Шёпот сквозь века: Надежда в гареме

И другой — спокойный, низкий, с лёгкой хрипотцой:

— Возможно. Но слабость — понятие относительное, Мустафа. Даже самый сильный может упасть, споткнувшись о собственный язык.

Айше замерла за кустом сирени. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно на весь сад.

Она не должна была здесь находиться. Госпожа Айбиге ясно сказала: ни с кем не разговаривать. Особенно с мужчинами. А эти двое были явно из династии — по их одежде, по их манере держаться, по тому, как стража стояла в отдалении, не смея приблизиться.

Она хотела уйти. Развернуться и побежать назад к Неджле.

Но что-то — неведомая сила, чья-то воля — удержало её на месте.

Она выглянула из-за куста.

Первый мужчина — тот, что говорил резко — был высоким, коренастым, с тяжёлой челюстью и маленькими колючими глазами. На нём был расшитый золотом кафтан и тюрбан с пером цапли. Он походил на быка в дорогих одеждах.

А второй...

Айше забыла, как дышать.

Второй мужчина стоял к ней вполоборота. Он был выше первого, но стройнее. Его одежда была простой — тёмно-синий кафтан без вышивки, белая рубаха, кожаный пояс. Никаких украшений, кроме серебряного перстня на мизинце левой руки.

Но его лицо...

Айше видела это лицо. Не в этой жизни. В прошлой. В каком-то сне? Нет. В каком-то забытом воспоминании, которое всплыло из глубин, куда не доходит свет.

Он повернулся.

И Айше увидела его глаза — цвета тёмного янтаря, с длинными ресницами, которые отбрасывали тень на высокие скулы. Тёмные, густые брови. Чёткая линия подбородка. Лёгкая небритость, которая не портила его, а делала... живым. Настоящим.

Это был он.

Тот, кого она должна была встретить.

Тот, чьё имя — Надежда.

Он заметил её. Сначала мельком, как замечают тень за кустом. А потом — пристально. Его взгляд скользнул по её зелёному платью, по корзине в её руке, по её лицу — бледному от страха и изумления.

И он улыбнулся. Едва заметно. Только уголками губ.

— Уходи, Умут, — буркнул его брат Мустафа, не заметив Айше. — У тебя здесь нет дел.

— Как скажешь, брат, — ответил Умут, не отрывая взгляда от Айше.

Он развернулся и пошёл в другую сторону. Проходя мимо куста сирени, он замедлил шаг и сказал тихо, так, чтобы только она могла услышать:

— Белые лилии растут у беседки, а не у оранжереи. Госпожа Айбиге ошиблась. Или хотела проверить тебя.

И ушёл.

Айше стояла, не в силах пошевелиться. В ушах шумела кровь. В руках дрожала корзина.

Она слышала это имя. Умут. Надежда.

И она знала — всей душой, всем своим существом, всем своим истерзанным сердцем, которое помнило боль от пощёчины отца и холод операционной, — что её жизнь только началась. А всё, что было раньше, было лишь предисловием.

Она нашла белые лилии у беседки. Сорвала три самых красивых, положила в корзину и пошла обратно.

Неджла ждала у входа.

— Ты долго, — сказала она. — С тобой всё в порядке? Ты бледная.

— Всё хорошо, — ответила Айше. — Всё хорошо, Неджла-ханым.

Но внутри неё бушевал ураган.

Она вернулась к Айбиге, отдала лилии. Госпожа посмотрела на цветы, одобрительно кивнула.

— Хорошо. Ты справилась. Завтра будет новое поручение. А сейчас — иди отдыхать.

Айше поклонилась и вышла.

В коридоре она прислонилась спиной к прохладной каменной стене, закрыла глаза и прошептала:

— Умут. Ты существуешь. Ты реален.

Она не знала, услышит ли её кто-то. Бог ли из прошлой жизни, Аллах ли из новой, сама ли судьба.

Но впервые после аварии, после всего этого кошмара с гаремом и продажей, она почувствовала не страх.

А надежду.

Глава 3. Уроки выживания

Айше проснулась задолго до рассвета.

В гареме ещё царила тишина — та особая, тяжёлая тишина, которая бывает только в местах, где спят много женщин. Где-то в соседней комнате всхлипнула во сне одна из наложниц. Кто-то бормотал молитву, не открывая глаз. Пахло остывшим пеплом из медных жаровен и сушёными травами, которые развешивали под потолком от моровой чумы.

Айше лежала на жёстком тюфяке, укрытая тонким шерстяным одеялом, и смотрела в потолок. Каменные своды терялись в темноте. Где-то там, наверху, были звёзды. Где-то там, за стенами, был Босфор — тот самый, вдоль которого она ехала в такси в своей прошлой жизни, перед тем как фары чёрного внедорожника ослепили её навсегда.

Она не спала. Она думала.

Вчерашний день перевернул всё. Белые лилии. Голоса в саду. И он — Умут. Его глаза цвета тёмного янтаря, которые смотрели на неё так, будто видели насквозь. Его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, когда он сказал: «Белые лилии растут у беседки, а не у оранжереи».

Он знал, что Айбиге ошиблась. Или нарочно послала её не туда. Или хотела проверить.

— Думаешь, если будешь лежать с открытыми глазами, день наступит быстрее? — раздался шёпот справа.

Айше повернула голову. Элиф — девушка, которая была с ней, когда она очнулась после горячки, — сидела на своей постели, поджав ноги по-турецки, и смотрела на неё с любопытством.

Элиф было лет шестнадцать — или семнадцать, сложно было определить. У неё были круглые щёки, веснушки на переносице и каштановые волосы, заплетённые в тугую косу. Она не была красавицей — по крайней мере, не той ослепительной красотой, которая привлекала внимание султана. Но в ней была живость. Искра. Та самая, которую не могли убить ни каменные стены, ни евнухи с кинжалами.

— Не могу уснуть, — призналась Айше.

— Это пройдёт, — Элиф зевнула, прикрыв рот ладонью. — Первые недели все спят плохо. Я, когда меня привезли, три ночи подряд плакала. Думала, что умру от тоски.

— А сейчас?

— Сейчас я думаю, что умру от скуки, — усмехнулась Элиф. — Госпожа Айбиге добрая, но требовательная. Она заставляет нас учить сотни правил. Как входить. Как выходить. Как подавать кофе. Как опускать глаза. Как поднимать глаза. Как молчать. Как говорить. — Она вздохнула. — Иногда мне кажется, что проще выучить Коран наизусть, чем все эти обычаи.

Айше села, подтянув колени к груди.

— А как ты попала сюда?

Вопрос вырвался сам собой. В прошлой жизни она никогда не была бестактной, но здесь... Здесь ей нужно было знать. Понимать правила игры. А для этого — узнавать других игроков.

Элиф помолчала. Её лицо омрачилось.

— Мой отец был торговцем коврами в Бурсе. Хороший человек. Но он задолжал янычарам. Они пришли ночью, забрали всё — ковры, дом, меня. Сказали, что долг выплачен, если я пойду в гарем. Мать плакала. Отец ударил себя по лицу — и не остановил их. — Она говорила сухо, без слёз. — Так я здесь. Три года. Никто за мной не пришёл.

— Мне жаль, — тихо сказала Айше.

— Не жалей. Здесь жалость — как нож. Её можно повернуть и против тебя. — Элиф посмотрела на неё внимательно. — А ты? Говорят, тебя прислал крымский хан. Что ты дочь бея.

Айше кивнула. Она не знала, правда это или нет. Неджла сказала — значит, так и было. В этом мире её прошлое принадлежало не ей.

— Да, — сказала она. — Мой отец разорился. Продал меня, чтобы заплатить долги.

— Значит, мы с тобой почти сёстры, — усмехнулась Элиф. — Только тебя продал отец, а моего продали янычары. Разница небольшая.

Они помолчали. Где-то далеко, в коридорах гарема, послышались шаги — мягкие, почти неслышные. Евнухи начинали свой обход.

— Завтра у тебя первый полный день у Айбиге, — сказала Элиф. — Будь осторожна. Айбиге не злая, но она проверяет. Всех проверяет. Если ты покажешь слабость, она использует это. Если покажешь силу — тоже использует. Главное — не показывай, что думаешь.

— А что мне показывать?

— Пустоту. — Элиф легла на бок, свернулась калачиком. — Сделай лицо как у куклы. И никогда, слышишь, никогда не смотри в глаза госпоже дольше, чем она смотрит в твои.

Айше запомнила.

За окном (маленькое зарешеченное окно под самым потолком) небо начало светлеть — из чёрного превратилось в тёмно-синее, потом в серое, потом в нежно-розовое. Первые лучи солнца коснулись купола мечети Айи-Софии, и муэдзин начал свой призыв — долгий, тягучий, пронзительный.

«Аллаху Акбар...»

Айше закрыла глаза и прошептала молитву — не мусульманскую, не христианскую, а свою собственную: «Пусть я проснусь в своей постели. Пусть это будет сон». Но когда она открыла глаза, каменные стели были на месте.

Это не было сном.

Комната госпожи Айбиге встречала Айше запахами — сложными, многослойными. Розовая вода из медного распылителя. Ладан из жаровни, в которой тлели кусочки смолы. Свежие фрукты — гранат, разрезанный пополам, с рассыпающимися рубиновыми зёрнами. Тёплый хлеб, только что испечённый где-то в кухнях гарема.

Айбиге сидела на диване, поджав под себя ноги, и пила кофе из маленькой фарфоровой чашки — такой тонкой, что сквозь стенки просвечивала темная жидкость. На ней было утреннее платье цвета лаванды, свободное, без пояса, с длинными рукавами. Волосы были распущены — медная волна спадала на плечи, и Айше впервые заметила, какая у госпожи красивая шея: длинная, белая, с маленькой родинкой за ухом.

— Ты вовремя, — сказала Айбиге, не глядя на Айше. — Садись.

Айше опустилась на низкий табурет — не на пол, не на подушку рядом с госпожой, а именно на табурет, который стоял в трёх шагах от дивана. Элиф учила её ночью: «Ты не наложница, ты служанка. У тебя есть своё место. Не занимай чужое».

Айбиге отпила кофе и поставила чашку на медный поднос.

— Сегодня я научу тебя готовить маску для лица. Этому меня учила моя наставница, а её — её наставница, ещё во времена Сулеймана Великолепного. В гареме женщины живут красотой. Если ты красива — тебя замечают. Если замечают — ты можешь получить власть. Если у тебя нет красоты — у тебя ничего нет.

— Я поняла, госпожа, — сказала Айше.

— Я не закончила. — Айбиге подняла палец. — Красота — это не только лицо. Красота — это запах. Твоя кожа должна пахнуть так, чтобы мужчина, учуяв твой аромат в толпе, обернулся. Красота — это голос. Ты должна говорить так, чтобы тебя хотели слушать даже тогда, когда ты говоришь о погоде. Красота — это походка. Ты должна входить в комнату так, будто ты делаешь одолжение всем, кто там находится.

Айше молчала. В прошлой жизни она была дизайнером — она знала, что такое эстетика. Но здесь эстетика была не искусством, а оружием.

Айбиге хлопнула в ладоши. Из-за двери тут же появилась Неджла — бесшумная, как тень, с подносом, на котором стояли маленькие глиняные горшочки, ступка и пестик.

— Сегодня мы будем делать маску из розовой воды, шафрана и толчёного миндаля, — сказала Айбиге. — Розовая вода смягчает кожу. Шафран придаёт сияние. Миндаль отшелушивает мёртвые клетки. Запомни пропорции.

Она взяла горшочек с розовой водой, отмерила три пальца (не ложкой, не мерным стаканом — именно пальцами, опустив их в жидкость до второй фаланги) и вылила в ступку.

— Теперь шафран. — Она достала щепотку оранжево-красных нитей из другого горшочка. — Шафран дороже золота. Его привозят из далёких земель, за горами и морями. Поэтому используй его экономно. Но не слишком экономно — если ты пожалеешь шафрана, маска не будет работать.

Айше смотрела на эти движения — точные, выверенные, почти хирургические — и понимала, что это не косметика. Это ритуал. Женщины здесь превращали уход за собой в священнодействие, потому что больше у них ничего не было. Ни свободы, ни выбора, ни будущего — только кожа, волосы, запахи.

— Теперь ты, — Айбиге протянула ей пестик. — Сделай так же.

Айше взяла ступку. Она чувствовала прохладную глину в руках, запах шафрана — терпкий, чуть горьковатый, похожий на запах осенних листьев. Она отмерила три пальца розовой воды. Добавила щепотку шафрана. Потом горсть толчёного миндаля.

— Медленно, — сказала Айбиге. — Не торопись. И думай о том, что ты делаешь. Каждое движение должно быть осознанным. Если ты будешь делать маску с мыслями о прошлом или о будущем — она не принесёт пользы. Только здесь. Только сейчас.

Айше закрыла глаза и начала растирать ингредиенты. Круг за кругом. Пестик скользил по глине, превращая крупицы в пасту. Запахи смешивались — сладкий, кисловатый, терпкий, пряный. В этом запахе не было ни прошлой жизни, ни будущей. Только сейчас.

— Хорошо, — сказала Айбиге после долгой тишины. — У тебя лёгкая рука. Это хорошо. Некоторые девушки растирают так сильно, что маска становится горькой. Твоя — нежная.

Она взяла щепотку готовой пасты, понюхала, одобрительно кивнула.

— Теперь нанеси на моё лицо.

Айше подошла ближе. Айбиге запрокинула голову и закрыла глаза. Её лицо — красивое, но уставшее — выглядело сейчас беззащитным. Морщинки у глаз. Чуть обвисшие щёки. Тёмные круги под глазами, которые не скрывала даже сурьма.

Айше осторожно взяла немного маски кончиками пальцев и начала наносить — нежными, круговыми движениями, как когда-то в прошлой жизни наносила крем перед сном, глядя в зеркало ванной в своей стамбульской квартире.

Лоб. Скулы. Нос. Подбородок.

— Ты делаешь это не как новичок, — заметила Айбиге, не открывая глаз.

— У меня была... мать, которая учила меня ухаживать за кожей, — солгала Айше. На самом деле её мать, Лейла, никогда не учила её ничему, кроме молчания и терпения. Но навыки из прошлой жизни — те, что она приобрела сама, читая блоги и смотря видео — остались с ней. И теперь они спасали её.

— Хорошая мать, — сказала Айбиге. — Моя умерла, когда мне было десять. Её убили разбойники на дороге в Эдирне. Отец привёз меня в гарем через месяц. Сказал: «Живи как можешь». Я живу.

Айше не знала, что ответить. В прошлой жизни она бы сказала что-то утешительное — «мне жаль», «это ужасно», «как вы справились?». Но Элиф учила её: «Не показывай, что думаешь». И Айше промолчала.

Через десять минут Айбиге велела смыть маску. Неджла принесла тёплую воду в медном тазу и мягкое полотенце из египетского хлопка. Айше осторожно смыла пасту, обнажая посвежевшую, чуть порозовевшую кожу госпожи.

Айбиге посмотрела на себя в маленькое ручное зеркальце.

— Неплохо. На сегодня урок окончен. Теперь — кофе.

Следующие три часа Айше училась варить кофе по-османски.

Это было не просто приготовление напитка. Это была церемония. Медная джезва с длинной ручкой. Тонко молотые зёрна — в пыль, почти в муку. Холодная вода. Сахар — три степени сладости: «простой», «средний», «сладкий» (никто не говорил «без сахара» — это считалось дурным тоном).

— Сначала нагреваешь джезву, — объясняла Неджла, стоя над плечом Айше. — Но не слишком сильно. Если джезва будет горячей — кофе сгорит. Если холодной — не заварится.

Айше держала джезву над маленькой жаровней с углями. Жар обжигал пальцы, но она терпела.

— Теперь добавляешь воду. Две трети джезвы. Не больше.

Вода зашипела.

— Ложка кофе. Одна. Ровная. Без горки.

Айше насыпала.

— Сахар. Если для госпожи — две ложки. Она любит сладкий.

Айше насыпала сахар.

— Теперь мешай. Медленно. Деревянной ложкой. Железная испортит вкус.

Айше мешала. Кофе начинал закипать — появлялась пенка, нежная, золотистая.

— Сними с огня. Не дай закипеть — если закипит, пенка уйдёт, и кофе будет горьким.

Айше сняла джезву. Пенка поднялась шапкой.

— Снова на огонь. Теперь быстрее.

Она повторила три раза — кофеварение здесь было искусством трёх подходов. На третьем разе в комнату вошла Айбиге, переодетая в дневное платье цвета индиго, с волосами, уложенными в сложную причёску, увенчанную маленькой серебряной диадемой.

— Пахнет хорошо, — сказала она, садясь на диван. — Наливай.

Айше разлила кофе в маленькие фарфоровые чашки — пенку в одну, кофе в другую (так требовал этикет: пенка подавалась отдельно, как деликатес). Она подала чашку госпоже на медном подносе, опустив глаза.

Айбиге сделала глоток. Молчание длилось вечность.

— Приемлемо, — сказала она наконец. — Но завтра сделаешь лучше.

Айше выдохнула.

После полудня у Айбиге начался «тихий час» — время, когда госпожа отдыхала, и служанкам разрешалось заниматься своими делами. Айше пошла в общую комнату, где наложницы обедали, стирали одежду, чинили платья и тихо сплетничали.

Едва она переступила порог, как разговоры стихли.

На неё смотрели. Пятнадцать пар глаз — любопытных, враждебных, равнодушных, оценивающих. Девушки сидели на низких скамьях вокруг длинного деревянного стола. На столе — глиняные миски с чечевичным супом, лепёшки, маслины, брынза.

— Это новая служанка Айбиге-ханым? — спросила одна из девушек — высокая брюнетка с тонкими, как нити, бровями. В её голосе слышалась насмешка.

— Да, — ответила Айше, стараясь говорить нейтрально.

— Красивая, — сказала другая, помладше, с круглым лицом и детским ртом. — Очень красивая.

— Слишком красивая, — заметила брюнетка. — Такие долго не живут.

В комнате повисла тишина.

Айше медленно подошла к столу, взяла пустую миску и положила себе супу. Села на свободную скамью — не рядом с брюнеткой, но и не в углу.

— Как тебя зовут? — спросила она у брюнетки.

— Зейнеп, — ответила та с вызовом.

— Приятно познакомиться, Зейнеп. Я Айше. — Она посмотрела на девушку в упор. — Ты права. Красивые девушки долго не живут, если у них нет ума. Но у меня есть ум.

Зейнеп прищурилась.

— Посмотрим.

— Посмотрим, — согласилась Айше.

Она начала есть суп. Он был пресным — ни соли, ни перца, только варёная чечевица и вода. В прошлой жизни она бы поморщилась. Сейчас она ела с жадностью, потому что не знала, будет ли ужин.

Рядом с ней кто-то сел. Элиф.

— Ты смелая, — шепнула Элиф. — Или глупая. Зейнеп — подруга Ясемин. Она передаст каждое твоё слово.

— Пусть передаёт, — так же тихо ответила Айше. — У меня нет врагов, потому что я никому ничего не должна.

— Теперь есть, — сказала Элиф. — Поздравляю. Ты только что приобрела себе первого врага в гареме.

Айше посмотрела в сторону Зейнеп, которая уже что-то нашёптывала на ухо другой девушке, косясь в её сторону.

В прошлой жизни она боялась Мехмета Демирчи. Здесь она не боялась даже султана. Что ей какая-то Зейнеп?

— Пусть будет враг, — сказала Айше. — Я не из тех, кого можно запугать чечевичным супом.

Элиф фыркнула, подавив смех.

Вечером Айше вернулась в покои Айбиге. Госпожа готовилась ко сну — сидела перед медным зеркалом, а Неджла расчёсывала её длинные медные волосы щёткой из кабаньей щетины.

— Садись, — сказала Айбиге, увидев Айше. — Рассказывай. Что ты делала сегодня в общей комнате?

Айше рассказала. Без утайки. О Зейнеп. О супе. О том, что она сказала: «У меня есть ум».

Айбиге слушала молча. Потом повернулась к ней.

— Ты поступила правильно. Но не потому, что ты умная. А потому, что ты показала зубы. Здесь, в гареме, женщины как волчицы. Если ты покажешь слабость — тебя разорвут. Если покажешь силу — тоже могут разорвать, но сначала подумают. — Она взяла Айше за подбородок, поворачивая её лицо к свету. — У тебя есть ещё одно качество, которое может спасти тебя или погубить.

— Какое, госпожа?

— Ты не боишься. — Айбиге отпустила её. — Я видела многих девушек. Те, кто не боялись, либо становились госпожами, либо умирали молодыми. Третьего не дано.

— Я не боюсь, потому что мне нечего терять, — сказала Айше.

Это была правда. Она уже потеряла всё — свою старую жизнь, свою семью, своё тело, своё будущее. То, что осталось, было просто существованием. И в этом существовании она могла рисковать.

— Ложь, — сказала Айбиге. — Ты потеряла своё прошлое, но нашла будущее. Ты не знаешь этого, но я вижу. Ты смотришь на сад каждое утро, как будто ждёшь кого-то. Или что-то.

Айше вздрогнула.

— Не бойся, — усмехнулась Айбиге. — Я не буду пытать тебя. У меня нет причин. Но запомни: если ты влюбишься в того, кто не сможет тебя защитить, ты умрёшь. Гарем не прощает любви. Гарем прощает только власть.

Айше опустила глаза.

— Иди спать, — сказала Айбиге. — Завтра у тебя будет новое поручение. Более опасное.

— Какое, госпожа?

— Ты узнаешь завтра. — Айбиге отвернулась к зеркалу. — А теперь уходи. Я хочу отдохнуть.

Айше поклонилась и вышла.

Коридоры гарема ночью были почти пустыми. Только иногда из-за угла выныривал евнух, проверяющий, все ли девушки в своих комнатах. Свечи в медных подсвечниках мерцали, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Айше шла медленно, обдумывая слова Айбиге.

«Ты смотришь на сад каждое утро, как будто ждёшь кого-то».

Она действительно смотрела. Каждое утро, когда выходила во внутренний двор по делам, её взгляд невольно скользил в ту сторону — туда, где была беседка, увитая плющом. Туда, где она видела Умута.

Умут.

Она произнесла его имя про себя, и сердце забилось быстрее.

Это было глупо. Опасно. Безумно.

Она — наложница, служанка опальной госпожи. Он — шехзаде, сын султана, один из семи наследников престола. Между ними — пропасть. Не только статуса, но и судьбы.

Но когда она закрывала глаза, она видела не каменные стены гарема, не строгие лица евнухов, не кислый суп из чечевицы. Она видела его глаза. И слышала его голос: «Белые лилии растут у беседки».

Она свернула в свою комнату. Девушки уже спали, свернувшись калачиком на тюфяках. Элиф оставила ей кусочек лепёшки, завернутый в чистую тряпицу — на случай, если она проголодается ночью.

Айше легла, укрылась тонким одеялом и уставилась в потолок.

«Гарем не прощает любви», — сказала Айбиге.

Но что, если любовь — это единственное, что может спасти её?

Она закрыла глаза.

И во сне она снова была в саду. Белые лилии. Беседка, увитая плющом. И он — Умут — протягивает ей руку.

Она берёт его руку.

И просыпается от крика петуха.

Наступает новый день.

Глава 4. Зелёное платье

Прошла неделя с тех пор, как Айше впервые увидела Умута в саду.

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Каждый из них она проживала с таким напряжением, будто шла по лезвию кинжала. Утром — кофе для Айбиге. Днём — маски, притирания, ароматические масла. Вечером — прислуживание за ужином, когда госпожа принимала других женщин гарема, и Айше училась различать оттенки их голосов: вкрадчивый шёпот, холодный смех, тихие оскорбления, завёрнутые в шёлк вежливости.

Она ни разу не видела Умута.

Ни разу.

Каждое утро, выходя во внутренний двор с корзиной для трав или с подносом для фруктов, она бросала взгляд в сторону сада — туда, где стояла беседка, увитая плющом. Но беседка была пуста. Только ветер шевелил листья, да иногда пробегал евнух по своим делам.

«Он забыл меня», — думала Айше по ночам, глядя в тёмный потолок. «Он был вежлив, не более. Для него я — всего одна из сотен. Служанка. Тень».

Но где-то глубоко, в том месте, которое не подчинялось логике, она знала, что это неправда. Взгляд, которым он одарил её в саду, не был взглядом равнодушного принца. В нём было что-то ещё — любопытство. Интерес. Признание.

«Ты смотришь на сад каждое утро, как будто ждёшь кого-то», — сказала тогда Айбиге.

Да. Она ждала.

Утро восьмого дня началось необычно.

Айше проснулась оттого, что кто-то тряс её за плечо. Грубо. Настойчиво. Она открыла глаза и увидела Неджлу — старшую служанку Айбиге — склонившуюся над ней с выражением, которое Айше ещё не видела на её лице.

Оно было... взволнованным?

— Вставай, — сказала Неджла тихо, но с металлом в голосе. — Госпожа требует тебя немедленно.

— Что случилось? — Айше села, протирая глаза. За маленьким зарешеченным окном ещё было темно. Небо только начинало сереть.