Все твердое растворяется в воздухе. Опыт модерности

I. «Фауст» Гете: трагедия развития

Современное буржуазное общество, с его буржуазными отношениями производства и обмена, буржуазными отношениями собственности, создавшее как бы по волшебству столь могущественные средства производства и обмена, походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями.

«Манифест Коммунистической партии»

Господи боже мой!.. волосатые мальчишки вышли из-под контроля!

Армейский офицер в Аламогордо, Нью-Мексико, сразу после взрыва первой атомной бомбы в июле 1945

Мы живем в фаустовскую эпоху и обязательно встретим Господа или Дьявола до ее окончания, и единственный ключ к этому замку – неизбежная руда истинного.

Норман Мейлер, 1971

Фауст – один из героев модерной культуры с самого ее зарождения. За четыре века, прошедших с издания Faustbuch Иоганном Шписом в 1587 году и «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло годом позже, его историю пересказывали бесконечно, на всех современных языках, во всех известных техниках – от оперы до кукольного театра и комиксов, во всех литературных формах – от лирической поэзии до теолого-философской трагедии и вульгарного фарса; перед ней не смог устоять ни один модерный творец во всем мире. У фигуры Фауста обладает много воплощений, но в основе своей он всегда тот самый «волосатый мальчишка» – интеллектуал-нонконформист, маргинальный и подозрительный персонаж. И всегда трагедия или комедия начинается, когда энергия фаустовского разума «выходит из-под его контроля» и начинает жить своей жизнью, динамичной и крайне опасной.

Спустя почти четыре столетия со своего дебюта Фауст по-прежнему властвует над модерным воображением. Так, журнал The New Yorker в антиядерном выпуске сразу после аварии на АЭС Три-Майл-Айленд использует Фауста как символ безответственности науки и равнодушия к жизни: «Эксперты – такие же ошибающиеся люди, как все остальные, – предлагают нам фаустовскую сделку, желая наложить руки на вечность, – и это неприемлемо»[52]. А на другом полюсе культурного спектра последний выпуск «Капитана Америки» обещает раскрыть нам «коварные планы… ДОКТОРА ФАУСТА!» Этот злодей, удивительно похожий на Орсона Уэллса, бороздит небо над гаванью Нью-Йорка в гигантском дирижабле. «Пока мы смотрим, – говорит он двум беспомощным связанным жертвам – канистры моего гениального мозгогаза прикрепляют к специальным крюкам в выхлопной системе дирижабля. По моему приказу верные военные [роботы] зальют город газом, и каждый мужчина, женщина и ребенок в Нью-Йорке окажутся под моим полным ПСИХОЛОГИЧЕСКИМ КОНТРОЛЕМ!» Вот это беда – ведь в прошлый визит доктор Фауст смутил умы американцев так, что они стали параноидально подозревать всех соседей в предательстве и доносить на них, породив маккартизм. Кто знает, что он придумал на этот раз? Капитан Америка вынужденно возвращается из отставки, чтобы сразиться с врагом. «И пусть это звучит старомодно, – говорит Капитан своим пресыщенным читателям 1970-х годов – но я должен сделать это ради нашей страны. Америка не сможет быть свободной, если Фауст заполучит ее в свои потные ручонки!» И лишь когда фаустовский злодей свергнут, перепуганная Статуя Свободы вновь может улыбнуться[53].

«Фауст» Гете превосходит все остальные версии богатством и глубиной исторической перспективы, моральным воображением, политическим проницательностью, психологической чувственностью и наблюдательностью. Он открывает новые измерения в зарождающемся модерном самоосознании, которое миф о Фаусте исследовал с самого зарождения. Из-за абсолютной безграничности поэмы (не только в том, что касается ее масштабов и амбиций, но и в искренности) Пушкин назвал ее «„Илиадой“ новейшей поэзии»[54]. Гете начал работать над темой Фауста около 1770 года, в 21-летнем возрасте, и с перерывами продолжал трудиться над ней в течение следующих шестидесяти лет; он счел работу законченной только в 1831 году, за год до своей кончины в возрасте восьмидесяти трех лет, а целиком поэма была опубликована только после его смерти[55]. Получается, работа продолжалась на всем протяжении одной из наиболее бурных революционных эпох в мировой истории. В значительной степени сила «Фауста» проистекает из этой самой истории: герой Гете и персонажи вокруг него с невероятной личностной глубиной проживают драмы и травмы мировой истории, которые пережил сам Гете и его современники; вся динамика этой работы воспроизводит более масштабную динамику западного общества.

«Фауст» начинается в эпоху, когда мысль и чувственность уже настолько модерны, что читатель XX века немедленно их признает, но материальные и социальные условия существования все еще соответствуют средневековым; кончается же он среди потрясений духовной и материальной жизни промышленной революции. Поэма начинается в уединенном кабинете интеллектуала, абстрактном и затворническом царстве мысли; заканчивается она в бескрайнем царстве производства и торговли, управляемом огромными корпоративными органами и сложными организациями, которые Фауст помогает создавать и которые в свою очередь помогают ему самому создавать еще больше. В гетовской версии фаустовской темы субъект и объект преобразований не только герой – а целый мир. «Фауст» Гете изображает и инсценирует процесс, в результате которого к концу XVIII и началу XIX века появляется непосредственно модерная мировая система.

Жизненная сила, которая вдохновляет «Фауста» Гете, выделяет поэму на фоне предшествующих ей произведений и в значительной степени придает ей насыщенность и динамику, – это импульс, который я буду называть потребностью к развитию. Гетевский Фауст пытается объяснить эту потребность своему дьяволу – а объяснить ее совсем не легко. Более ранние ипостаси Фауста продавали душу в обмен на вещи более ясные и вожделенные всеми: деньги, секс, власть над другими, славу и известность. Гетевский Фауст говорит, что да, всего этого он тоже хочет, но просто так, само по себе, оно ему не нужно.

Не радостей я жду, – прошу тебя понять!Я брошусь в вихрь мучительной отрады,Влюбленной злобы, сладостной досады;Мой дух, от жажды знанья исцелен,Откроется всем горестям отныне:Что человечеству дано в его судьбине,Все испытать, изведать должен он!Я обниму в своем духовном взореВсю высоту его, всю глубину;Все счастье человечества, все горе —Все соберу я в грудь свою одну,До широты его свой кругозор раздвинуИ с ним в конце концов я разобьюсь и сгину! [1765–75][56][57]

Этот Фауст хочет для себя динамического процесса, который вобрал бы весь человеческий опыт – как радость, так и печаль, – и смешал бы его в непрерывном развитии самого Фауста; даже саморазрушение здесь – неотъемлемая часть развития.

Одна из самых оригинальных и плодотворных идей «Фауста» – сходство между культурным идеалом саморазвития и реальным социальным движением к экономическому развитию. Гете считает, что два этих типа развития должны проходить вместе, слиться друг с другом – и лишь тогда эти архетипические обещания модерности можно будет исполнить. Единственный путь самопреобразования для модерного человека, как узнаем мы вместе с Фаустом, есть радикальное изменение всего физического, социального и морального мира, в котором он живет. Героизм героя Гете заключается в решимости высвободить грандиозные запасы подавленной энергии, заключенной в человеке, и не только в нем самом, но во всем, чего он касается, – а в конечном итоге во всем обществе. Однако начатое им масштабное развитие – интеллектуальное, моральное, экономическое, социальное, – как оказалось, требует огромных человеческих жертв. И здесь заключен смысл отношений Фауста с дьяволом: человеческие силы можно развить только с помощью, как писал Маркс, «подземных сил», темных и страшных энергий, которые в любой миг могут взорваться с чудовищной мощью, неподвластной контролю человека. «Фауст» Гете – это первая и все еще лучшая трагедия развития.

Историю Фауста можно проследить в трех метаморфозах: сначала он появляется как Мечтатель, затем после вмешательства Мефистофеля становится Возлюбленным, и наконец, когда трагедия любви остается далеко в прошлом, он достигает пика своей жизни как Строитель[58].

Первая метаморфоза: Мечтатель

Когда поднимается занавес[59] мы видим Фауста; поздней ночью он исполнен тревоги один в своей комнате. «Еще ль в тюрьме останусь я? Нора проклятая моя!.. О, прочь! Беги, беги скорей туда, на волю!» (398–99, 418). Эта сцена кажется нам отчаянно знакомой: Фауст происходит из огромной династии модерных героев и героинь, которых мы застаем за разговором с собой посреди ночи. Однако обычно такой герой молод, беден, неопытен – и даже насильственно огражден от опыта классовыми, гендерными или расовыми барьерами жестокого общества. Фауст не только человек средних лет (он один из первых героев такого возраста в современной литературе; следующим, пожалуй, можно назвать Капитана Ахава[60]), он еще и довольно успешен для мужчины средних лет в своем мире. Он нашел признание и почтение как врач, юрист, теолог, философ, ученый, профессор и управляющий училища. Он окружен редкими прекрасными книгами и манускриптами, картинами, диаграммами, научными приборами – всеми атрибутами успешной жизни разума. И тем не менее все достигнутое кажется ему пустым, все вещи вокруг – мусором. Он бесконечно копается в себе и утверждает, что вообще не жил.

Во всех победах Фаусту мерещится западня, так как до сих пор все они касались только его внутреннего мира. Долгие годы при помощи размышлений и экспериментов, чтения книг и наркотических субстанций – он истинный гуманист, ничто человеческое ему не чуждо – он делал все возможное для развития способности мыслить, чувствовать и предвидеть. Тем не менее, чем стремительнее расширялись границы его разума, чем глубже развивалось его восприятие, тем в большей изоляции он оказывался, тем более ослабевали его связи с внешним миром – с другими людьми, с природой, даже с собственными нуждами и потребностями. Его культура развивалась через отчуждение от тотальности жизни.

Мы видим, как Фауст использует магические силы, и перед его (и нашими) глазами возникает изумительное видение космоса. Но он отворачивается от иллюзорного блеска: «О, этот вид! Но только вид – увы!» Созерцательная природа этого видения, мистического ли, математического ли (либо и того и другого), удерживает наблюдателя на одном месте – месте пассивного зрителя. Фауст жаждет другой, более живой, более эротической и активной связи с миром.

Мне не обнять природы необъятной!И где же вы, сосцы природы, – вы,Дарующие жизнь струею благодатной ‹…›К которым рвется так больная грудь моя? [455–60]

Силы его разума, обратившись вовнутрь, в свою очередь обратились против него и стали тюрьмой. Фауст отчаянно пытается найти способ высвободить, выразить изобилие своей внутренней жизни через действия во внешнем мире. Листая магическую книгу, он натыкается на символ Духа Земли; и тут же:

Теперь себя я чувствую сильней —Снесу и горе я и радости земные.Как будто бы вином живительным согрет,Отважно ринусь я в обширный божий свет;Мне хочется борьбы, готов я с бурей биться —И в час крушенья мне ли устрашиться? [462–67]

Он призывает Духа Земли и, когда тот является, горделиво заявляет об их сродстве; но дух лишь смеется над ним и этими космическими устремлениями и говорит, что Фаусту следует найти другого духа, которого он смог бы постичь своим умом. Перед исчезновением Дух Земли бросает Фаусту насмешливый эпитет, нашедший огромный резонанс в культуре грядущих столетий: Übermensch, «Сверхчеловек». Можно написать целые книги о метаморфозах этого символа; здесь же значителен метафизический и моральный контекст его первого появления. Гете создает слово Übermensch не для того, чтобы описать титанические устремления модерного человека, но скорее чтобы показать, сколь многие из этих стремлений неуместны. Дух Земли у Гете говорит Фаусту: «Почему бы вместо этого тебе не стать Mensh – истинно человеческим существом?»

Фауст не единственный переживает такие трудности; они отражают более значительные противоречия, всколыхнувшие все европейские общества в годы перед Французской и промышленной революциями. Социальное разделение труда в раннемодерной Европе, от Возрождения и Реформации до времен самого Гете, породило большой класс относительно независимых производителей культуры и идей. Эти специалисты – художники и ученые, юристы и философы – за три века создали потрясающую динамическую модерную культуру. И все же само разделение труда, благодаря которому родилась и расцвела эта самая модерная культура, скрывало от остального мира новые перспективы и открытия этой культуры, ее потенциальное богатство и плодотворность. Фауст является созидающей частью той культуры, которая вскрыла весь объем и глубину человеческих желаний, выходящих далеко за рамки классических и средневековых границ. В то же время он часть стагнирующего и замкнутого общества, покрытого ржавчиной средневековых и феодальных социальных форм: таких форм как гильдейская специализация, которая изолирует Фауста и его идеи. Носитель динамической культуры в стагнирующем обществе, он переживает глубокий разрыв между внутренней и внешней жизнью. За шестьдесят лет, за которые Гете напишет «Фауста», модерные интеллектуалы найдут новые потрясающие способы вырваться из подобной изоляции. В эти годы на Западе родилось новое социальное разделение труда, а с ним и новые отношения – рискованные и, как мы увидим, трагические отношения – между мыслью и политической и социальной жизнью.

Раскол, который я описал на примере Фауста, сквозил во всем европейском обществе и оказался одним из главных источников международного романтизма. Но особый отклик он нашел в странах социально, экономически и политически «отсталых». В эпоху Гете немецкие интеллектуалы первыми увидели свое общество именно таким в сравнении с Англией, с Францией, с растущей Америкой. Идентичность «отсталости» иногда становилась причиной стыда, иногда (как в немецком романтическом консерватизме) – гордости, а чаще всего – взрывной смесью того и другого. Эта же смесь проявится и в России XIX века, которую мы детально исследуем позднее. В XX веке интеллигенты стран Третьего мира, носители авангардной культуры в закостенелом обществе, переживали фаустовский раскол особенно остро. Эта гнетущая тоска часто вдохновляла революционные образы, действия и произведения – как и гетевского Фауста в конце второй части поэмы. Однако столь же часто она приводила только в тупик, к тщетности и отчаянию – как поначалу и Фауста в отшельнических глубинах «Ночи».

Ночь идет, стены отчуждения все крепче сжимаются вокруг Фауста, и наконец он решается убить себя – раз и навсегда замкнуться в гробнице своего внутреннего мира. Он хватает бокал с ядом. Однако именно в этот миг темнейшего отрицания Гете спасает его, наполняет светом и уверенностью. Вся комната сотрясается, за окном раздается громогласный звон колоколов, восходит солнце и запевает ангельский хор – сегодня Пасхальное Воскресенье. «Христос воскрес! – поют они. – Кто средь мучения, в тьме искушения ищет спасения, – мир вам с небес!» Хор ангелов нарастает, поднесенный к губам обреченного бокал падает – и Фауст спасен. Многие читатели всегда видели в этом чуде безыскусный трюк, беспричинного deus ex machina;

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гробы повапленные (т. е. окрашенные, белые) – фразеологизм, берущий начало из Евангелия от Матфея (Мф. 23:27). В переносном смысле обозначает что-то ничтожное, отвратительное, скрытое за внешним блеском, как останки и кости в красивых гробах. – Прим. пер.

2

Из ничего (лат.). – Прим. пер.

3

Главная площадь (исп.). – Прим. пер.

4

Эта тема развивается у таких мыслителей, как Георг Зиммель, Мартин Бубер и Юрген Хабермас. – Прим. авт.

5

О постмодернизме в 1980-е гг. см. напр.: Hal Foster, ed., «The Anti-Aesthetic: Essays on Postmodern Culture» (Bay Press, 1983); New German Critique, #22 (Winter 1981) и #33 (Fall 1984); Andreas Huyssen, «After the Great Divide: Modernism, Mass Culture, Postmodernism» (Indiana, 1986); Peter Dews, ed., «Autonomy and Solidarity: Interviews with Jurgen Habermas» (Verso / New Left, 1986), особенно см. предисловие издателя; и Jurgen Habermas, «The Philosophical Discourse of Modernity» (1985), transl. Frederick G. Lawrence (MIT, 1987).

6

Jean-Francois Lyotard, «The Post-Modern Condition: A Report on Knowledge» (1979), transl. Geoff Bennington, Brian Massumi, foreword Fredric Jameson (Minnesota, 1984), p. 31, 37, 41.

7

Имеется в виду назначение Рейганом в Верховный суд США судей, на поддержку которых он надеялся. Политическое влияние Верховного суда при Рейгане особенно возросло, однако к концу его президентства судьи начали открыто выступать против него. – Прим. пер.

8

«Солидарность» – объединение польских профсоюзов, возникшее во время забастовочного движения осенью 1980 года. Сыграло значительную роль в демонтаже власти Польской объединенной рабочей партии. «Народная власть» – подразумевается филиппинская Революция народной власти (или Желтая революция), которая в феврале 1986 года свергла диктатуру Фердинанда Маркоса, занимавшего пост президента с 1965 года. – Прим. пер.

9

Emile, ou De l'Education, 1762, в издании Bibliotheque de Ia Pléiade Oeuvres Complètes Руссо (Paris: Gallimard, 1959 ff.), Volume IV. Как Руссо видел le tourbillon social и как считал нужным выживать в нем, см. Книга IV, стр. 551. О взрывоопасном характере европейского общества и грядущих революционных сдвигах, см. Emile, I, 252; Ill, 468; IV, 507–08.

10

Здесь и далее перевод «Юлии, или Новой Элоизы» А. А. Худадовой и Н. И. Немчиновой. – Прим. пер.

11

Julie, ou la Nouvelle Héloїse, 1761, Часть II, Письма 14 и 17. В Oeuvres Complètes, Vol. II, 231–36, 255–56. Я рассматривал эти руссианские сцены и темы с несколько другой точки зрения в книге The Politics of Authenticity (Atheneum, 1970), особенно с. 113–19, 163–77.

12

«Речь на юбилее The People's Paper», см. Robert C. Tucker, The Marx-Engels Reader, 2nd ed., (Norton, 1978), 577–78. При дальнейшем цитировании этот сборник будет сокращаться как MER.

13

Здесь и далее перевод по: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2, том 12. М., 1958. – Прим. пер.

14

Для сохранения метафоры, отсутствующей в русском (более близком к оригиналу) переводе «Манифеста Коммунистической партии», его текст был незначительно изменен. – Прим. пер.

15

MER, 475–76. Я немного изменил традиционный перевод, сделанный Самуэлем Муром в 1888.

16

Процитированные отрывки – из секций 262, 223 и 224. Перевод Marianne Cowan (изд. 1955; Gateway, 1967), с. 210–11, 146–50.

17

Здесь и далее перевод Н. Полилова. – Прим. пер.

18

«Manifesto of the Futurist Painters, 1910», by Umberto Boccioni et aL Translated by Robert Brain, in Umbro Apollonio, editor, Futurist Manifestos (Viking, 1973), 25.

19

Перевод В. Шершеневича. – Прим. пер.

20

F. T. Marinetti, «The Founding and Manifesto of Futurism, 1909», translated by R. W. Flint, in Futurist Manifestos, 22.

21

Marinetti, «Multiplied Man and the Reign of the Machine», from War, the World's Only Hygiene, 1911–15, in R. W. Flint, editor and translator, Marinelli: Selected Writings (Farrar, Straus and Giroux, 1972), 90–91. Смелую (пусть и явно симпатизирующую) трактовку футуризма в контексте эволюции модерности см. Reyner Banham, Theory and Design in the First Machine Age (Praeger, 1967), 99–137.

22

Перевод В. Николаева. – Прим. пер.

23

Understanding Media: The Extensions of Man (McGraw-Hill paperback, 1965), 80.

24

«The Modernization of Man», in Myron Weiner, editor, Modernization: The Dynamics of Growth (Basic Books, 1966), 149. Этот сборник дает прекрасное представление о мейнстриме американской парадигмы модернизации в период ее расцвета. Важнейшие работы этой традиции: Daniel Lerner, The Passing of Traditional Society (Free Press, 1958) и W. W. Rostow, The Stages of Economic Growth: A Non-Communist Manifesto (Cambridge, 1960). Раннюю радикальную критику этой литературы см. в Michael Walzer, «The Only Revolution: Notes on the Theory of Modernization» in Dissent, 11 (1964), 132–40. Однако эта теория также встретила критику среди мейнстрима западных общественных наук. Эти проблемы проницательно перечислены в S. N. Eisenstadt, Tradition, Change and Modernity (Wiley, 1973). Стоит отметить, что, когда работа Инкелеса вышла в виде книги (Alex lnkeles and David Smith, Becoming Modern: Individual Change in Six Developing Countries (Harvard, 1974)), панглосовское видение современной жизни сменилось куда более сложными перспективами.

25

Более точный перевод – «стальной панцирь», но далее Берман использует образы именно железной клетки, поэтому мы оставляем в тексте более традиционное переложение. – Прим. пер.

26

* Перевод Ю. Н. Давыдовой. – Прим. пер.

27

The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, transl. Talcott Parsons (Scribner, 1930), 181–83. Я немного изменил перевод, следуя более живой версии Питера Гэя (Peter Gay, в издании Columbia College, Man in Contemporary Society (Columbia 1953), II, 96–97). Однако, Гэй вместо «железной клетки» использует «смирительную рубашку».

28

«This nullity… caught in the delusion that it has achieved…». Здесь Берман акцентирует наше внимание на том, что в английском переводе Вебера используется безличное слово nullity, «ничтожество», к которому относится неодушевленное местоимение it. Тем самым для него еще более обесчеловечиваются те, о ком тут пишет Вебер. Однако того же нельзя сказать ни о немецком оригинале (dies Nichts звучит невежливо, но не обезличенно, и далее не употребляется местоимение, сходное по иногда презрительному употреблению английского it в отношении людей), ни о русском переводе («ничтожества»). – Прим. пер.

29

С более диалектической точкой зрения можно ознакомиться в некоторых поздних эссе Вебера, например, «Политика как призвание и профессия» или «Наука как призвание и профессия» (Hans Gerth and C. Wright Mills, editors and translators, From Max Weber, Oxford, 1946). Современник и друг Вебера, Георг Зиммель, намечает, но никогда полностью не развивает диалектическую теорию модерности XX века – насколько это возможно сделать. См., напр., «Конфликт современной культуры», «Большие города и духовная жизнь», «Расширение группы и развитие индивидуальности» (Georg Simmel on Individuality and Social Forms, edited by Donald Levine (University of Chicago, 1971)). У Зиммеля – а позднее у его младших последователей Дьердя Лукача, Т. В. Адорно и Вальтера Беньямина – диалектическая глубина и видение всегда переплетены, часто в одном предложении, с монолитным культурным отчаянием. – Прим. авт.

30

Перевод А. А. Юдина. – Прим. пер.

31

One-Dimensional Man: Studies in the Ideology of Advanced Industrial Society (Beacon Press, 1964), 9.

32

Ibid., 256–57. См. мою критику этой книги в the Partisan Review, Fall 1964, и дальнейшую дискуссию между мной и Маркузе в следующем номере, Winter 1965. Мысль Маркузе стала более открытой и диалектичной в конце 1960-х годов и, на совсем другой манер, в середине 1970-х годов. Наиболее интересные точки этого развития: An Essay on Liberation (Beacon, 1969) и его последняя книга The Aesthetic Dimension (Beacon, 1978). Однако, по извращенной иронии истории, именно этот непластичный, скованный, «одномерный» Маркузе привлек наибольшее внимание и до сих пор наиболее влиятелен.