Проза non-fiction

Мы идем назад. Туда, где уже были. Еще не в смысле политического устройства, но уже в стиле жизни. Стиль – сжатая пружина, и для того, чтобы держать ее в этом состоянии, необходимо постоянное усилие. Похоже, после краткого рывка сил у нас не хватило.

Заповедник писателей

Нет ничего лучше для истинно творческого человека, чем лежать на переделкинском кладбище, – все на тебя смотрят. Да и местность удачная: станция электрички, дача Патриарха, святой колодец, музей Окуджавы, трава забвения, три сосны, удобно. Опять же – магазин рядом. Мне однажды администрация поселка предлагала там полежать. Всего за 1500 у. е. Я отказался: мол, рановато еще, не созрел, не в том возрасте. Теперь жалею. Лежал бы себе под шелест листвы, а так приходится зарабатывать на хлеб в поте лица. Да и цены на лежание с тех пор, поди, скакнули.

Но главное, главное все-таки не погост – писательские дачи. Там вон жил Лермонтов, там Тургенев бродил с ружьишком, ближе к лесу – критик Наталья Иванова…

Оно конечно, талантов здесь не счесть. Награждает же некоторых Бог, – но и местность хороша, дышится. Хотя Переделкино нынче уж и не вполне загород. Просыпаешься, бывало, в номере Дома творчества, глянешь в окно, батюшки, сквозь сосны светят новостройки. Все, думаешь, сегодня ни грамма. А присмотреться, так это новый район из бетонных коробок, так романтически и называющийся – Новопеределкино, пригород, так сказать, города Солнцева. Переделкино, кто не знает, совсем близко от столицы, в Одинцовском районе.

Сам районный центр Одинцово – довольно грустное местечко: какие-то заводики, гаражи и склады, неопрятные окраины и грязноватый рыночек, черный дым из высокой трубы. Но зато вокруг. Самые престижные, самые элитные дачные местечки: Жуковка, Николина Гора, Баковка. И Переделкино. А кроме того, несчетное количество краснокирпичных, как один, разлапистых, смутной архитектуры, зачастую недостроенных и глядящих пустыми глазами окрест дворцов, разбросанных и здесь и там. Потому что не иметь в Одинцовском районе загородного пристанища для приличного человека нынче как-то даже и гражданской смерти подобно.

Город, как сказано, уже обтекает эти благословенные места, но, кажется, есть решение сохранить их как заповедную зону. А значит, сохранить и обитателей ее, на манер зубробизонов на Оке. Идет седой такой русскоязычный письменник с посохом и с биркой на ноге.

Однако тех, кто, прочтя эти строки, уже собирается в Переделкино приобретать недвижимость, предупреждаем: здесь довольно шумно. Причем это вовсе не умиротворяющий щебет птиц. Ладно, что вблизи поселка шныряют поезда. Но над поселком к тому же с диким ревом то и дело пролетают самолеты, норовя приземлиться в близком Внукове. По этому поводу один мой знакомый сочинитель-фрондер заметил: как было бы чудно, коли бы во всех книжках, выходящих из-под пера здешних авторов-постояльцев, время от времени появлялась ремарка: «пролетел самолет».

При всем при том цены на землю здесь рекордные. А ведь ни нефти, ни газа, ни других полезных ископаемых в Переделкине на сегодня не обнаружено. Чахлый замусоренный лесок, обрамляющий поселок, не представляет ценности с точки зрения промышленных заготовок древесины. И все-таки в ряде случаев цена доходит до 10 тыс. у. е. за сотку. А сколько соток в могилке для относительно нестарого мужчины роста сто восемьдесят два? А вы говорите.

Ну что еще? Вот вам гроза местных дворняг, лохматый чау-чау, помнивший Бориса Леонидовича, вот вам кирпичные постройки казенного вида по другую сторону поля – партийная богадельня, именно сюда пришел к своей жене-комиссарше персонаж катаевского рассказа «Фиалка», рекомендованного школьникам «для внеклассного чтения». А вот – дача-музей Корнея Чуковского, на которой некогда в разное время квартировали Анна Ахматова, Бибигон, Солженицын и индюк Брундуляк. Для недогадливых поясним: все эти дачи принадлежат общеписательской организации Литфонд, созданной некогда еще графом Л.Толстым для помощи неимущим российским литераторам.

Но нынче Переделкино – форменные дебри, населенные диковинно. Скажем, такая забавность: район построенных первыми, так называемых «секретарских» дач пересекают улицы, названные именами раннесоветских классиков: Вишневского, Павленко, Серафимовича. Здесь до самого последнего времени кучно обитали исключительно писатели, и первой ласточкой, нарушившей традицию, была новостройка, выросшая как из-под земли рядом с бывшей катаевской дачей, возведенная автором и хозяином популярной телепередачи «Что? Где? Когда?». Как так получилось, решительно никто в Переделкине объяснить не в состоянии. Но едва обрывается улица Серафимовича, как от нее веером расходятся Горького, Гоголя, а там и Лермонтова. Имена не должны вводить в заблуждение. Здесь стоят преимущественно частные дачи, причем уже не только писательские. На обледенелых в колдобинах, с глубокими опасными канавами по бокам узеньких улочках вам то и дело встречаются «Волги» с мигалками и зашторенными окнами, «Мерседесы» уже новых владельцев дач, от которых шарахаются и жмутся к обочинам встречные писательские «Жигули». Здесь район глухих заборов и мрачных охранников у ворот. Но в целом жизнь в Переделкине тихая и мирная. Здесь варят варенье, растят внуков, чинят автомобили, красят балясины веранд, а кое-кто даже разводит цветы. Пишут иногда, скажем, прозу. И умирают. И отправляются именно туда, откуда мы начали. Ну, лежишь себе, слышишь – подходят.

– А кто это здесь лежит?

– Да вот, написано, писатель и драматург.

– Не слыхал про такого.

И так тебе, лежащему, станет обидно.

Дни волнения и упокоения

У нас есть странное пристрастие к Датам. Понятно, что мы отмечаем даты смерти близких людей или дату собственного рождения. Но вот почему-то по общенациональному каналу нам показывают концерт, посвященный Дню шахтера. Я, помнится, однажды был в шахте, температура в этих штреках была около 50 градусов выше нуля. Но чтобы перейти из одного помещения шахты в другое, надо было пересечь небольшое, но уличное пространство. Там была температура минус 50. Люди от этих манипуляций почти все умирали к сорока годам…

С точки зрения обычного либерального сознания, само по себе словосочетание «День шахтера» выглядит глуповато. В юности я был ерником и иронистом и всегда издевался над всяческими Днями рыбака или чекиста, но теперь, несколько возмужав, отчетливо понимаю, что, таким способом чествуя шахтеров в их День, мы отдаем им должное. Должное в прямом, этимологическом значении этого слова.

Конечно, несколько обидно, что правительство не назначило День писателя. Я в светлых грезах представляю себе ритуальные действа, которыми мог бы быть обставлен этот день. Масса сочинителей и сочинительниц, держа под мышкой свои пишущие машинки или компьютеры, стройно проходят по улице Максима Горького, несправедливо переименованной. Население машет им флажками. Фантазия отказывается подсказать, какую песню они поют хором. Знаю только одно – это не должен быть Марш энтузиастов, по той простой причине, что я видел литераторов-энтузиастов. Не буду комментировать эти впечатления.

Зато у нас есть День поэта. Мне всегда представлялось это чудовищной несправедливостью. Почему нет Дня прозаика? Покойный Юрий Лотман, помнится, где-то писал, что поэзия – варварский жанр. Она предшествовала прозе, которая требует более высокой интеллектуальной организации.

Но вернемся к датам. Разумеется, для каждого сознательного гражданина важнее всего дата издания Конституции. Правда, Конституции очень часто меняются. Ни один гражданин, конечно, в глаза их не видел, но знает, что если он живет при определенном правителе, то по имени правителя и названа Конституция. Что неплохо. Не в США живем. Это у них там, у порочных белых протестантов, как дал им Конституцию, скажем, Линкольн, так они и не меняют ее третье столетие. У нас, естественно, все не так. Сами подумайте, если нация собирается повернуть все свои реки в обратную сторону, на что ей одна и та же Конституция?! Уж что-что, а Конституцию мы точно повернем. Но это к слову.

Кстати сказать, почему-то считается, что в России праздников больше, чем в других странах мира. Это глубокое заблуждение. Праздновать и соответственно не работать любят повсеместно. Что, собственно говоря, прекрасно. Создание национального продукта должно компенсироваться его употреблением.

Хорошо всенародно отмечать дату выхода какого-нибудь художественного кинофильма. С ним, конечно, есть одна проблема: дата выхода куда? Можно отмечать начало съемок, дату проявления пленки, дату завершения монтажа, наконец, самую торжественную дату – окончательного смыва изображения по приказанию начальства. Тем не менее кинематографисты с энтузиазмом и банкетом отмечают эту несколько призрачную дату – дату создания фильма. Поверьте мне, сам закусывал.

Проще с другими видами искусств. Например, хороша театральная премьера. Здесь меньше люфт. Конечно, можно ее день отнести на генеральную репетицию, а можно на начало продаж билетов в кассе. Но, в общем, коридор сужается.

Хорошо живописцам: развеска – вернисаж – банкет. Оно, конечно, им не позавидуешь, когда они в грязном фартуке с кистью в руке и в ядовитом запахе растворителя, но зато потом – какой парад. Но сочинителю хуже всего. Вот представьте себе унылого беднягу, который пару лет сочинял свой роман, а теперь издательство вежливо попросило его забрать нераспроданные книжки со склада.

Он складировал их в собственной прихожей – о них спотыкаются дети, тактичная жена каждое утро смотрит на этот хлам и одними глазами говорит ему: ты полный неудачник. Автор, естественно, начинает нервничать. И в своей авторской невинности думать, не сочинить ли ему что-нибудь еще.

Не понимает, что жизненных метров еще на одну порцию книг ему не хватит.

Но мы о датах.

А лучшая дата – это дата твоей смерти. Сколько раз ты представлял, как будут по твоему уходу плакать подруги и мужественно крепиться друзья. Опять-таки, накопилась какая-то собственность, ее, конечно, расхватают родственники. Скупо, мелким шрифтом, какая-нибудь местная газета напишет о предстоящем ритуале. Унылая картина. Так вот, друзья, сознаемся друг другу, что мы на самом деле – бессмертны! И пусть никто не надеется. Мы будем жить всегда, и дружно. Не исключено, что мы завоюем новых поклонников, мы будем любить своих собак и женщин и даже, как это ни отвратительно, налив рюмку, будем смотреть телевизор, и никто не посягнет на нашу честь, достоинство и халат.

Я повторяюсь, но даты необходимы нам. Причем не только личные. Советское государство отнюдь не было глупым. Оно, конечно, было тоталитарным и не позволяло людям самим выбирать даты – оно их дарило. Не говоря уж о том, что многие-многие даты у нашего народа оказались украдены. Трудно сказать, можно ли это восстановить. Но пример других наций должен нас воодушевить. Уверяю вас, многие американцы с трудом могут вспомнить, кто такой был Авраам Линкольн. Но что такое День Благодарения – знают все. День, когда первые пилигримы на корабле «Мэйфлауэр» приплыли к американскому берегу. Давайте поднимем рюмки за то, чтобы и мы приплыли к своему.

2003

Твидовый пиджак, трусы и галстук

В Вашингтоне я работал в Кеннановском институте. Это Институт русских исследований, некогда основанный Джорджем Кеннаном. В течение нескольких лет он был послом США в России, по слухам, отлично говорил по-русски и, вернувшись на родину, организовал институт, который позднее получил его имя. Этот институт осуществлял в свое время широкую поддержку русских талантов. Ныне он вернулся на стезю сугубо академическую, но мне удалось застать то время, когда там привечали российских литераторов: Аксенова, Вознесенского, Войновича, Наймана. Мышью проскочил туда и я.

Директором Кеннановского института был очень симпатичный господин. Когда я познакомился с его женой, я понял, насколько это типичная семья англосаксонских протестантов. Их двое детей учились в престижнейшем колледже, а сами они не пили, не курили, бегали трусцой и по воскресеньям посещали церковь. Главу семьи я видел в нашем институте ежедневно, и было бы немыслимо, если бы он появился там без галстука. Сам я, конечно, пользуясь статусом русского литератора, приходил на работу в джинсовом костюме, тайком курил в своем офисе (что было категорически запрещено пожарными нормами), флиртовал с секретаршей, которой полагалось по ее статусу быть у меня в офисе пятнадцать часов в неделю. Делать ей, разумеется, было абсолютно нечего. Она приносила мне книги из Библиотеки конгресса, на что я имел право, и однажды отрепетировала со мной мой английский спич, который я обязан был произнести перед коллегами. Учитывая мой кошмарный английский, можно сказать, что это был немалый подвиг.

Но вернемся к пиджаку. Мне подарила его на Рождество много лет назад моя американская приятельница. По тем временам для простого московского плейбоя это был ошеломляющий подарок. Я не очень разбираюсь в вещах, но мой приятель, художник Толя Брусиловский, застав меня в этом пиджаке на приеме в американском посольстве, подошел, пощупал ткань и произнес с большим уважением: «Дэвид Хантер». Я потом изучил лейбл – это действительно был «Дэвид Хантер». И к Толе я стал относиться с еще большим уважением.

Я не могу сказать, что я вырос в бараке, мой отец был простой русский профессор, причем Московского университета. Но до этого предмета, о котором идет речь, приличного пиджака у меня никогда не было. Здесь впору задуматься о том, нужен ли вообще русскому интеллигенту пиджак. Ведь, безусловно, работая над высоким, не посещая приемов и не являясь членом клубов, он может прожить и в свитере. Поэтому пиджак – это некая форма перехода из одной социальной прослойки в другую.

Поверьте мне: в отличие от андерсеновских калош пиджак не приносит счастья. Он всего лишь вас дезориентирует: именно вас, а не окружающих. Вы теряете то, что теперь называется самоидентификация.

Иногда, с трудом ведя светскую жизнь, я невольно опускаю глаза на обувь и штаны своих товарищей по полу. Не могу сказать, что во многих случаях это приятное зрелище. Но я готов простить нечищеные ботинки и неглаженые брюки за хороший элегантный пиджак.

Я понимаю, что занудствую. В конце концов мы, русские, понимаем, что дело в душе. А пиджак – это у них, в английском клубе. И тем не менее я продолжаю повторять: пиджак, пиджак. Быть может, мои впечатления связаны с тем, что я смотрю на некоторых своих товарищей, которые знают вкус в пиджаках, и понимаю, что эта часть одежды, будучи правильно выбранной, делает их мужественными.

Нельзя обойти тему женских пиджаков. Я уже так немолод, что помню время, когда мои девочки пиджаков не носили. У них переход к пиджакам прошел для меня почти незаметно. Просто однажды я проснулся, и вместо прозрачного блузона, сквозь который просвечивал черный бюстгальтер, они уже оказались в пиджаке.

Бог знает, хорошо это или плохо. Ведь в дополнение к этому они оказались еще и в штанах. А для мужчины штаны на женщине – наименее удобный вид одежды. Но штаны требуют пиджака. Так что все встало на свои места. Причем я понимаю женщин: одевшись в пиджак, они стали иметь много карманов. Практически не нужна стала сумочка: помада в правом кармане, парик – в левом.