Дезертир

Улица, ведущая к консистории, сужалась. Сланцевые дома здесь стояли плотнее, их крыши почти сходились над головой, оставляя лишь узкую полоску блеклого утреннего неба.

— Быстрее шагай, парень, — буркнул стражник справа, чуть качнув древком алебарды в сторону моего плеча. — Отец Лука не любит мерзнуть на сырости.

Я был уверен что никакого Узлового перевала сегодня не увижу.

Лестница в подвал была крутой, сырой, пахнущей плесенью и страхом — старым, въевшимся в камень. Внизу открылся длинный коридор, слабо освещённый чадящими факелами. По обе стороны — камеры. Каждая отделена массивными коваными решётками.

Стражник выбрал ключ из связки, лязгнул замком. Решётка со скрежетом отъехала.

— Жди. Святой отец соизволит — вызовет.Меня мягко, но настойчиво втолкнули внутрь. Решётка захлопнулась. Ключ повернулся дважды. Они ушли, их шаги затихли на лестнице.

В соседних камерах было два других узника. Первый примостился у решётки, обращённой в коридор. Мужик лет сорока, коренастый, с лицом, изборождённым морщинами. Его глаза, быстрые и оценивающие, сразу же нашли меня. Он ухмыльнулся, обнажив ряд жёлтых кривых зубов.

— Ага! Пополнение! Добро пожаловать в таверну «У Отца Луки»! Завтрак в восемь, обед — никогда, а на ужин — костёр! — он хрипло рассмеялся собственному юмору.

Второй сидел в дальнем углу, спиной к стене, и не шевелился. Это был тролль. Настоящий, горный, высотой под три метра. Его кожа отливала серо-зелёным, как старый мох на скале, массивные плечи были покрыты грубыми, как кора, наростами. Огромные руки с толстыми пальцами лежали на коленях. Он дышал тяжело и шумно, а его маленькие глубоко посаженные глаза были тупо устремлены в стену.

Говорливый узник тут же начал знакомиться.

— Меня зовут Краге. А тебя? Ладно, не важно. Видишь мою рожу? — он ткнул пальцем в самый заметный шрам. — Это тебе автограф от стражников. Я, можно сказать, местная знаменитость. Глава банды «Серые Когти». Слыхал, наверное?

— «Серые Когти», значит, — тихо произнес я, повернувшись к Краге. Мой голос в сыром подвале прозвучал плоско. — И долго знаменитость здесь сидит?

Разбойник хмыкнул, ухватившись пальцами за ржавый металл своей двери.

— Третьи сутки пошли, парень. Лука думает, что я выдам ему, где наши схроны на Чёрной гряде. Каждый полдень меня водит к своим щипцам, шкуру на прочность проверяет. Но я крепкий.

Я молча сел на свободный участок каменного пола, прислонившись к стене. Краге, не смущаясь, продолжил:

— Дело было так. Грабили мы караваны, путников… Мелочь в основном. Да только мой заместитель возжелал моего тёплого местечка. И сдал меня, гад, с потрохами. Стража нагрянула, всех моих ребят перебила, а меня — вот, живьём взять изволили.

Он плюнул на пол.

— Старый-то священник, отец Варнава, помер недавно. А этот, Лука, молодой. Выслуживается перед инквизитором. Меня как предводителя разбойников казнить будут. Публично. Ждём только, когда его преосвященство Бинсгельд из объезда местных сёл вернётся. Для острастки, значит.

Потом Краге кивнул на неподвижного тролля.

— А это наше местное чудо. Глуп как пробка, но силён — мать его. Напал на одну из дальних шахт, что в горах. Народу там прибил — страсть. А потом нашёл в бараке у шахтёров припрятанную бочку вина. Нажрался и заснул, как сурок, прямо на месте. Его так, пьяного, и повязали, — он снова захихикал, — а наш святой отец Лука, как увидел, так и объявил его «тварью преисподней, насланной на праведных». Говорит, сжечь его надо на очистительном костре.

Краге замолчал, изучая мою реакцию. Потом добавил, уже без смеха:

— А тебя за что? Натворил чего? Или просто не понравился?

— Просто не понравился, — ответил я, не меняя позы. — Седло не того чекана.

Краге понимающе присвистнул. Его пальцы, покрытые слоем въевшейся дорожной грязи, отпустили кованый прут решетки.

— О-о, это они умеют. Лука на этом деле повернутый. Ему везде шпионы мерещатся да скверна. Каждую щель в Седом Перевале обнюхал. Кони твои у ворот знатные были, я в окно приметил, когда вас сюда вели. Поп их живо приберет к рукам, не сомневайся. В консистории лошадки всегда нужны — обозы святой инквизиции сами себя не повезут.

Я промолчал. Мысли двигались ровно. Молодой амбициозный священник. Публичные казни. Ожидание инквизитора. И я — в ловушке. С маньяком-разбойником и пьяным троллем, которого хотят сжечь. Нужно было выбираться до того, как бледный малец в рясе притащит сюда свои каленые железки.

В углу соседней камеры снова шумно и тяжело заворочался тролль. От движения его массивного серо-зеленого плеча цепь, вбитая в сланец, натянулась с сухим, глухим скрежетом. Он не реагировал на болтовню Краге. Его маленькие, глубоко посаженные глаза-щели по-прежнему были прикованы ко мне.

Он снова шумно втянул ноздрями воздух, пахнущий плесенью и тухлой соломой.

— Камнем пахнет, — утробно пророкотал великан. Звук был настолько низким, что базальтовые плиты пола под моими ладонями едва заметно завибрировали. — Не человеком. Внутри... старый, тяжелый замок. Твердый.

Краге испуганно отпрянул вглубь своей клетки, косясь на трехметровую тушу.

— Во, опять завел свою волынку, — зашептал разбойник, нервно потирая шрам на губе. — Я ж говорю тебе, Мел, он умом тронулся, пока в шахтерском вине плавал. Бормочет херню всякую. Ты к нему спиной-то не поворачийся. Хватка у него — дай боже, если руку сквозь решетку просунет, вмиг голову открутит и не заметит.

Я проигнорировал предупреждение. Поднявшись с пола, я подошел к толстым кованым прутьям, разделяющим наши с троллем загоны.

Медленно обвёл взглядом камеру, позволяя зрению, подаренному Древним Богом, проникнуть сквозь обычную видимость. Тени от факелов стали чёткими синеватыми контурами, тёмные углы наполнились деталями.

Конструкция замков была до смешного простой. Массивные устрашающего вида решётки ковались на совесть, но замки на них... Это были обычные железные навесные амбарные замки. Сложный механизм внутри? Нет. Простая пружина. Мощный засов на двери в коридор тоже приводился в движение громоздким, но примитивным механизмом. Магии не было. Ни следов заклятий, ни печатей. Отец Лука полагался на камень, железо и людской страх.

При наличии инструмента — прочной закалённой проволоки или узкой пластины — я вскрыл бы любой из этих замков за минуту. Возможно, быстрее. Но инструмента не было. Только руки, плащ, сапоги да пустой кошель.

Перевёл взгляд на сокамерников. У Краге возможно мог быть припрятан гвоздь или обломок проволоки. Тролль был живым тараном. Его грубой силы хватило бы, чтобы вывернуть решётку из камня. Но он был в ступоре, погружённый в винный угар.

Я встретился взглядом с Краге. Тот всё так же ухмылялся.

— Прикидываешь, да? — прошептал он, подмигнув. — Я тоже первые два дня прикидывал. Не выйдет. Камни толстые, стража хоть и тупая, но злая. А главное — выйти-то ты из консистории сможешь, а вот из города... — он многозначительно постучал пальцем по виску. — У них там, на стене, свои порядки.

Он был прав. Побег из камеры был лишь первым шагом.

Глава 4

Меня вызвали на допрос глубокой ночью, когда даже каменные стены, казалось, втягивали в себя холод и тишину. Двое стражников поволокли меня в комнату без решёток, где ждал отец Лука. Рядом с ним стоял здоровенный детина в потном фартуке — палач. В руках он перебирал короткую толстую дубинку, обмотанную кожей.

— Ты настаиваешь на своей невиновности, — начал Лука без предисловий. — Но ложь от тебя исходит, как запах гнили. Скажи мне правду. Кто ты на самом деле?

Я вздохнул, понимая, что молчание бесполезно и надо придумать легенду которая может спасти меня от казни.— Моя история начинается не здесь. Мой отец был мелким помещиком на северо-восточных рубежах. Земля — каменистая, лес — густой и старый, жизнь — тяжёлая, но своя. Он был солдатом в молодости, служил на границе и свято верил, что меч и воля значат куда больше, чем вышитый на пергаменте герб. Поэтому с того дня, как я смог удержать деревянную палку, он учил меня всему, что знал: как держать клинок, чтобы не уставала рука, как читать след на земле и в лесу, как выживать там, где другие сдаются.Лука слушал, не перебивая, его глаза оставались холодными и непроницаемыми.— Всё кончилось в одну ночь, — продолжил я. — Я помню, как резко запахло серой и магией. Они пришли из портала — демоны. Когти, клыки, крылья. Половину наших — соседей, слуг — вырезали сразу. Остальных, включая меня и отца, связали и выволокли к пылающему порталу. Последнее, что я видел перед тем, как мир перевернулся, — это наш дом в огне. Мы оказались не в Аду из проповедей, а в реальном мире демонов, — сказал я, глядя прямо в глаза священнику. — Пустошь под багровым небом, где воздух обжигал лёгкие. Время там текло иначе — смутно, тягуче. Мы были рабами и работали на плантации. Не пшеницу растили. Грибы. Огромные, бледные, мерзостные грибы, пахнущие серой и тлением. Ими питались демоны. Работа была каторгой. Но отец... отец даже там продолжал учить меня. «Помни стойку. Чувствуй дистанцию. Выживай. Чтобы, если шанс будет обрести своюоду.» Его не стало через несколько лет. А я... я выжил.В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием ламп. Лука молчал, и его молчание было тяжелее любого крика.— Шанс представился, когда легион лорда Гаапа ринулся в этот мир через новый портал, — продолжил я. — Меня, вместе с другими «долгожителями», загнали в первые ряды — как расходный материал для ритуалов. Мы уже стояли у стен Каэр-Тевина, когда... явились они. Ангелы. Они обрушили на армию Гаапа такой свет, от которого демоны рассыпались в пепел. Портал рухнул. Хаос был абсолютный. В этой неразберихе я и ускользнул.Замолчал, встречая взгляд Луки. Он смотрел на меня долго, изучающе, затем его губы искривились в холодной усмешке.

— Трогательная история, — произнёс он. — Почти правдоподобная. Но ты лжёшь, путник. Я чую ложь так же отчётливо, как запах твоего страха. Возможно, в ней есть крупицы истины — возможно, ты действительно пострадал от демонов. Но ты не тот, за кого себя выдаёшь.

— Раб, выращенный на грибных плантациях, гнется перед плетью. У него лопатки торчат, как сухие сучья, а хребет под кожей ходит ходуном от каждого окрика. Я видел беглых с Кромки, парень. Они ползают на коленях и скулят, когда видят воина с оружием.

Он сделал полшага назад, выходя из круга света ламп.

— А ты стоишь ровно. Твоя туша не имеет изъянов, в ней нет рабской дряблости и голодного тремора. Твои жилы натянуты, как канаты на боевых машинах, а в глазах — чистый, сухой расчет. Ты смотришь на меня не как подследственный на пастыря. Ты считаешь шаги до двери. Высшие твари Скверны умеют шить человеческую одежду, но они всегда ошибаются в деталях. Они делают сосуд слишком идеальным.

Я молчал.

— Память тела — штука упрямая, — тихо произнес священник, убирая ладонь с ларца. — Если ты человек, твои кости вспомнят земную боль. А если в тебе сидит тварь... что ж. Церковное железо покажет твой истинный облик. Начинай, Вальтер. Только не бей по голове — мне нужен его язык.

Палач вздохнул, словно собираясь выполнять тяжёлую, но рутинную работу, и нанёс первый удар. Дубинка со свистом рассекла воздух и обрушилась мне на рёбра. Боль вспыхнула тупым жгучим взрывом. Второй удар — по спине. Третий — по плечу. Это было грубое методичное избиение. Удары сыпались один за другим, глухие, тяжёлые. Сглотнул кровь, почувствовав, как она наполняет рот. Мир плыл, в ушах звенело, но я не издал ни звука. Только хриплое дыхание и стиснутые зубы.

Палач бил долго, пока его собственное дыхание не стало тяжёлым и прерывистым. Он остановился, вытирая пот со лба, и посмотрел на Луку с каким-то недоумением.

— Отец, он либо святой, либо дурак. Обычный преступник после третьего удара уже молится или сознаётся. А он… будто деревянный. Может, и правда ничего за ним нет?

В глазах священника вспыхнуло холодное разочарование. Он ждал сломленности, страха, хоть какого-то трепета. А получил лишь окровавленное, но непробиваемое молчание.

— Упрямство — тоже грех, — тихо произнёс Лука. — И признак того, что есть что скрывать. Ладно.

Он махнул рукой, и стражники подхватили моё пошатнувшееся тело.

— Отведите его обратно. Мы ничего не узнали. Дождёмся инквизитора Бинсгельда. Его преосвященство решит, что делать с таким… твёрдолобым.

Меня потащили обратно в камеру. Краге встретил меня всё той же ухмылкой. Всё тело горело одним сплошным пульсирующим синяком. Рёбра ныли, из разбитой губы сочилась кровь. Но под этой человеческой болью, глубже, клокотала ледяная беззвучная ярость.

— Ну что? — Краге тут же подполз к разделяющим нас прутьям, цепляясь пальцами за ржавое железо. — Не сговорились со святым отцом? Судя по твоей харе, палач сегодня был в ударе. Этот боров умеет прикладывать кожу к костям. Радуйся, что он до щипцов не добрался. После щипцов люди кровью мочатся до самой плахи.

Я перевернулся на спину, превозмогая боль в боку. Сглотнул скопившуюся во рту солоноватую жижу, вытирая разбитую губу. Обычный человек с такими травмами лежал бы трупом — два ребра справа были явно треснуты, а плечо налилось тяжелой, багровой опухолью. Но новые ткани моего тела уже начали свою невидимую работу. Кровь под кожей пульсировала горячо и густо, стягивая края внутренних разрывов.

В углу соседней клетки шумно, с присвистом вздохнул тролль. Огромная серо-зеленая гора мышц шевельнулась, и цепи, вбитые в сланец, отозвались коротким металлическим звоном. Великан потянул носом воздух, пахнущий свежей кровью и сыростью.

— Болит, — утробно пророкотал он. Его низкий голос заставил базальтовые плиты пола снова едва заметно завибрировать. — Человек бил дерево. Дерево не сломалось. Дерево пахнет... железом. Старым железом.

— Заткнись ты, чудище, — цыкнул на него Краге, не оборачиваясь. Разбойник снова уставился на меня своими быстрыми, вычислительными глазами. — Слышь, Мел. Поп сказал про Бинсгельда? Этот пес инквизиции вернется сегодня?

— Не вернется, — хрипло отозвался я, упираясь затылком в скользкую базальтовую стену. — Ему еще три села досматривать. Поп выслуживается, потому и спешит.

Каждое слово отдавалось в треснувших ребрах тупой, горячей пульсацией. Новая плоть внутри уже стягивала края разрывов, но обмануть человеческие рецепторы полностью алтарь не мог — боль оставалась честной, едкой, мешающей дышать глубоко.

Краге на секунду замер, переваривая ответ, а затем снова впился в меня взглядом.

— Твои бы слова — да богам в уши, парень. Только Бинсгельд шутить не любит. Если он здесь появится до того, как мы ноги сделаем, нас даже хоронить не будут. Прямо на площади в известковую яму в виде пепла сметут, и всего делов.

Я проигнорировал его панику. Вниманием полностью завладел тролль. Каменный великан в углу зашевелился сильнее, и тяжелые звенья цепей, вмурованные в сланец, со скрежетом протащились по камню. Его маленькие, глубоко посаженные глаза-щели тускло поблескивали в темноте, и смотрел он не на Краге, и даже не на мою разбитую физиономию. Он смотрел в самую суть — туда, где под ребрами ворочалась игла ментального компаса и сидела частичка гончей.

Тварь, выросшая в подземных выработках и питавшаяся рудными жилами, чуяла не человека. Она чуяла ту самую древнюю, изначальную силу, которая сейчас медленно перекраивала мой каркас.

— Железо... — снова глухо выдохнул тролль, и от его баса в глиняной миске на полу качнулась мутная вода. — Старое, глубокое железо. Под землей спало. Зачем пришло в сырую нору?

Разбойник Краге испуганно зыркнул сперва на великана, потом на меня, окончательно теряя свою воровскую уверенность.

— Эй, Мел, ты это брось, — зашептал он, судорожно сжимая в пальцах заточенную стальную пластину. — Ты с ним не заговаривай. Я тебе говорю, он как угар свой винный выкашляет, так крушить начнет всё подряд. Ему что стражники, что мы с тобой — один хрен на один зуб. Не вздумай его трогать.

Мой взгляд был прикован к анкерным кольцам в стене тролля. Раствор вокруг них был старым, пошедшим известковой крошкой от постоянной подвальной сырости. Если бы у меня был рычаг... Но его не было.

Я откинулся назад, прижавшись затылком к сырому камню, и закрыл глаза. Краге еще поворочался в углу своей клетки, тихо матерясь на безумного великана, но вскоре тоже притих, закопавшись в грязную подстилку.

Остаток ночи прошел в глухом оцепенении. Боль не ушла, но стала управляемой, превратившись в жесткий внутренний чертеж моих повреждений.

Рассвет просочился сквозь узкую полуподвальную щель под самым потолком. Серый, грязный свет медленно проявил контуры кованых решеток и осевшую на прутьях изморозь. Сверху, со стороны лестничного марша, донесся плотный, ритмичный стук сапог — дневная смена стражи заступила на посты.

Надзиратель просунул мне миску овсяной каши — холодной, комковатой, без соли.

Краге, наш местный философ и болтун, не умолкал.

— Сила — дура. Ума — пядь. — кивал он в сторону тролля. — А наш святой отец хочет её сжечь. Смешно, правда? Костром такую махину не взять, её только скалой раздавить.

Потом он перешёл на воспоминания. Рассказывал о налётах, о спрятанной добыче, о женщинах в придорожных тавернах. Я слушал вполуха, кивая в нужных местах, но мозг работал.

— А куда добро-то прятал? — спросил я как-то раз, стараясь звучать просто из любопытства.

Краге прищурился, почуяв интерес.

— А тебе зачем? Всё равно не достанется.

Тюремщик пришёл следующим утром — недовольный старик в засаленном фартуке, с гигантской связкой ключей на поясе. Он обошёл все решётки, лениво потянул за каждую, проверил засовы. Потом подошёл к Гроту и пнул сапогом массивное кольцо в полу, прислушиваясь к скрипу.

— Держится, — буркнул он себе под нос. Потом повернулся ко всем нам, скривив беззубый рот. — Новости, черти. Его преосвященство инквизитор Бинсгельд прибыл ночью. Отдыхает с дороги. После обеда почтит наше убогое заведение визитом. А вечером... — он сделал театральную паузу, явно наслаждаясь моментом, — ...будет представление. На площади. Для этого тупоголового чудища и для тебя, Краге. Очистительное пламя и доброе старое отрубание головы. Народ любит разнообразие.

Его глаза, мутные и равнодушные, скользнули по мне.

— А насчёт тебя, молчун, его преосвященство решит лично. После обеда. Так что готовься.

Он хлопнул ладонью по решётке, заставив её звенеть, и поплёлся прочь, его ключи печально позвякивали в такт шагам.

В камере воцарилась тишиная. Краге перестал ухмыляться. Он сидел, уставившись в стену, его пальцы судорожно теребили край рубахи.

— Вечером, — прошептал он, и в его голосе не было ни бравады, ни страха. Была лишь пустая констатация. — Значит, сегодня.

Я смотрел на железное кольцо в полу. На сколы и трещины в камне вокруг него. На массивные, но простые звенья цепи.

Тишину снова нарушил скрип двери. Вернулся тюремщик, но не один — с ним были двое здоровенных стражников. В руках у них был чан с густой, дымящейся похлёбкой и целой буханкой хлеба.

— Для гостя почётного, — прохрипел тюремщик, открывая решётку Грота лишь настолько, чтобы просунуть внутрь чан и хлеб. — Чтобы не буянил перед высокой аудиенцией. Инквизитор не любит, когда твари рычат.

Запах был густой, мясной, но под ним чуялся сладковатый, травянисто-горьковатый оттенок. Моё новое зрение, анализируя исходящие от пищи пары, уловило в ней инородные вещества — что-то притупляющее, усыпляющее. Снотворное. Сильное.

Грот, повинуясь инстинкту, сразу набросился на еду, зачерпывая похлёбку горстями и засовывая в рот огромные куски хлеба. Он ел с жадностью обречённого, не подозревая, что его усыпляют.

Тюремщик с удовлетворением наблюдал за этим, а потом снова запер решётку, и они ушли. Мы молча наблюдали, как Грот доедает последние крошки, облизывает чан, а потом его движения становятся всё более медленными и неуклюжими. Наконец, он тяжко рухнул на бок, испустив громоподобный храп.

Спустя несколько часов дверь в подвал отворилась. Сначала в проёме показались факелы, затем — стражники в потёртых, мундирах. И наконец — он.

Инквизитор не был древним старцем. Это был мужчина в расцвете сил, с аскетичным лицом. Его одеяние было простым, но от него исходила аура такой концентрации власти и убеждённости, что воздух в сыром подвале будто сгустился. Но это было не всё. От него лилось сияние. Не слепящее, а внутреннее, тёплое, золотистое — видимое лишь для таких, как я. Оно проникало сквозь стены, сквозь решётки, сквозь кожу. Когда его взгляд скользнул по камере, этот свет коснулся меня. Не как удар, а как проникновение. Он обжигал изнутри, выявляя каждую ложь, каждую трещину в маскировке.

Инквизитор остановился у нашей камеры. Его глаза осмотрели нас оценивающе и безжалостно. Он взглянул на спящего Грота, издающего богатырский храп.

— Спокоен, — заметил он голосом, в котором не было ни удивления, ни насмешки. — Хорошо. Тварь преисподней должна гореть в смиренном молчании. Так даже назидательнее для паствы.

Затем его взгляд упал на Краге. Тот, потеряв всю свою браваду, бросился к решётке, цепляясь за прутья.

— Ваше преосвященство! — закричал он. — Милости! Я раскаиваюсь! Я могу указать клады, могу служить! Не губите душу, дайте заблудшему шанс!

Бинсгельд слушал его с тем же выражением, с каким слушают дождь за окном.

— Твоя душа давно выбрала свой путь, сын мой, — прозвучал холодный, неумолимый вердикт. — И этот путь заканчивается на плахе. Пусть твоя смерть послужит другим предостережением.

И наконец, его взгляд — и вместе с ним весь тот сокрушительный, пронизывающий свет — обрушился на меня. Он смотрел не в глаза. Он смотрел сквозь них. Через плоть, через кости, в самую сердцевину. Его ноздри слегка дрогнули. В его просветлённых, ужасающе ясных глазах вспыхнуло не гневное осуждение, а... узнавание.

— А ты... — прошептал он, и его тихий голос прозвучал громче любого крика. — Ты пахнешь серой.

Свет инквизитора не просто слепил, он прошивал насквозь, выжигая до дна. Мои новые человеческие легкие, созданные на алтаре, судорожно сжались, отказываясь принимать этот раскаленный, сочащийся золотом воздух. Внутри, под переплавленными ребрами, остатки легионерского прошлого — весь тот аммиачный чад Йору, копоть кузниц и серная вонь Омута — скрутились в один плотный, шипящий узел.

Я заставил себя остаться на месте. Спина, прижатая к каменным блокам, не дрогнула, но пальцы рук впились в ладони добела.

Отец Лука, стоявший за плечом инквизитора, мгновенно подобрался. Его рука под рясой дернулась, а бледное лицо исказилось в торжествующей, хищной гримасе.

— Серой... — выдохнул Лука, и его голос сорвался на змеиный шепот. — Ваше преосвященство, я знал!

— Молчи, Лука, — Бинсгельд даже не повернул головы. Его неподвижное лицо было в нескольких дюймах от ржавых прутьев моей решетки.

Золотистое свечение вокруг его фигуры качнулось, и новая волна этого удушливого, праведного жара хлынула в камеру, вытесняя запах тухлой соломы и навоза. Краге в углу своей клетки заскулил, вжимаясь в угол и закрывая лицо грязными руками — земной разбойник не выдерживал давления чистой церковной магии, хотя на нем не было ни капли адской скверны. Только Грот продолжал богатырски храпеть, усыпленный травяным варевом; снотворное надежно заклинило его каменные мозги.

— Ты пахнешь серой, путник, — повторил он, и его глаза цвета зимнего неба сузились, превратившись в две ледяные щели. — Но этот запах... он старый. Вросший в мясо, но остывший. Так пахнут кузнечные горны, которые забросили сто лет назад. Из тебя не течет живая гниль Скверны. Но ты был там. Очень долго был.

Он сделал полшага назад, и пронизывающий свет слегка отпустил мои ребра, дав легким сделать один короткий, сухой вдох. Компактная нить под сердцем снова зашевелилась, натягиваясь в сторону северо-запада с прежней, калечащей силой.

— Я ждал ищеек из легиона Скверны, — Бинсгельд перевел взгляд на Луку, и молодой священник инстинктивно опустил глаза, тушуясь под этим тяжелым взором. — Какому генералу Бездны ты служишь человек?

Его взгляд, пронизывающий свет, не ослабевал. Он ждал объяснения. Я рискнул поднять на него глаза, вложив в них всю пустоту... но она разбилась о его каменную непроницаемость.

— Мне не нужна твоя ложь, — голос Бинсгельда был плоским, как лезвие топора палача. — Есть пятна, которые не отстирываются. Есть тени, которые прилипают к душе. Ты стоял там, где не должен был стоять. Дышал тем, чем не должен был дышать. Прикоснулся к тому, к чему нельзя прикасаться. Ты сгоришь сегодня вместе со скверной, сидящей в тебе. Огонь — единственное очищение для такой грязи. Ты примешь его не как еретик, а как заражённый, которого необходимо изолировать ради общего блага. Это милость. Готовься.

Он развернулся и ушёл, свита последовала за ним. Дверь захлопнулась, и последний луч света из коридора погас, оставив нас в полумраке, нарушаемом лишь мерцанием догорающих факелов.