Шёпот сквозь века: Надежда в гареме

Nine-Tailed Fox

Шёпот сквозь века: Надежда в гареме

Часть первая

Пролог

Две смерти, одно рождение

Босфор в ту ночь был чёрен, как зрачок умирающего. Белый «Фиат» летел по набережной. Чёрный внедорожник преследовал его. Внутри такси, вжавшись в сиденье, сидела девушка с изумрудными глазами. Её звали Айше. Она сбегала от судьбы, которая была страшнее смерти. Она не знала, что смерть уже выбрала её. Удар. Хруст металла. Стекло, рассыпающееся алмазной пылью. Красный свет операционной. Голоса врачей: «Давление падает мы теряем её». Айше парила под потолком и смотрела на себя со стороны. Изумрудные глаза, закрытые навсегда. «Неужели это всё?». Свет погас. Но тьма не была пустотой. Она была тёплой, похожей на материнское лоно, в которое возвращаешься, чтобы родиться заново. Айше падала сквозь века. Сквозь эпохи. Сквозь кости мёртвых и мечты живых. А потом открыла глаза. Каменный свод. Запах роз и страха. Тяжёлая решётка на окне, за которой светало незнакомое небо — чистое, бирюзовое, без следов самолётов.

— Она жива! — раздался звонкий голос. Айше подняла руку. Рука была чужой — тонкой, смуглой, без татуировки. Она не умерла. Она переродилась. В Стамбуле XVI века. В теле наложницы, которую продали в гарем. В мире, где её прошлая жизнь — ателье, свобода, право выбора — казалась сном. Она подошла к окну. Сквозь решётку увидела минареты, шпили, стражников в кольчугах. Город, где ей предстояло выжить. Она не знала тогда, что эта игра приведёт её к любви, которая сильнее времени. Что она встретит мужчину по имени Умут. Что станет законной женой, матерью пятерых сыновей и легендой. Она знала только одно. Она уже умирала однажды. И второй раз умирать не боялась.

Глава 1. Авария на перекрестке двух миров

Запах свежего льна и озона от только что распечатанных эскизов был для Айше Демир слаще любых духов. Она стояла посреди своего ателье «Изумрудная нить» в старом районе Бейоглу, и сквозь высокие окна с резными ставнями в помещение врывался шум вечернего Стамбула.

Ателье было её крепостью. Стены цвета слоновой кости были увешаны образцами тканей — от мерцающего кашемира до тяжёлого османского бархата с золотым тиснением. На манекенах висели свадебные платья, которые она шила на заказ для невест из высшего общества. Каждый стежок, каждая вышитая вручную жемчужина были частицей её души.

Айше провела длинными пальцами по прохладной поверхности стола из орехового дерева. Сегодня она работала над платьем для дочери посла Франции — нежно-голубое облако из шёлка, расшитое серебряными ландышами. Она водила кистью по ватману, вырисовывая новую линию выреза, когда в дверь резко, почти агрессивно постучали.

— Открывай! — голос отца, Ахмета Демира, прозвучал как выстрел.

Сердце Айше пропустило удар. Отец никогда не приходил в ателье. Он считал работу женщины вне дома позором, и разрешил открыть мастерскую только под давлением дяди Айше — либерального профессора из Анкары. Она отложила кисть и, вытерев руки о джинсы (она носила их тайком, под длинным кардиганом, чтобы соседки не видели «этого позора»), подошла к двери.

— Я не ждала тебя отец, — тихо сказала она, открывая дверь.

Ахмет Демир был мужчиной старой закалки. Его густые усы, идеально выбритая голова и костюм-тройка от армянского портного не могли скрыть жестокости, которая пряталась в складках его губ. За его спиной стояла мать Айше, Лейла, запахнутая в чёрный шелковый платок, и женщина, которую Айше не знала.

— Проходите, — голос девушки дрогнул.

Они вошли в ателье, и диссонанс был раздирающим: старики, пахнущие нафталином и суровой моралью, в храме современного искусства.

— Зачем ты пришёл? — спросила Айше, скрестив руки на груди.

— Ты плохо воспитана, — рявкнул отец. — Мы пришли с хорошей новостью, а ты встречаешь нас как врагов.

Мать молчала. Она всегда молчала. Только теребила край платка, и Айше увидела в её глазах тусклую, давно погасшую боль.

Женщина, которую Айше не знала, оказалась свахой. Её звали Фатма-ханым, и она была похожа на раскормленного паука в парчовом халате. Усевшись на бархатный пуфик для примерок, она начала:

— Айше-ханым, какая же вы красавица. Глаза как изумруды, волосы — чернее ночи в Каппадокии. Такую невесту сам падишах бы захотел взять. — Она захихикала, сверкнув золотым зубом. — У меня есть предложение от очень достойной семьи.

— Я не ищу предложений, — холодно ответила Айше.

— Ты закроешь рот и будешь слушать! — взревел отец. Стекло в одной из витрин задрожало. — Тебе двадцать четыре. Ты старая дева. Твой позорный бизнес не кормит семью так, как может кормить хорошее замужество.

Айше посмотрела на мать. Лейла отвела взгляд.

Фатма-ханым продолжила, почувствовав слабину:

— Речь идёт о Мехмете Демирчи. Вы слышали о нем? Текстильная империя. Три торговых центра. Особняк на Босфоре. Он молодой (ей сделали знак: «почти молодой» — ему было сорок пять), и ему нужна жена с хорошими манерами и особым вкусом.

— Я знаю Мехмета Демирчи, — Айше почувствовала, как холод пополз по её позвоночнику. В прошлом месяце на показе мод она видела его в первом ряду. Он смотрел на моделей не как на людей, а как на куски мяса. Ей рассказывали, что его первая жена «случайно» упала с лестницы. И что его личный водитель пропал после того, как подал на него в суд за избиение.

— Так что, ты согласна? — спросил отец, даже не спрашивая, а утверждая.

— Нет. — Это слово вылетело прежде, чем Айше успела его обдумать.

Тишина. Стало слышно, как за окном кричат чайки, а на площади перед ателье продавец симитов зазывает покупателей.

— Повтори, — отец сделал шаг вперёд.

— Я сказала «нет». — Айше выпрямилась. Она была на голову ниже отца, но сейчас в ней горел огонь, который, казалось, освещал весь зал. — Я не выйду замуж за человека, которого не люблю. Я не выйду замуж по принуждению. Я лучше умру, чем проведу жизнь в клетке рядом с чудовищем.

Пощёчина оказалась такой сильной, что Айше упала на пол, разбив губу об угол журнального столика. Кровь капнула на белый эскиз платья для дочери посла, растекаясь алым пятном.

— Позор! — закричала мать, но было непонятно — то ли она кричала на дочь, то ли на мужа.

— Свадьба через две недели, — рявкнул отец. — Или ты выходишь замуж за Мехмета-бея, или я собственными руками вышвырну тебя из этого дома, и ты будешь ночевать на улице. Выбирай.

Они ушли. Фатма-ханым на прощание бросила сочувственный взгляд, похожий на взгляд стервятника.

Айше сидела на полу, прижимая окровавленную салфетку к губе. Она смотрела на свои работы: платья, которые она шила для других счастливых невест. Каждое из них было соткано из надежды. Ирония судьбы: она создавала счастье для чужих, но для неё самое ничтожное право выбора было роскошью.

Достав телефон, она написала подруге Элиф: «Отец хочет выдать меня за Мехмета Демирчи. Я сбегаю. Сегодня ночью. Встреть меня у вокзала Хайдарпаша в 2:00. Поезд на Измир.»

Элиф ответила через минуту: «Это безумие. Я с тобой. Приду».

Три часа Айше готовилась к побегу. Она не взяла много вещей — только рюкзак, который всегда стоял наготове на случай пожара (она была предусмотрительной). Внутри: паспорт, запасная банковская карта (отдельный счёт, о котором родители не знали), немного наличных, лекарства, сменное бельё и два самых любимых наброска.

Она оставила на столе в ателье письмо:«Мама, отец. Простите. Но жить чужую жизнь — это не жить. Я не вернусь. Не ищите меня. Айше».

Полночь. Она выскользнула из квартиры, когда родители уснули. Коридор пах старыми коврами и цветами, которые ставила мать перед иконой (они были светскими мусульманами, но в каждую комнату мать ставила икону — странный синкретизм страха). Дверь подъезда Айше открыла бесшумно — она заранее смазала петли маслом.

Улица встретила её ветром с Босфора. Она вздохнула полной грудью. Свобода. Горькая, страшная, но свобода.

Она вызвала такси через приложение. Машина приехала быстро — скромный белый «Фиат». Водитель, пожилой усатый мужчина, помог положить рюкзак.

— На вокзал, госпожа? — спросил он.

— Да, пожалуйста. — Айше села на заднее сиденье.

Они поехали по набережной. Стамбул ночью был прекрасен: огни мостов, подсветка мечетей, серебряная дорожка луны на воде. Айше смотрела в окно и думала о том, что этот город знал тысячи побегов, тысячи судеб. Её история — лишь одна из многих.

Она почти расслабилась.

И тогда она заметила фары сзади.

Чёрный внедорожник — такой же, как у Мехмета Демирчи — шёл за ними слишком плотно. Водитель такси тоже заметил.

— Госпожа, этот автомобиль нас преследует, — сказал он, и в голосе его прозвучал страх.

— Просто езжайте быстрее, — попросила Айше.

Внедорожник прибавил скорость и поравнялся с ними. Стекло опустилось. Айше увидела профиль Мехмета. Он улыбался. Криво. Страшно. Он поднял руку, показывая жест: «Останавливайся».

— Не останавливайтесь! — крикнула Айше.

Водитель нажал на газ. «Фиат» рванул вперёд.

Мехмет, похоже, рассвирепел. Внедорожник ударил их в бок. Раздался визг тормозов, скрежет металла. Айше вжалась в кресло. Мир завертелся. Она увидела, как фары встречной фуры ослепили её, как кабина грузовика надвигается неумолимо.

Последнее, что она помнила: хруст. Не свой. Чужой хруст металла и стекла. А потом — тишина и бесконечное падение в чёрный колодец.

Операционная. Лампы светят так ярко, что даже сквозь закрытые веки видно красное марево. Голоса врачей звучат как сквозь вату.

— Давление падает. Пульс — 40.

— Массивное внутреннее кровотечение. Разрыв селезёнки.

— Мы теряем её.

Айше чувствовала, что она не в теле. Она парит под потолком и смотрит на себя со стороны. Её лицо — бледное, спокойное — лежит на столе. На губах засохшая кровь. Изумрудные глаза закрыты.

«Неужели это конец?» — подумала она.

И вдруг свет операционной начал меркнуть. Не гаснуть, а трансформироваться. Белый хирургический свет стал тёплым, золотистым, словно рассвет в пустыне. Айше услышала странную мелодию — не пение птиц, нет, скорее звук удалённого нэя (флейты).

Она попыталась открыть глаза и поняла, что не может пошевелиться. Время текло иначе. Каждая секунда растянулась в вечность.

Последние слова, которые она услышала от хирурга:

— Время смерти: 02:48.

А потом — абсолютная тьма. Не та страшная тьма, в которой нет ничего, а та — материнская, тёплая — в которой можно спрятаться и ждать.

Айше ждала. Она не знала, чего именно, но её душа, её сознание, её всё летели сквозь века.

Когда она открыла глаза, первое, что она увидела, — не потолок операционной.

Это был каменный свод, покрытый побелкой, сквозь которую проступала древняя кладка. В воздухе пахло ладаном, розовой водой и ещё чем-то сладковато-пряным — возможно, рахат-лукумом.

Айше попыталась сесть, но её тело не слушалось. Она была слаба, как котёнок. Её руки бледные, тонкие, незнакомые. На запястье — след от укуса насекомого. На коже — не её татуировка с птицей, которую она сделала в двадцать лет.

— Она пришла в себя! — раздался звонкий, как колокольчик, голос.

Кто-то склонился над ней. Девушка примерно её нет, не её. Возраст Айше был двадцать четыре. Эта девушка выглядела на шестнадцать. Смуглая, с миндалевидными глазами цвета мёда, с двумя косами, переброшенными через плечи. На ней было длинное платье из грубой ткани, перехваченное кожаным ремнём.

— Кто ты? — прошептала Айше. Своим голосом. Но он он был выше, звонче.

— Айше, ты меня не узнаёшь? — удивилась девушка. — Это я, Элиф! Не бойся, мы во дворце Топкапы. Госпожа Айбиге-хатун теперь наша наставница. У тебя была горячка три дня, но хвала Аллаху, ты жива.

Айше — или та, кем она стала — медленно подняла руку и коснулась своего лица. Скулы были те же, тонкие. Глаза те же, изумрудные. Но в уголке глаза она заметила родинку, которой никогда не было.

Она не умерла.

Она переродилась.

Старая жизнь Айше Демир, дизайнера из XXI века, закончилась на холодном столе операционной в Стамбуле, который когда-то был Константинополем. Новая жизнь Айше — бесправной наложницы, чьё тело она теперь занимала — только начиналась.

Снаружи донёсся голос муэдзина, призывающий на молитву. Но мелодия была другой — древнее, чище. И когда Айше, опираясь на руку новой Элиф (которая была поразительно похожа на её подругу из прошлой жизни), подошла к решётчатому окну, она увидела город, каким его никто из её современников не знал.

Шпили мечетей. Кони. Гребцы на лодках. Стражники в кольчугах.

Шестнадцатый век.

Айше не заплакала от ужаса. Она сжала в кулаке край грубой рубахи, в которую была одета, и прошептала:— Я выжила. Я выжила во второй раз. Значит, у этого есть причина.

Глава 2. Запах роз и страха

Айше проснулась от того, что кто-то теребил её за плечо. Грубо. Настойчиво. Не так, как будят любимого человека, а так, как будят скотину на бойне.

— Вставай, соня. Госпожа Айбиге не терпит ленивых.

Голос принадлежал женщине лет сорока с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта пустыни. Её глаза были подведены сурьмой так густо, что казались двумя угольными дырами. Одета она была в тёмно-синее платье из плотного хлопка — наряд, который выдавал в ней служанку высокого ранга, но не наложницу.

Айше села на жёстком тюфяке, набитом соломой. Всё тело болело. Виски сдавило тупой болью — последствие той самой «горячки», о которой говорила девушка по имени Элиф.

— Где я? — спросила Айше, хотя уже догадывалась. Каменные стены. Узкое окно под самым потолком с решёткой. Рядом — такие же тюфяки на деревянных нарах. Человек пятнадцать девушек в возрасте от двенадцати до двадцати пяти лет спали, свернувшись калачиком, или уже просыпались, потирая глаза.

— В гареме, — отрезала женщина. — Ты в гареме его величества султана Мехмеда Четвёртого, да продлит Аллах его дни. Я — Неджла-ханым, старшая служанка госпожи Айбиге. Запомни моё лицо и запомни моё имя. Если ты хочешь выжить здесь — делай, что я говорю, и не задавай лишних вопросов.

Айше хотела возразить. Хотела сказать: «Я не понимаю, как я здесь очутилась. Я была дизайнером. У меня было ателье. Меня сбила машина». Но язык не поворачивался. Что-то внутри — древний инстинкт самосохранения — подсказывало ей: молчи. Смотри. Слушай. Учись.

— Встань, — приказала Неджла.

Айше встала. Её ноги дрожали. Она посмотрела на себя — на ту, в чьём теле теперь жила. Тело было молодым. Очень молодым. Лет шестнадцати-семнадцати. Кожа — смуглая, но не такая, как у анатолийских крестьянок; скорее, как у черкешенки или грузинки — благородного оттенка топлёного молока с корицей. Руки — тонкие, с длинными пальцами, без единой мозоли. Не рабочие руки. Руки девушки, которую растили для гарема.

Айше подняла взгляд и увидела в углу комнаты медный таз с водой и маленькое мутное зеркало на стене.

Она подошла к зеркалу.

И замерла.

На неё смотрела красавица. Тонкие, изящные брови, как два крыла чайки. Глаза — изумрудные, яркие, с длинными ресницами, которые отбрасывали тень на скулы. Губы — полные, но не вульгарные, скорее, словно созданные для улыбки, которую она сейчас не могла выдавить. Волосы — чёрные, как смоль, густые, длиной до пояса, спутанные после болезни, но всё равно прекрасные.

Это было её лицо. То же самое, что в прошлой жизни. Только моложе. На десять лет моложе.

— Смотрю, ты собой любуешься, — хмыкнула Неджла. — Среди нас таких много. Красота здесь — не дар, а проклятие. Красивых замечают. Замеченных — используют. А использованных — выбрасывают. Запомни это.

Айше повернулась к ней.

— Чего вы от меня хотите? — спросила она тихо, но твёрдо.

Неджла чуть прищурилась. В её взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты оправилась от горячки быстрее, чем остальные. Это хорошо. Госпожа Айбиге будет довольна. Она не любит, когда её подарки ломаются.

— Подарки?

— Ты — подарок. Тебя и ещё двадцать девушек прислал крымский хан султану в честь мира. Твоё имя — Айше. Ты дочь разорившегося бея из черкесских земель. Твоя семья продала тебя, чтобы заплатить долги. — Неджла говорила это буднично, как о погоде. — Забудь своё прошлое. Здесь у тебя нет ни отца, ни матери. Есть только госпожа Айбиге, а над ней — султан, а над султаном — Аллах.

Айше почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Продана. Её продали. В прошлой жизни она сбегала от принудительного брака. Здесь её уже продали, и даже бежать было некуда. Дворцовые стены высотой в двадцать метров. Стражи с ятаганами. Евнухи, которые смотрели на девушек как на овец, которых нужно охранять от волков (и от самих себя).

— А если я откажусь? — спросила она.

Неджла засмеялась. Коротко. Без радости.

— Откажешься от чего? От еды? От воды? От воздуха? — Она шагнула ближе. — Отказаться здесь можно только от жизни. И то — не самой. Будет приказ — тебя утопят в Босфоре в мешке с камнями. И никто не спросит почему.

Она замолчала, давая словам осесть в сознании Айше.

— Сейчас ты пойдёшь со мной. Госпожа Айбиге выбрала тебя для личной прислуги. Это большая честь. Не опозорься.

— Личной прислуги? — Айше растерялась. — Но я ничего не умею. Я не знаю дворцовых обычаев. Я ...

— Научишься. — Неджла протянула ей свёрток из грубой ткани. — Одевайся. И поторопись. Тех, кто опаздывает, наказывают.

Айше развернула свёрток. Внутри оказалось платье из тонкой шерсти цвета спелой вишни, расшитое по подолу серебряной нитью — небогато, но со вкусом. Шаровары из того же материала. Тонкий кожаный пояс. И маленькие балетки без задников — то, что здесь называли «бабуш» (лёгкие туфли для ходьбы по дворцовым коридорам).

Она оделась быстро. Пальцы дрожали, когда она завязывала шнуровку на боку. Рядом проснулась Элиф — та самая девушка, которая была с ней, когда Айше пришла в себя. Элиф смотрела на неё с тревогой.

— Ты справишься, — прошептала Элиф. — Айбиге не злая. Просто строгая. Она была любимой наложницей султана десять лет назад, но родила дочь, а не сына. С тех пор она не у дел. Но она умна. Очень умна. Слушай её — и ты выживешь.

Айше кивнула. Слова Элиф были для неё как тонкий луч света в тёмной пещере. Она взяла себя в руки, вспомнила всё, что знала из книг и сериалов про Османскую империю. Но книги — это книги. Реальность оказалась грубее, грязнее, страшнее.

— Готова? — спросила Неджла.

— Да, — ответила Айше.

Коридоры гарема оказались лабиринтом. Они шли — Неджла впереди, Айше за ней — через анфилады комнат: спальни наложниц (маленькие, с низкими потолками), комнаты для омовений (с мраморными полами и текущей водой, которую подавали по керамическим трубам — инженерная мысль древних поражала), небольшие кухни, молельные комнаты с нишами, указывающими на Мекку.

Пахло здесь сложно. Пахло розами (сотни лепестков, разложенных по медным блюдам для аромата). Пахло пряностями — корицей, гвоздикой, шафраном. Пахло потом. Пахло страхом — едким, кисловатым запахом, который невозможно описать словами, но который чувствуешь кожей.

Их пропускали через двери, которые охраняли евнухи. Айше впервые видела евнухов вживую. Высокие, грузные мужчины с гладко выбритыми лицами и странными, детскими голосами. На них были длинные кафтаны из верблюжьей шерсти, на поясе — кинжалы с рукоятями из слоновой кости. Они смотрели на Айше как на движимое имущество. И не стесняясь.

— Вот мы и пришли, — сказала Неджла, останавливаясь перед дверью из чёрного дерева, инкрустированной перламутром.

Дверь открылась без стука. Айше вошла.

Покои госпожи Айбиге были просторными — по крайней мере, по сравнению с комнатой, где спали наложницы. Большой диван, заваленный шёлковыми подушками с золотыми кистями. Низкий столик из красного дерева, на нём — медный поднос с фруктами (инжир, виноград, гранат). Узкие окна с видом на внутренний двор, где журчал фонтан. И в центре комнаты, на низком табурете, обитом парчой, сидела сама госпожа Айбиге.

Она оказалась не старой. Лет тридцати пяти, не больше. Высокая, стройная, с волосами цвета меди, собранными в сложную причёску, увенчанную маленькой жемчужной диадемой. Её лицо было красивым, но уставшим. Под глазами — тени. В уголках губ — горькие складки.

— Подойди, — сказала Айбиге. Голос у неё был низкий, грудной, с повелительными нотками. — Посмотри на меня.

Айше подошла и посмотрела. Она не опустила глаза, как, видимо, требовал этикет. Она смотрела прямо — в карие, почти чёрные глаза госпожи.

— Ты не боишься меня, — констатировала Айбиге. — Это хорошо. Или плохо. Пока не пойму.

— Я боюсь многого, госпожа, — ответила Айше. — Но боюсь я не вас. Я боюсь не понять правил.

Айбиге чуть приподняла бровь.

— Умная? — спросила она у Неджлы.

— Не знаю, госпожа. Но красивая. Очень.

— Красота проходит. Ум остаётся. — Айбиге встала. Она была на полголовы выше Айше. — Слушай меня внимательно. Я возьму тебя в услужение, потому что у меня не осталось верных девушек — их переманили другие госпожи или они умерли от лихорадки. Ты будешь делать, что я скажу. Ты будешь ходить, куда я пошлю. Ты будешь молчать, когда я велю молчать. И если ты предашь меня — я лично прослежу, чтобы ты сгнила в подземельях. Ясно?

— Ясно, госпожа, — сказала Айше.

В этот момент дверь открылась, и вошёл евнух. Высокий, чернокожий, с лицом, изрезанным оспой. Он что-то шепнул Айбиге на ухо. Та вздрогнула, и в её глазах на секунду промелькнул страх. Но она быстро взяла себя в руки.

— Султан требует цветы для вечернего омовения. И не простые цветы. Белые лилии. Из дворцового сада. — Она посмотрела на Айше. — Ты пойдёшь. Сад охраняют, но тебя пропустят. Возьми корзину и иди. Не разговаривай ни с кем. Особенно с мужчинами. Ты меня поняла?

— Да, госпожа, — ответила Айше. Но в груди у неё ёкнуло. Потому что в этот момент в её сознании вспыхнуло воспоминание — не её, не из старой жизни, а откуда-то из глубин этого нового тела.

Дворцовый сад.

Именно там должна была произойти встреча, о которой она ещё не знала. Встреча, которая изменит всё.

Она взяла плетёную корзину из пальмовых листьев, перекинула её через локоть и вышла в коридор.

Неджла пошла следом, показывать дорогу.

— Ты знаешь, как выглядят белые лилии? — спросила Неджла, когда они спускались по широкой каменной лестнице во двор.

— Да, — ответила Айше. И улыбнулась про себя. В прошлой жизни она была дизайнером. Она рисовала цветы сотни раз. Лилии, розы, тюльпаны, гиацинты. Она знала их форму, их запах, их расположение лепестков.

Но в этом саду всё было по-другому.

Они вышли во двор. И воздух изменился. Тяжёлый, пряный воздух гарема сменился свежим ветром с Босфора. Небо было безоблачным, бирюзовым, как мозаика в мечетях. Вдали виднелись купола и минареты — город расползался по холмам, как муравейник.

Сад был огромным. Ровные ряды кипарисов, как чёрные свечи, уходящие в небо. Фонтаны с мраморными чашами, где плавали лепестки роз. Беседки, увитые плющом. Дорожки, посыпанные белым песком, который хрустел под ногами.

— Иди вон туда, — указала Неджла на дальнюю часть сада, где виднелась оранжерея из зелёного стекла. — Белые лилии растут за оранжереей. И помни: ни с кем не разговаривай.

Неджла осталась у входа в сад, скрестив руки на груди.

Айше пошла одна.

Она шла медленно, впитывая каждую деталь: капли воды на лепестках роз, шмеля, жужжащего над кустом жасмина, далёкий смех женщин из открытого окна гарема.

Она почти дошла до оранжереи, когда услышала голоса.

Мужские голоса.

Один — резкий, надменный:

— Ты ничтожество. Отец никогда не сделает тебя наследником. Ты слаб, как девчонка.