадный, невысокий огонёк, освещая стены нашей каменной норы. Тепло было ничтожным, но оно стало центром вселенной, точкой притяжения для наших ледяных пальцев.

Достали последние припасы. Ели молча, пристально глядя в маленькое пламя, будто в нём были ответы на все вопросы.

Я наблюдал, как Краге силится разогреть окоченевшие пальцы над крошечным пламенем нашего жалкого костра. Голос его был низким, усталым, обращённым больше к огню, чем ко мне.

— Знаешь, откуда я, Мел? Не из Седого Перевала. Не всегда я был грязным псом, которого травят стражники. — Он бросил в огонь сухую ветку, наблюдая, как она корчится в пламени. — Я с Равнин. Сын барона Альрика фон Хальвегена.

Он произнёс это имя без гордости, как констатацию давно умершего факта.

— Баронство называлось Хальвед. Сейчас это название уже мало кто вспомнит. Замок был невелик, но стоял на старом торговом пути. И граф Ульрих, наш уже немолодой сосед, этот путь возжелал. — Глаза Краге, отражавшие огонь, стали плоскими, как лезвие. — Под предлогом старой обиды он двинул свою небольшую армию. Отец же не ждал подвоха от него, и мы были не готовы.

— Осада длилась недолго. Я был мал, всего восемь лет. Помню, как мать ледяной рукой втолкнула меня в чёрную пасть подземелья со старой служанкой Мэри. «Беги, Кристоф», — сказала она. Это было моё имя. Кристоф. Последний раз я слышал её голос в тот день. Мэри знала, куда бежать. В деревне у самой опушки леса жил её брат. Мы шли до рассвета, и она тащила меня, как свой последний груз. Её брат выслушал её, плюнул, но впустил. Трое суток мы прятались у него в сарае, а он выведывал новости с дорог.

Узнал, что мой отец погиб на стенах. Мать... — он резко глотнул, — предпочла клинок брачному ложу графа Ульриха. Моих старших братьев, Фолькера и Дитриха, взяли в плен. Граф устроил зрелище для всех вассалов на площади. Обезглавил их собственноручно.

Он замолчал, сжав кулаки так, что кости побелели.

На четвёртый день брат Мэри погрузил меня на дно своей телеги, поверх набросал мешков с луком и повёз в Мюльдорф. Всю дорогу я слышал, как он ворчал ей: «Сестра, на что ты меня подписала? За голову баронова отродья дадут больше монет, чем я заработаю за год».

— В городе они выгрузили меня на задворках постоялого двора. «Вот, господин Кристоф, — сказала Мэри тихо. — Город Мюльдорф. Людей тут много. Среди них, может, и добрые найдутся. А нам... мне надо ехать. У нас своя дорога». Она сунула мне в руку небольшой узелок — краюху хлеба и сыра — и они уехали, теряясь в переулке.

— Так я и остался один. На грязных камнях мостовой. С краюхой хлеба в руке и именем, которое теперь было смертным приговором. На второй день прибился к шайке таких же оборванцев. Нас было десять, от восьми до двенадцати лет. Ночевали где придётся, часто в дренажной трубе под старым мостом через речку Мюль. Промышляли попрошайничеством, иногда кражами: таскали яблоки с возов, обчищали пьяных у трактиров и постоялых дворов. Я был мельче и щуплее многих, но... я знал, как отдавать приказы. Помнил, как это делал отец. И у меня горело внутри то, чего у них не было, — я знал, что потерял. Я дрался не за кусок хлеба, а за место под солнцем, которое у меня украли. Вскоре... меня стали слушаться. А ещё через год — те, кто был старше, признали моё главенство.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Как мы подросли — перешли от краж к грабежу. Нападали на одиноких купцов в тёмных переулках, обчищали лавки, что плохо запирались на ночь. К пятнадцати годам наша банда «Серые когти» держала ремесленные кварталы и южную часть рынка. Мы были не королями, а крысами — вездесущими, наглыми, кусачими. Но крысами, которых боялись. Делились данью со стражей и более крупными пауками в городском подполье. Я копил. Не на вино и женщин. На меч. На кольчугу. На дорогу обратно, в Хальвед.

— А потом старый граф Ульрих умер. — Голос Краге стал совсем плоским, безжизненным. — Его сын, молодой граф, объявил войну «преступной скверне» в Мюльдорфе. Начались рейды. Не взятки брали, а головы. Моих ребят хватали на улицах, вешали без суда, для острастки. За мою голову назначили цену — живого или мёртвого. Мечта о мести стала роскошью. Надо было просто выжить.

— Пришлось бежать из города с теми, кто согласился пойти со мной, — шесть человек, самых отчаянных и верных. Так началась вторая жизнь — в лесах, вдоль больших дорог. Разбойничали. Грабили обозы, почту, одинокие поместья на окраинах. Шайка «Серых когтей» снова ожила, но уже не как стая городских крыс, а как волчья стая. И я не был в ней один. Со мной с самого начала был друг Зорин.

Краге замолчал, и его взгляд стал далёким, уставившись сквозь стену пещеры в прошлое.

— Он был среди тех десяти оборванцев, к которым я прибился. Худой, с умными, слишком взрослыми глазами. Его родителей сожгли в их же хижине за неуплату налога. Мы с ним... мы делили последнюю корку. Спали спиной к спине, чтобы было теплее. Он первым назвал меня Краге. Я прикрывал его, когда он лез в карман, он вытаскивал меня из драк, куда я ввязывался по своей глупой гордости. Он был моей тенью и моей совестью. Когда мы бежали из города — он был первым, кто шагнул за мной в темноту, не спросив куда.

Он снова умолк, собираясь с мыслями. Когда он заговорил вновь, в его голосе была странная смесь нежности и яда.

— В лесах он стал моим заместителем. Не потому, что я назначил. Так само вышло. Люди шли за ним почти так же, как за мной. Он был... другим. Я рубил с плеча, а он умел договариваться. Я видел цель, а он — обходные пути. Мы дополняли друг друга, как кулак и перчатка. Банда росла. Сперва нас было двадцать, потом сорок, а к моменту, когда мы стали грозой всех дорог в округе — все восемьдесят. И для всех этих людей мы были неразделимы. Краге и Зорин. Два сердца одной стаи.

— Но чем больше мы имели, тем больше ему хотелось. Не золота — он им никогда не дорожил. Власти. Настоящей, не разделённой ни с кем. И он начал... меняться. Или, может, просто показывать своё истинное лицо. Стал чаще спорить со мной при людях. Шептаться с главарями отрядов. Говорить, что я слишком осторожен, что мы уже не банда, а армия, и пора бы перестать прятаться в лесах, а взять под контроль сёла, договориться с графом на равных... а лучше — сместить того и стать новыми хозяевами земель. Я отмахивался. Говорил, что он с ума сошёл. Что мы волки, а не лисы, и наше место — в тени, а не в замке.

— А потом мы взяли тот самый роковой караван.

— Это был богатый обоз, шедший из южных княжеств. Шёлк, специи, благовония. Обычная добыча. Но в самой роскошной повозке ехал не просто купец. С ним была его дочь. — Краге произнёс это слово с каким-то странным, горьким уважением. — Он вёз её в столицу, учиться в какую-то академию искусств. Девчонка, лет семнадцати, в платье цвета неба, с глазами как у испуганной лани. Когда мы остановили повозки и начали обыск, она выглянула в окно. И Зорин… он её увидел.

Краге медленно покачал головой.

— Я не придал значения. Думал, просто баба, их много было. Мы забрали ценности, взяли купца и его дочь как заложников — для выкупа. Отвели в лагерь. А Зорин… он вдруг стал другим. Не находил себе места. То воду ей принесёт, то плащ потеплее. Говорил с ней. Сначала издалека, потом всё дольше. Я видел, как он смотрит на неё. Не как на добычу. А так, будто впервые в жизни увидел солнце после долгой зимы.

— Через месяц пришёл гонец с выкупом. Мы должны были отпустить их на опушке. Всю ночь перед этим Зорин не сомкнул глаз. А утром, когда мы уже вели купца и девку к лошадям, он подошёл ко мне. Лицо у него было серое, осунувшееся. «Краге, — говорит, — отпусти их. Без выкупа». Я остолбенел: «Ты с ума сошёл? Это же целое состояние!» А он схватил меня за рукав, и в глазах у него была такая мольба, какой я никогда не видел: «Она… она другая. Она не из нашего мира. Она рисует птиц и читает стихи. Я не могу…» Я оттолкнул его. «Очнись. Она для нас — кошелёк на ножках. Не более».— Я, конечно же, взял выкуп. А Зорин с того дня стал тенью. Молчал. Смотрел куда-то внутрь себя. А потом… он исчез. На три дня. Вернулся — и сразу к костру, где мы делили добычу. «Я был в городе, — говорит. — Видел её. Она уезжает через неделю». Я только пожал плечами: «Ну и что?» Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ни братства, ни даже злости.— Стражники нагрянули на рассвете. Их вёл отец Лука. Меня схватили в моей же палатке. Выволокли на свет. И я увидел его. Он стоял рядом с капитаном стражников, одетый в простую, но чистую дорожную одежду. За спиной у него был скромный узел — всё, что он накопил за годы. Он даже не смотрел на резню, на своих бывших братьев. Он смотрел на восток, где дорога уходила в сторону столицы. Будто уже видел себя там, в другом мире, с другой жизнью.— Меня скрутили, повалили в грязь. И он, проходя мимо, наклонился. Шепнул: «Прости, Краге. Но я устал быть тенью. Хочу пожить на свету. Хотя бы попробовать». И ушёл.Краге выдохнул, и этот выдох звучал как последний хрип умирающего зверя.— Так меня и привезли в Седой Перевал. Он же, наверное, уже в столице. Ищет ту самую академию. Стучится в ворота с мешком золота, выпотрошенным из казны, которую мы копили десять лет. Предал восемьдесят человек, двадцать лет братства — за призрачный шанс постоять рядом с девчонкой, которая даже имени его, наверное, не запомнила. Вот и вся цена. Ни титула. Ни власти. Просто… глупость. Обыкновенная, человеческая глупость.Он замолчал, и в тишине нашего укрытия было слышно только потрескивание огня. История предательства обрела свою окончательную, горькую форму. Её мотивом оказалась не жадность, а слепая, эгоистичная надежда на спасение через любовь к тому, кто был из другого, враждебного мира. И эта надежда стоила Краге всего.

Он замолк, уставившись в огонь, который уже почти погас. Его история была вывернута наизнанку, и теперь от неё оставался только горький осадок да холод в костях.Я слушал, и мне было... странно. В Бездне не было таких историй. Там была ярость, голод, страх перед сильнейшим. Но не это. Не эта медленная, извилистая петля из преданности, тоски по чему-то яркому и холодного расчёта, которая в итоге затягивалась в узел предательства. «Любовь». «Надежда». Пустые, зыбкие слова. Но они заставили человека продать восемьдесят жизней.И тут в памяти, будто назло, всплыл другой образ. Не из рассказа. Мой. Утро. Лесная река. И та девушка в воде. Обнажённая. Хрупкая. Совершенно беззащитная. Я помнил, как внутри всё сжалось тогда — не от желания напасть, а от чего-то другого. Смутного, горячего, чужого. Это было так же непонятно, как и история Краге. Люди. Их чувства были как болото — вязкие, непредсказуемые, способные утянуть на дно.

Вдруг я почувствовал знакомую вибрацию, дрожь в самой ткани мира. Ритуал начинался. Я поднял голову, отбросив странные человеческие сказки и навязчивые образы. Краге уже смотрел на меня. Он увидел в моих глазах не сочувствие, а холодную тревогу охотника, почуявшего более крупного зверя.— Что? — хрипло спросил он.Я молча кивнул вперёд, в чёрную щель Горла. Туда. Потом обернулся и выглянул назад.Там, откуда мы пришли, далеко на склоне ползла вниз цепочка огней. Десять, может, пятнадцать факелов. Ровно, неспешно. Инквизитор. Он не свернул.— Сзади огни, — тихо сказал я. — Впереди... начался ритуал.Краге выглянул сам. Увидел багровое зарево и огоньки позади. Лицо его окаменело.— Пошли, — сказал Краге. Его голос полз усталой злобой.Я кивнул. Моя цель была проще: выжить.

Мы двинулись навстречу тьме. Немного отдохнувшие мы шли быстро и молча, экономя силы. Первые несколько часов прошли без приключений, если не считать скользких камней под ногами и вечного полумрака в каменном коридоре. По мере приближения к месту ритуала магические нити стали плотнее, и к ним добавилось что-то новое.Я замедлил шаг, положив ладонь на шершавую холодную поверхность скалы. Камень под пальцами был неестественно леденящим, будто из него высосали всё внутреннее тепло.

— Чувствуешь? — спросил я, не оборачиваясь. — Магия.Краге, шедший следом, насторожился. Он не чувствовал магию, но давно научился доверять моим странным остановкам.— Опять что? — Его голос был напряжённым. — Какая ещё магия?— Некромантия. Но... не демоническая. Смертная. И очень старая.— Ты разбойничал в этих горах. Что знаешь про это ущелье? Про те места, куда даже ваша банда не совалась?Краге задумался, его глаза сузились. Он окинул взглядом мрачные сходящиеся стены, будто впервые по-настоящему их рассматривал.— Горло демона... — пробормотал он. — Да, мы знали про него. Как и все в округе. Место проклятое. Ни зверья, ни птиц. Даже тролли обходят стороной. — Он поёжился. — Когда только пришли в эти горы, лет семь назад, слышал я байки от старых контрабандистов. Говорили, глубоко в скалах, куда и троп-то нет, живёт старуха. Не простая знахарка. Ведьма. Люди, бывало, пропадали. Говорили, она их забирает. Для своих дел. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на суеверный страх, который он тут же подавил. — Мы всегда такие места на карте обводили красным и шли за десяток вёрст стороной. Не из-за страха перед сказками. Хотя... — он снова огляделся, — ...камни тут и впрямь смотрят как-то не так. А тишина... она неживая.Вскоре впереди послышалось низкое, монотонное бормотание, наполнявшее узкий проход ущелья, словно подземный гул. Слова были мне знакомы — грубые, гортанные слоги адского наречия. Ритуальное заклинание.Мы замерли, прижавшись к стенам, и стали продвигаться вперёд с предельной осторожностью, подползли к последнему повороту и заглянули из-за выступа скалы.Перед нами открылась широкая каменная площадка. В стене ущелья зияли огромные каменные ворота. Они были древними, покрытыми потускневшими рунами, которые теперь слабо светились в такт бормотанию. От ворот исходила мощная, давящая аура — древняя магия, печать, созданная не людьми и не демонами. Та самая, которую я чувствовал. Именно её и пытались сломать.

Перед воротами на площадке пылала пентаграмма, выжженная в камне адским огнём. По её углам, прикованные магическими оковами, лежали четыре человека. Я узнал их. Трое возчиков и сам хозяин каравана. Его лицо было бледным, губы беззвучно шевелились в молитве или проклятии. Вокруг пентаграммы двигались пятеро демонов-разведчиков. Они ритмично раскачивались, вливая свою силу в рисунок на камне. В центре пентаграммы, спиной к воротам, возвышался их предводитель — более крупный. Его руки были подняты, а из его пасти лились те самые гортанные слова. Он призывал не просто подкрепление. Он призывал верховного жнеца-легионера — сущность, способную разбить древние печати. Для такого призыва требовалось топливо: живое, разумное, испытывающее ужас. Четыре души, запертые в углах пентаграммы.

Чуть поодаль, у самой стены, под присмотром ещё одного демона сидели двое других пленников. Это был стратегический запас. Я узнал и их тоже. Тот самый маг из каравана и молодой племянник купца. Ритуал был в разгаре, до кульминации — недолго. Демон-заклинатель в центре пентаграммы произносил слова медленно и чётко, вкладывая в каждое сгусток силы. Его подручные мерно раскачивались, поддерживая огненный контур.

Пройти через саму площадку было нельзя. Путь от нашего укрытия мимо древних ворот представлял собой открытое пространство, хорошо освещённое багровым светом пентаграммы. Взгляды стражей методично прочёсывали эту зону. Любое движение там было бы сразу замечено.

Инстинкт заставил меня оглянуться назад, туда, откуда мы пришли. Мой взгляд, обострённый даром бога, выхватил из полумрака то, что обычный глаз бы пропустил. В сотне шагов позади, на противоположной от ворот стене ущелья, был скрытый подъём. Не тропа, а цепь едва заметных выступов, трещин и карнизов, ведущая вверх, под самый козырёк скалы. А там, почти напротив древних ворот, чернел карниз. Идеальная точка для наблюдения и, возможно, единственный путь куда-либо.

Я тронул Краге, показал жестом: сначала назад, на ту стену, потом вверх. Он посмотрел, и на его лице отразилось понимание. Забраться там было можно. Это было опасно, почти безумно, но другого выбора не было.

Мы отползли от края назад, в более глубокую тень. Первым полез я. Камень под пальцами был холодным и живым, каждую щель, каждый выступ приходилось проверять на прочность. Казалось, мы лезли целую вечность. Наконец я втянулся на узкий пыльный карниз. Я помог подтянуться Краге, и мы оба рухнули на камень, оглушённые тишиной и собственным бешеным сердцебиением.

Глава 7

Теперь всё было как на ладони: пентаграмма, демоны, судорожно дёргающиеся люди. Мы оказались в идеальной западне, которую выбрали сами. В напряжении прошло около часа. Бормотание заклинателя не стихало, лишь набрало мощь, превратившись в низкий гул, от которого дрожали камни. Багровый свет пентаграммы сжался до ослепительного ядра. Демон-заклинатель, собрав всю мощь, пронзительно взвыл последнюю команду. Наступила тишина. Пентаграмма погасла. Но не исчезла. Её контур вспыхнул чёрным светом — из этого чёрного центра, разрывая реальность, стала проявляться фигура.

Сначала появилась тень. Потом — очертания: неправдоподобно высокие, тощие, одетые в лохмотья. В длинных, костлявых пальцах — призрачная коса, лезвие которой казалось соткано из мглы и звёздного холода. Лицо скрывал капюшон, но из его глубины горели две точки ледяного пламени. Верховный жнец-легионер.

Тварь из Преисподней шагнула на известняковую крошку площадки. Воздух стал сухим, тяжелым. Жнец не дышал, но от каждого движения его тощих, обмотанных гнилой холстиной ребер во все стороны расходилась ровная, ледяная волна увядания. Мои легкие от этого мгновенно перехватило, в груди остро закололо. Я заставил себя замереть, вжавшись лицом в известковую пыль выступа.

Краге рядом со мной превратился в кусок обледенелого дерева. Его зубы больше не стучали — разбойник просто застыл, округлил глаза и крепко сжал свой меч.

Жнец медленно поднял призрачную косу. Лезвие со зловещим гулом разрезало сумерки ущелья. Точки ледяного пламени под капюшоном повернулись в сторону древних каменных ворот в стене. Потускневшие руны на каменных створках вспыхнули ровным, мертвенно-синим светом. Древняя магия печати начала сдавать позиции под прямым давлением сущности Преисподней.

Предводитель разведчиков сделал шаг вперёд. В его лапе извивался тот самый юноша — племянник купца. Лицо парня было залито слезами и грязью, но он был жив.

— Великий жнец! — голос демона был хриплым от напряжения. — Сила для вас!

С этими словами он грубо рванул юношу вперёд и, не дав тому вскрикнуть, провёл когтем по его предплечью. Неглубоко, но достаточно. Алая струйка брызнула на чёрный, инеем покрытый камень перед жнецом.

Кровь не пролилась. Она вспыхнула, испарившись в мгновение ока. Этот пар втянулся в лохмотья жнеца, и синие огни в его капюшоне вспыхнули ярче.

Жнец повернулся к воротам. Он ткнул косой в центр каменной створки, туда, где переплетение рун было самым сложным.

Там, где коса коснулась камня, возникла точка абсолютной черноты. От неё во все стороны побежали трещины — идеально повторяющие узор древних защитных рун. Камень крошился. Он терял цвет, твёрдость, превращаясь в серую пыль. За считаные секунды в монолитной стене появился проход.

Задача была выполнена. Жнец сделал шаг вперёд, чтобы переступить порог древнего храма.

И в этот миг, когда его спина оказалась обращённой к площадке, его настиг божественный свет. Он ударил сбоку, из ущелья — ослепительная, режущая глаза полоса чистейшего белого сияния.— УМРИ, ТВАРЬ ХАОСА! — раздался громовой клич.На краю площадки стоял инквизитор. Его меч был обнажён, лицо искажено ледяной решимостью. Жнец развернулся, и от его движения остался в воздухе шлейф ледяной мглы. Трещины на его спине, оставленные святым светом, зияли пустотой, но синие огни в капюшоне вспыхнули яростным, смертельным холодом.

Бинсгельд, видя это, сжал меч двумя руками. Он был не человеком в эту секунду — он был остриём воли всего своего ордена.— Изыди! — его голос прорвал гул, чистый, как колокол.Он ринулся вперёд. Его меч описал дугу. Жнец встретил удар косой. Лезвие из звёздного холода и божественное пламя сошлись беззвучно. Пространство между ними искривилось, свет и тьма смешались.Бинсгельд не отступал ни на шаг. Его доспехи покрывались инеем, кожа трескалась от мороза, но его глаза горели фанатичной верой. Он чувствовал, как защита жнеца дрожит.

Пока два титана замерли в немом противоборстве сил, семь демонов-разведчиков пришли в движение. Их атака была беззвучной, как падение тени. Против них стояли три десятка воинов инквизитора — не просто стражники, а закалённые в очистительных войнах ветераны, чья вера была выкована в горниле испытаний и закалена сталью.

Первыми ударили люди. Их боевой клич:

— «За Свет!» — разорвал тишину, тридцать глоток выкрикнули его как один. Щиты, украшенные золотым солнцем, сошлись в сплошную сияющую стену. Из-за неё, как смертоносный град, метнулся лес копий. Это был сокрушительный удар, попытка смять горстку нечисти одним натиском.Но демонов уже не было там, куда ударили копья. Семёрка рассыпалась, как ртуть.

Двое демонов материализовались прямо перед щитами, приняв удар на себя. Копья вонзились в хитиновые груди с сухим хрустом, но демоны, будто не чувствуя боли, вцепились когтистыми лапами в древки. Они стали живыми якорями, намертво сковав переднюю линию. В этот миг из ничего, за их спинами возникли ещё трое. Их когти пронеслись, оставляя в воздухе кровавые росчерки. Раздался хриплый всхлип, и первый ряд воинов рухнул. Их сияющие нагрудники дымились со страшными дырами.Но инквизиторские псы не дрогнули. Из второго ряда, поверх падающих тел товарищей, взметнулись тяжёлые двуручные мечи. Один такой клинок, описывая широкую дугу, обрушился на демона, вцепившегося в копьё. Удар отсёк голову. Другой демон, отпрыгнув от свиста стали, получил удар молотом в спину. Звонкий треск, и тварь затрепетала, расплющенная, как чудовищное насекомое.

Ещё двое демонов атаковали с флангов. Они работали как хирурги. Один скользил вдоль строя, и его когти раз за разом находили щель между шлемом и наплечником. Другой демон, самый крупный, методично выбивал щиты мощными ударами своих копыт, ломая запястья и предплечья, расчищая путь.

Люди гибли, но не бежали. Их строй гнулся, редел, но не рвался. Они сражались в осознании обречённости. За каждую взятую жизнь демоны платили кровью. Окружённый тремя воинами, один из демонов, пронзённый мечом в бок, успел в последнем порыве вспороть живот своему убийце, и они рухнули вместе, сплетясь в мёртвой хватке. Другого, попытавшегося прорваться к центру, буквально разрезали на части — один воин отрубил ему ногу, другой вонзил кинжал в шею, а третий с диким рёвом разрубил пополам уже падающее тело.