Шёпот сквозь века: Надежда в гареме

— Не задавай вопросов. Одевайся и иди.

Неджла вышла так же бесшумно, как вошла.

Айше натянула своё повседневное платье — скромное, цвета сухой глины, из грубой шерсти. Волосы затянула в тугой узел на затылке, закрепив деревянными шпильками. Умылась холодной водой из медного таза, стоявшего в углу. Девушки вокруг ещё спали — даже Элиф, которая обычно просыпалась раньше всех, сейчас лежала с открытым ртом и посапывала.

Айше вышла в коридор.

Свечи ещё горели в медных подсвечниках, отбрасывая жёлтые пятна света на каменные стены. Где-то далеко плакал ребёнок — одна из наложниц, родившая дочь, которую султан даже не пришёл смотреть. Плач был тоскливым, бесконечным, как ветер над пустыней.

Покои Айбиге находились в конце коридора, за тяжёлой дверью из чёрного дерева. Айше постучала три раза — как учила Неджла: один короткий, два длинных.

— Войди, — раздался голос госпожи.

Айше вошла.

Айбиге стояла посреди комнаты. На ней было утреннее платье из тонкого шёлка цвета топлёного молока, распущенные медные волосы падали на плечи. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, губы были сжаты в тонкую линию. Но в её взгляде горел странный огонь.

— Ты помнишь, что я сказала тебе вчера? — спросила Айбиге без приветствия.

— Вы сказали, что у меня будет новое поручение, госпожа, — ответила Айше, опустив глаза.

— Да. Сегодня это поручение. — Айбиге подошла к сундуку, стоявшему в углу — массивному, окованному медью, с резными узорами на крышке. — У меня есть для тебя подарок.

Она открыла сундук.

Внутри, на ворохе сухих лепестков роз, лежало платье.

Айше замерла.

Оно было нежно-зелёным — цвета молодой листвы, цвета изумруда, цвета её глаз. Шёлк переливался в свете свечей, отливая золотом и серебром. Лиф был расшит тончайшей вышивкой — маленькие серебряные цветы, бутоны, виноградные лозы. Рукава — длинные, сужающиеся к запястью, с разрезами, из которых виднелась белоснежная нижняя рубаха. Подол — широкий, струящийся, как водопад.

Айше не могла отвести взгляд.

В прошлой жизни она создавала такие платья. Она знала, сколько времени уходит на вышивку, сколько терпения требуется, чтобы каждая серебряная нить легла ровно. Она знала цену этому шёлку, этим цветам, этому совершенству.

— Это платье, — сказала Айбиге, — сшила для меня моя мать, когда меня только привезли в гарем. Я надевала его один раз — в день, когда султан впервые заметил меня. После этого я спрятала его в сундук. Думала, что сохраню для дочери. Но дочери у меня нет, а ты... ты напоминаешь мне себя в молодости.

— Госпожа, я не могу принять такой подарок, — выдохнула Айше. — Это слишком...

— Ценно? — перебила Айбиге. — Да, ценно. Но не золотом. Памятью. — Она достала платье из сундука и встряхнула его. Шёлк зашелестел, как крылья бабочки. — Сегодня вечером в саду будет приём. Султан принимает посла персидского шаха. Все наложницы высшего ранга будут там. Я тоже приглашена. Но ты пойдёшь со мной не как служанка.

Айше подняла глаза.

— Как кто же, госпожа?

— Как моя тень, — сказала Айбиге. — Ты будешь стоять позади меня и держать веер. Но платье должно быть достойным такого места. Служанки в грязных лохмотьях на приёме не нужны.

Она протянула платье Айше. Та взяла его дрожащими руками. Шёлк был прохладным и гладким, как вода.

— Примерь, — приказала Айбиге.

Айше сняла своё грубое шерстяное платье, оставшись в тонкой нижней рубахе, и надела зелёный шёлк. Платье село идеально — будто было сшито по её меркам. Оно облегало талию, но не сковывало движений. Рукава падали мягкими складками. Шлейф (да, у платья был небольшой шлейф) струился по каменному полу, как река.

Айше посмотрела на себя в медное зеркало, висевшее на стене. Отражение было мутным, нечётким, но даже в нём она видела — это была не она. Не Айше-служанка. Кто-то другой. Кто-то прекрасный и опасный.

— Красавица, — тихо сказала Айбиге. — Я знала, что зелёный — твой цвет. — Она подошла ближе и поправила вырез на груди, сделав его чуть глубже. — Сегодня на приёме будут все сыновья султана. Все семеро. Включая шехзаде Умута.

Сердце Айше пропустило удар.

— Я не собираюсь тебя проверять, если ты об этом думаешь, — продолжала Айбиге. — Я знаю, что ты встречалась с ним в саду. Я знаю, что он сказал тебе про лилии. Я знаю даже то, что ты не знаешь — что он спрашивал обо мне у евнухов.

— Спрашивал? — Айше обернулась.

— Он спросил: «Кто эта девушка в зелёном? Которая собирала цветы для госпожи Айбиге?» — Айбиге усмехнулась. — Евнух сказал ему твоё имя. И что ты — моя служанка.

Айше почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Не красней, — сказала Айбиге. — Краска стыда — это краска слабости. Здесь не стыдятся любви. Здесь стыдятся только проигрыша. — Она взяла Айше за подбородок. — Если ты хочешь его — борись. Но помни: у него есть братья. У него есть отец. И у него есть наложницы, которые будут точить на тебя зубы. Ты готова к этому?

Айше смотрела в глаза госпоже. В них не было жестокости. Не было насмешки. Был холодный, трезвый расчёт.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Но я попробую.

Айбиге кивнула, отпустила её подбородок.

— Тогда готовься. Приём через четыре часа.

Остаток дня Айше провела в лихорадочной подготовке.

Неджла вымыла её волосы в медном чане с розовой водой — тёплой, пахучей, скользкой от мыльного корня. Она массировала кожу головы так сильно, что у Айше щипало глаза, но когда волосы высохли, они стали мягче шёлка и тяжелее воды.

— Ты сядешь вон там, — сказала Неджла, указывая на скамью у окна. — Я заплету тебе косы.

Айше села. Неджла начала плести — умело, быстро, без единого колебания. Она заплела не одну, не две, а восемь тонких кос, которые потом соединила в сложную причёску, увенчанную маленькими жемчужинами — подарком Айбиге.

— Ты похожа на пери, — сказала Неджла, когда закончила. — На райскую деву.

— Я чувствую себя самозванкой, — призналась Айше.

— Это пройдёт. Самозванство — лучшая маскировка. Если ты делаешь вид, что знаешь правила, рано или поздно ты действительно их узнаешь.

Затем Айбиге сама нанесла на лицо Айше макияж — тонкую линию сурьмы вдоль ресниц, румяна из толчёного сандала на скулы, каплю масла амбер на запястья.

— Нюхай, — сказала она, поднося к носу Айше маленький флакон.

Айше вдохнула. Запах был тёплым, пряным, чуть сладковатым — амбер с примесью мускуса и розы.

— Это мой личный аромат, — сказала Айбиге. — Я дарю его тебе. Сегодня ты будешь пахнуть мной. А завтра — найдёшь свой.

К закату Айше была готова.

Она стояла перед мутным зеркалом и не узнавала себя. Нежно-зелёное платье, жемчуг в волосах, глаза, подведённые сурьмой, губы, чуть тронутые гранатовым соком. Она была красива. Не той суетной, современной красотой, которую можно купить в салоне за деньги, а древней — опасной — той, о которой слагали легенды и из-за которой начинали войны.

«Мама, — подумала она вдруг, — если бы ты видела меня сейчас. Ты, которая всегда прятала лицо под чёрным платком. Я стала твоим кошмаром и твоей мечтой одновременно».

— Выходим, — сказала Айбиге.

Сад вечером был неузнаваем.

Тысячи свечей горели в стеклянных фонарях, подвешенных к ветвям деревьев. Между кипарисами натянули шёлковые ткани — золотые, пурпурные, бирюзовые — создавая шатёр, под которым могли разместиться сотни гостей. Фонтаны били розовой водой (настоящая роскошь — пахло так, будто сам рай пролился на землю). В центре сада стоял длинный низкий стол, уставленный серебряными блюдами с фруктами, сладостями, бараниной, запечённой с инжиром.

Гости уже собирались.

Айше видела их из-за плеча Айбиге — процессию наложниц в шёлках и парче, евнухов в тёмных кафтанах, визирей в огромных тюрбанах. Все они говорили тихо, почти шёпотом, но гул голосов был похож на жужжание огромного улья.

— Смотри в пол, — шепнула Айбиге, когда они вошли в сад. — Не поднимай глаз, пока я не разрешу.

Айше опустила взгляд. Она видела только каменные плиты дорожки, посыпанные лепестками роз, и подол зелёного платья, струящийся по ним. Шаг за шагом. Дышать ровно.

Они дошли до своего места — в третьем ряду от султанского трона. Достаточно близко, чтобы быть замеченными, достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания.

— Теперь сядь на колени, — сказала Айбиге.

Айше опустилась на мягкую подушку, подложенную слугой. Айбиге села рядом — грациозно, как кошка. Айше протянули веер — большой, из страусиных перьев, с рукоятью из слоновой кости.

— Веер, — коротко сказала Айбиге.

Айше начала обмахивать госпожу. Движения — плавные, ритмичные. Туда-обратно. Как учила Неджла: «Не слишком быстро — у госпожи закружится голова. Не слишком медленно — она вспотеет».

Гости всё прибывали.

Айше украдкой подняла глаза. В первом ряду, справа от трона, сидели сыновья султана. Шестеро. Она насчитала шестерых — разные возрасты, разная внешность, но все в дорогих кафтанах, с кинжалами на поясах, с надменными лицами.

Шестого она узнала сразу.

Мустафа.

Тот самый — старший брат Умута, который в саду назвал его слабым. Он сидел, широко расставив ноги, и громко смеялся над чем-то, что сказал сосед. Его лицо — тяжёлое, с крупными чертами — было похоже на лицо Мехмета Демирчи из прошлой жизни. То же выражение жестокости в глазах. Та же манера сжимать кулаки.

Айше почувствовала, как её желудок сжался от страха.

«Он не Мехмет, — сказала она себе. — Он другой. Он здесь, в этом времени. И он не знает меня».

Но страх не уходил.

Где же седьмой?

Айше перевела взгляд вправо. И увидела его.

Умут сидел в конце ряда, на самом краю. На нём был простой тёмно-синий кафтан без вышивки — в отличие от братьев, которые щеголяли в золоте и серебре. Никакого кинжала. Никакого тюрбана — только маленькая шапочка, обтянутая бархатом.

Он смотрел прямо на неё.

Не на Айбиге. Не на танцовщиц, которые начали представление в центре сада. Не на султана, который только что появился из дворцовых ворот в сопровождении телохранителей.

На неё.

Айше замерла. Веер застыл в воздухе.

— Продолжай обмахивать, — прошипела Айбиге, не поворачивая головы. — Ты привлекаешь внимание.

Айше заставила себя двигаться. Туда-обратно. Туда-обратно. Но взгляд Умута жёг её кожу, как огонь.

Он не улыбался. Не кивал. Просто смотрел — пристально, изучающе, с каким-то странным выражением, которое она не могла прочитать. Надежда? Страх? Любопытство? Желание?

Она не знала.

Султан занял своё место на троне — массивном золотом кресле с подушками из красного бархата. Он был стар, но ещё крепок — широкие плечи, густая борода с проседью, тяжёлый взгляд из-под насупленных бровей. На нём был кафтан из пурпурного шёлка, расшитый жемчугом, и тюрбан с тремя страусиными перьями.

— Добро пожаловать, — сказал султан голосом, который гремел, как камень, брошенный в пустой колодец. — Сегодня мы принимаем посла великого шаха Аббаса. Пусть он знает, что османский двор не уступает персидскому ни в роскоши, ни в мудрости.

Посол — тощий человек с острой бородкой и в чалме, украшенной изумрудом — поклонился и произнёс длинную речь на фарси. Айше не понимала ни слова, но суть была ясна: мир, торговля, границы.

Она не слушала. Она смотрела на Умута.

Он больше не смотрел на неё.

Он смотрел на отца — и взгляд его был ледяным. В нём не было любви. Не было уважения. Была только тьма.

Айше вдруг поняла то, что Айбиге не говорила ей вслух. Умут не просто принц. Умут — заговорщик. И этот приём, эта роскошь, эти речи о мире — всё это было декорацией, за которой скрывалась настоящая война.

Война между отцом и сыном.

Война, в которой она теперь участвовала, даже не подписав договора.

Представление закончилось через два часа.

Танцовщицы упорхнули, как бабочки. Музыканты спрятали свои сазы и нэи. Гости начали расходиться — сначала визири, потом наложницы, потом евнухи. Султан удалился первым, не прощаясь, в сопровождении охранников.

— Вставай, — сказала Айбиге. — Мы уходим.

Айше поднялась на затекших ногах. Колени болели от долгого сидения на коленях. Рука, державшая веер, онемела.

Они пошли обратно — мимо фонтанов, мимо кипарисов, мимо шёлковых шатров, которые уже начинали снимать слуги.

— Айше.

Голос раздался сбоку. Тихий. Хрипловатый.

Она узнала его сразу.

Она обернулась.

Умут стоял в трёх шагах от неё, прислонившись плечом к стволу кипариса. В темноте его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, острое, с глазами, которые горели, как угли.

Айбиге тоже остановилась. Она посмотрела на Умута, потом на Айше.

— Я подожду тебя у входа, — сказала она и ушла, не оборачиваясь.

Айше осталась одна.

— Шехзаде, — сказала она, опуская глаза. — Я не должна разговаривать с вами без разрешения госпожи...

— Забудь про этикет, — перебил он. — Я не шехзаде для тебя. Я Умут. Тот, кто подсказал тебе про лилии. Помнишь?

— Помню, — прошептала она.

— Ты сегодня прекрасна, — сказал он. — Я смотрел на тебя весь вечер.

Айше подняла глаза. В их янтарной глубине она увидела что-то, что заставило её сердце биться быстрее. Не страсть. Не желание. Что-то более редкое в этом месте, где ложь была дыханием, а правда — смертью.

Искренность.

— Зачем вы смотрели на меня? — спросила она. — Я всего лишь служанка.

— Ты не служанка, — сказал Умут. — Ты... другое. Я не знаю, что это. Но я хочу узнать.

Он сделал шаг вперёд. Теперь они стояли так близко, что Айше чувствовала запах его одежды — кожа, сандал, табак.

— Приходи завтра в беседку, — сказал он. — На закате. Я буду ждать.

— Если меня увидят...

— Никто не увидит. Беседка скрыта от глаз. Только я, ты и плющ на стенах.

Он улыбнулся — едва заметно, только уголками губ. И эта улыбка была прекраснее всех сокровищ султанской казны.

— Придёшь? — спросил он.

Айше смотрела в его глаза. В прошлой жизни она боялась сказать «нет» отцу. В этой жизни она боялась сказать «да» своей судьбе.

Но страх прошёл. Ушёл, как дым.

— Приду, — сказала она.

Умут кивнул и исчез в темноте, как тень.

Айше стояла, сжимая в руке страусиное перо веера. В груди её цвела весна — невозможная, запретная, опасная.

Она пошла к выходу, где ждала Айбиге.

— Ну что? — спросила госпожа, когда Айше поравнялась с ней.

— Завтра я иду в сад, — сказала Айше. — На закате.

Айбиге посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула.

— Тогда надейся, что никто не увидит, — сказала она. — И помни: если тебя поймают — я не смогу тебя защитить.

— Я знаю, — ответила Айше.

Она знала. И всё равно шла.

Глава5. Клятвав беседке

Айше не спала всю ночь.

Она лежала на жёстком тюфяке, притворяясь спящей, пока остальные девушки в комнате дышали ровно и глубоко. Элиф посапывала рядом, иногда всхлипывала во сне — ей снилось что-то тревожное, возможно, дом, которого больше не существовало в её жизни. Где-то за стеной скреблась мышь. Свечи догорели ещё в полночь, и только лунный свет пробивался сквозь решётку окна, рисуя на каменном полу полосы, похожие на тюремную решётку.

Айше смотрела на эти полосы и думала.

«Приходи завтра в беседку. На закате. Я буду ждать».

Его голос звучал в её голове снова и снова — низкий, с лёгкой хрипотцой, который она уже выучила наизусть. Она помнила каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох между фразами. Помнила, как пахло от него — кожа, сандал, табак. Помнила, как его тень упала на её зелёное платье, когда он сделал тот шаг вперёд.

«Ты не служанка. Ты... другое. Я не знаю, что это. Но я хочу узнать».

Она закрыла глаза и прижала ладонь к груди. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, рёбра не выдерживали.

В прошлой жизни у неё были мужчины. Не много — два или три коротких романа, которые не оставили шрамов на душе. Она целовалась в машинах на парковке торговых центров, ходила в кино, держалась за руки на набережной Босфора. Всё это было правильно, современно, удобно. Никаких безумств, никаких тайн, никаких клятв, которым суждено было сгореть в огне времени.

Но Умут был другим.

Он не был мужчиной из её прошлой жизни. Он был... судьбой. Тем самым словом, которое она ненавидела, когда слышала его в романтических сериалах. Судьба. Предначертание. Любовь с первого взгляда.