Проза non-fiction

Николай Климонтович

Проза non-fiction

Николай Климонтович

(1951–2015)

Составитель: Криштоф Елена Михайловна

© Климонтович Н.Ю., 2026

Вместо предисловия

Дневник писателя, или Гонзо-журналистика по-русски

В этом году юбилей (какое всё-таки страшное слово!) Николая Климонтовича (17.04.1951–04.06.2015). Если бы дожил – отметил бы на всю катушку. Так, как делал всё: жил, любил, да, пил… И писал замечательную прозу («Дорога в Рим,» «Последняя газета:». «Далее – везде…: Записки нестрогого юноши», «Спич», «Мы, значит, армяне, а вы на гобое» и др.), пьесы с невероятной драматургической напряженностью («Мама, это не ты подожгла лес», «Снег. Недалеко от тюрьмы», «Русские едут как во сне», «Карамазовы и Ад» и др.)

И еще одна его ипостась – эффектные выступления на территории гонзо-журналистики.

Гонзо – зародившийся в США вид журналистики, при котором субъективность важнее объективности, а свой, сугубо индивидуальный стиль – главное условие осуществления. Но всё это работает, только если автор – личность, и перо ему послушно, как в случае с Климонтовичем. Можно даже торжественно объявить, что именно он, Николай Климонтович, стоит у истоков русского гонзо.

В 2002 году я позвала его в колумнисты «Стиля жизни» «Независимой газеты». И не ошиблась! Каждый вторник выходил его текст. Образ автора, встававший с страниц этих текстов, – ироничный умный, несколько утомлённый жизнью циник (в хорошем смысле слова!). В какой мере он совпадал с образом реального Климонтовича – отдельный вопрос. Скажем так: реальный Климонтович был проще.

Он писал для «Независимой» четыре года, с 2002-го по 2006-й. Сегодня, в 2026-м, перечитывая его «стили жизни», видно, что они не только классно исполнены, но и актуальны, хоть снова публикуй в газете! Вот, например: «Проблема «ехать – не ехать» стояла у нас не только перед евреями. Более того, перед евреями она стояла, быть может, менее остро, чем перед русскими: у первых хотя бы было – куда. Русским же, собственно говоря, было ехать некуда – никакого тебе Синая и Иерихона. <…>Можно подтрунивать над этим стремлением, но никак нельзя отделаться от мысли, что эта русская тоска по Европе – одна из основ русской души. Тема «заграничности» в русской культуре почти сакральна, ее нельзя затрагивать всуе… <…>Извечная несвобода русского человека делала повседневной, как у замученного мужа, спасительную мечту о Побеге».

Он удивлялся: «На растяжке поперек Садового читаем: «Мы любим Россию». Кто «мы»? Мэрия? Водители авто? Торговцы? А если я не люблю? Попробуй скажи это вслух нынче-то».. Сокрушался: «Отчетливо слышна поступь победно возвращающегося стиля тотальной усредненности и принудительной глупости. Испаряется дух свободной игры – вместо него стихия склоки и скандала. Так и не сложившееся общественное мнение снова подменилось доносом».

Он писал об упадке Переделкина, об изменах и разводах, о вульгарности теле-шоу и духовной аристократии… Писал о власти (резюмируя рассуждения о Ленине): «Великими становятся те, кто не обременен бюргерскими добродетелями. Крови больше или меньше, но всегда не ниже колена, предательств всегда по уши, с дьяволом – на короткой ноге». Воистину так!

Его портреты современников оригинальны и – убедительны, будь то Лимонов или Синявский, Владимир Кормер или Анатолий Якобсон…

А вот как красочно он описывает месяц своего рождения – апрель: «Начинается месяц безумств и сердечных ошибок, дежурства по нему, как пел Окуджава, авитаминоза, вздохов, непредусмотренных влюбленностей и непредотвращенных беременностей, калош и ночных слез».

В этом апреле мы отметим его 75-летие. Без него. Но плакать не будем. Будем вспоминать, пить весёлое вино, смеяться и – читать вот эту его книгу. Такую необычную, ироничную и такую пронзительную.

Виктория Шохина

Из «Стиля жизни» в «Независимой газете»

2002

Газета и поза

Все метафоры кажутся слабыми, когда поутру смотришь на лоток с нашей текущей прессой где-нибудь в центре Москвы: одно слово – пир духа. Даже в нью-йоркском киоске, где торгуют добропорядочными изданиями вроде «Вашингтон пост», а «Плейбой» стыдливо таится под боковым стеклом, разнообразия, кажется, меньше. Бум, лавина, большой взрыв – все звучит бледно.

Разумеется, у главных редакторов множество новых проблем. Прежде всего, как сделать газету привлекательной, покупаемой, в идеале – популярной.

Здесь есть в принципе только два подхода. Скажем, один редактор призывал меня писать для нашего читателя так, чтобы тот не трудился, не продирался сквозь текст, не спотыкался на незнакомых словах. Эту свою чрезвычайную мысль редактор повторил раз десять и твердил на разные лады, искренне полагая, видимо, что только таким способом, предлагая уже переваренную пищу, можно завоевать популярность.

Есть подход противоположный. Он основывается на тезисе, что читатель в массе своей вовсе не хочет, чтобы его держали за идиота, хочет именно трудиться, потому как любое чтение – всегда труд. То есть и самый «простой» читатель будет читать красивое, но непонятное с большим воодушевлением, чем пресное и повседневно очевидное.

Так или иначе, при той или иной концепции создания газеты и ее подачи в одном сходятся все – правые, левые, блюстители нравственности и издатели бульварных листков: газету следует издавать, чтоб читателю было поучительно и не скучно. Иначе говоря, для того, чтобы ее читали. При всей внешней простоте и убедительности это тезис весьма сомнительный. Потому что газеты существуют отнюдь не только и даже не столько для чтения.

Вы замечали, что если в квартире днем включено радио – его не слушают? Но включают. Телевизор показывает в гостиной, но хозяйка занята на кухне. На стенах висят картины, но их редко разглядывают. Книги почти никогда не достают с полок. И есть еще множество предметов, которые нас окружают, но крайне редко используются по назначению. И газеты в этом ряду – важнейший компонент фона повседневной жизни, потому что они ежедневны.

Газета в доме – род домашней утвари, газета в дороге – предмет из несессера, в ряду с расческой или носовым платком. Газета – это одна из самых распространенных наших повседневных привычек. Поэтому на первый план должен выходить вопрос, не кто будет читать и не что будет читать, а как и где. Самое удивительное, что об этом-то редакторы думают в последнюю очередь.

Редактор, делающий свою газету, первым делом должен бы задумываться о позе читателя. Удивительно, но не известны скульптуры, читающие газету. Мыслитель – пожалуйста, флиртующий – сколько угодно. А между тем – какое разнообразие. Ведь есть поза читающего газету за утренним кофе, есть другая – для метро, третья – для дивана под звуки телевизора.

При тематическом разнообразии вовсе не издаются специализированные газеты, скажем, для чтения в ванной комнате. А ведь для тех, кто просматривает газеты, лежа в ванне, сущее мучение уронить выскользнувший внутренний лист прямо в воду, лишившись, таким образом, скажем, новостей культуры, которые всегда внутри, – ведь размокший газетный лист уже неудобочитаем. Так что для таких пловцов хороша глянцевая бумага, еще лучше – со слоем парафина.

В кресле держать газету удобнее одним способом, а за едой, подоткнув под нее сахарницу, – другим, а значит, газетный лист уже должен складываться иначе, и это вопрос формата.

То же относится и к шрифту: в сортире темнее, чем в шезлонге. Есть гарнитуры – размеры шрифта – для солнечного дня, есть для торшерной подсветки. Близоруким хорош, скажем, шрифт тайм нью роман, тогда как люди со зрением стопроцентным легко глотают и курьер… Короче, газета, как любой предмет повседневного обихода, должна быть уютна.

Все это может показаться лишь шуткой, а между тем дело обстоит весьма серьезно для всего института прессы. Именно в связи с возможностью удобной позы читателя решится в будущем вопрос, умрет ли газета под давлением телевидения и интернета или выживет. Интернет не проведешь в туалетную комнату, телевизор неудобен, когда ты лежишь в гамаке. В нашем переполненном городском транспорте лишь молодежь ухитряется, нацепив наушники, слушать что-то по плееру. У солидного человека, следящего за мировой политикой и сплетнями в околоспортивном мире, выбора нет: только утренняя газета, невероятным, почти акробатическим способом читаемая над плечом соседки в вагоне метро по пути на работу, только «Вечерка» по пути обратно. Мне могут возразить, что есть другие альтернативы: скажем, автолюбитель слушает авторадио и тоже в курсе последних событий. Но если вы бывали за рулем, то знаете, что нет большей радости после рабочего дня выключить наконец зажигание, оставить машину у себя под окнами, дома влезть в тапочки и халат, налить стаканчик виски и – лечь на диван с газетой. И это единственно возможная поза релаксации после трудового дня. И газета для нее столь же необходима, как сам диван…

Ориентация того или иного издания на ту или иную позу читателя, вообще говоря, важнее его политического направления. Причем можно предположить, что если изложенные выше соображения будут взяты издателями на вооружение, то вскоре возникнут – назовем их так – общественные объединения различных поз. И каждое – со своим печатным органом. Это, конечно, не сможет предотвратить известного недопонимания приверженцами одной позы приверженцев другой, но все-таки ослабит межпартийную напряженность. Консенсус в стране окажется более достижимым.

Будем надеяться на лучшее: рано или поздно в нашем обществе, так и не нашедшем ни одной общенациональной идеи, возобладает тем не менее одна-единственная объединяющая разные слои общества поза.

У.е. как деликатная форма патриотизма

В «Лолите» есть такая сцена. Гумберт Гумберт живет в парижском пансионе для эмигрантов и замечает, что его сосед, русский офицер, никогда не спускает за собою воду в общем сортире. И герой понимает, что делает это, точнее – не делает этого, сосед из деликатности: при отличной звукопроницаемости водопад низвергающейся воды был бы слышен всем остальным постояльцам. Наверное, Набоков немало потерпел от этой русской застенчивости, которую отчего-то принято считать интеллигентностью. Как же верно подмечено: если уж говорить о загадках русской души, то прежде другого – именно об этой таинственной русской застенчивости и немыслимой деликатности!

Вот вам пример из области, тоже связанной с золотом. Понятно, что слово «рубль» произносить вслух в российском обществе как-то неудобно: все-таки национальная валюта, получится нескромно. Кроме того, мы же совсем недавно по историческим меркам вообще научились без краски на щеках говорить о деньгах, не иудеи же, не протестанты. Но сходство есть: правоверный еврей тоже не может написать Бог, но только застенчивое Б-г, ибо господа нельзя называть по имени. А как же сказать: слово, скажем, «евро», тоже употреблять не с руки, непатриотично и обидно: они, значит, евро, а мы, значит, нет. Поэтому принято говорить эвфемистично: такая-то вещь или такая-то услуга стоит столько-то у. е. То бишь – условных единиц. Здесь более всего замечательно, конечно, не «единиц», но как раз их условность. Как бы намек на будущий реванш национальной валюты, как бы вера в устойчивость русского мира вопреки условному постоянству мира противоположного, как бы апелляция к незыблемости национального небесного Иерусалима. Русский язык, действительное и реальное русское достояние, как всегда, не подводит. Но, думаю, пройдет не одна минута, прежде чем вы растолкуете американцу, что под у. е. имеются в виду его родные баксы.

Неудобно русскому человеку многое, если не все.

Один бывалый зэк взялся растолковывать мне заметку из криминальной хроники. Я хотел понять, отчего, ворвавшись в квартиру с целью ограбления, преступник безо всякого смысла зарубил топором маленького мальчика, который один и был в это время в квартире и никакого сопротивления оказать не мог. «От растерянности», – объяснил мне рецидивист. То есть от того же чувства неловкости. От растерянности, не иначе, – ведь других видимых причин нет, – у нас падают самолеты, взрывается бытовой газ, расстреливают конкурентов, отменяют результаты уже состоявшихся выборов, гоняют туда-сюда по горам вооруженных боевиков, не поражают известные цели, не забывая при этом подторговывать нефтью в деловом партнерстве с противником, не сообщают родственникам истинных причин катастроф на подводных лодках, приведших к мучительной гибели их близких, меняют конституции под конкретных президентов, телевидение дураковато, депутаты глупы и косноязычны. Называется это – демократия. Я бы уточнил: застенчивая демократия. Или, скажем иначе, демократия деликатности.

Еще один пример – так сказать, механизм застенчивости в действии. Неприступная цитадель нравственности, средоточие всех мыслимых человеческих совершенств – кремлевская администрация объявила поход против порнографии в литературе. Из природной застенчивости делает она все не своими руками: была придумана замечательная организация «Идущие вместе», нынешняя форма былых комсомольских оперативных отрядов. Тех самых, что в разгар хрущевской оттепели отлавливали на улицах стиляг, обрезали им цветные галстуки и насильно стригли неправильно причесанных девушек, а в брежневские времена собирали дань со студентов, пытающихся проникнуть в общежитие к своим возлюбленным. Все это оперативные отрядовцы творили, понятно, из робости.

Так вот, эти самые идущие нынче выбрали объектом приложения своей заоблачной моральности не стриптиз-клубы, не сауны, оборудованные под бордели, даже не проституток, которые, надо думать, с удовольствием наблюдали на Тверской за их акциями, но – книги. Отметим, как неслыханно скакнула духовность ревнителей наших отечественных незамаранных нравственных ценностей, какой оттенок эстетизма появился в деле погрома: все-таки разорять незаконный притон – дело более хлопотное, чем книжки жечь, можно и пулю схлопотать, неудобно.

Здесь еще то интересно, что жертвой очередного прилива национальной застенчивости выбран не какой-нибудь графоман, автор бульварных порнографических книжонок, от каких ломится любой уличный лоток, а писатель с мировым именем Владимир Сорокин. Что ж, в России ни имя, ни заслуги не защитят нас от праведного гнева восставших застенчивых масс.

Несколько лет назад для «Общей газеты» я написал очерк о провинциальном городке Осташков. Приехав туда после двухлетнего перерыва, я был потрясен, до какой степени разрухи доведен этот очаровательный, рачительными купцами некогда выстроенный северный городок. Вскоре я получил присланный на адрес редакции объемный пакет. В нем были вырезки из прессы, из которых следовало, что в Осташковском районе развернута кампания против очернителя, то есть – меня. Местная газета, дав подборку цитат, потом что ни номер печатала письма возмущенных осташей.

Мне повезло. Руки разгневанного, уязвленного, идущего строем народа до меня не могли дотянуться. Но кто ж заставлял их, этих простых Иванов и Марий, писать в газету постыдную и очевидную неправду, попутно оскорбляя неизвестного им человека? Объяснение одно – это тоже от русской застенчивости, от превалирования обостренного нравственного чувства над созидательным порывом. Ведь если бы те средства и силы, что потрачены были на обличительную кампанию против заезжего столичного литератора, пустить, скажем, на субботник, то – кто знает – городок стал бы чуть более обжитым. К слову, от тех же застенчивости и деликатности мой дом в деревне вскорости пограбили и сожгли.

В пользу этой теории тотальной деликатности говорит и тот факт, что любая травля и любой погром у нас в стране анонимны. То есть тот, кого травят, назван и персонально заклеймен, те же, которые идут, идут вместе, то есть безымянно, а назваться – стесняются. А мы-то думали, что все эти штуки – доносы, погромы, травли одного, пусть и неправого, но названного, целой, пусть и правой, но безымянной сворой, – канули в Лету вместе с коммунистическим прошлым. Куда там, у, е-е!

Минус повод

Недавно в Москве открылся новый книжный магазин под названием «Фаланстер». Вокруг этого события заранее шли пересуды. Говорили, в магазине будет представлена литература исключительно экстремистского толка, как левого, так и правого. Что предприятие, дескать, движется невидимыми миру усилиями сидельца Эдуарда Лимонова. Оставалось только удивляться, откуда возьмется столько «экстремистской» литературы, чтобы забить целый магазин.

Как все пряные слухи, и этот оказался несостоятельным. В книжной лавочке в Большом Козихинском представлена литература на взыскательный вкус: по истории, философии, искусству, а также беллетристика, среди которой и книги Лимонова. По-видимому, поводом для слухов стал тот факт, что один из хозяев – Алексей Цветков был некогда шеф-редактором газеты «Лимонка».

Есть, впрочем, и кое-какие атрибуты, указывающие на неполную безосновательность слухов: муляж Калашникова на месте одного из плафонов, плакат с ликом Лимонова при входе. Но в конце концов, будь эти милые люди хоть троцкистами, хоть мормонами, лишь бы хорошо понимали в своем деле. Никто ведь не спрашивает у владельцев «Библио-Глобуса» об их политических пристрастиях и партийной принадлежности. Пока не спрашивает.

А завтра могут и спросить. И одним из поводов так думать является идущий сейчас в Саратове закрытый процесс над писателем и политиком Эдуардом Лимоновым…

Я впервые прочел «Это я, Эдичка» в рукописной копии – той самой, четвертой, что брала «Эрика», – в мастерской художника Толи Брусиловского, харьковчанина, как и Лимонов, году в 1979-м. Тогда Лимонов еще обретался в Америке и жил – как явствует из второй его книги «Дневник неудачника» – на содержании дамы-house-keeper богатого дома. Но вскоре книга была напечатана, и автор стал знаменит. В Москве Лимонов сделался культурным героем: подпольный поэт в СССР, бунтарь в США, покоритель Парижа в духе известного тогда лишь из самиздата автора «Тропика Рака». Как складывалась последующая судьба Лимонова – можно узнать из его же книг, и прежде других из «Анатомии героя», написанной лет через десять после возвращения на родину.

В давнем романе герой был эмигрантом-неудачником, в последней книге предстает «всемирно известным» писателем и, что даже важнее, «суровым самураем», солдатом, вождем. Но если он и солдат, то – неведомой армии. Автор нигде не уточняет, какого рожна ему нужно, скажем, в Боснии, где на передовой он проводит месяц-другой, или в Абхазии. Он прибывает туда как корреспондент – репортажи приводятся. Но в отличие от Ремарка, Хемингуэя или Оруэлла в полном смысле слова солдатом Лимонов никогда не был, но очень хочет, чтобы его принимали именно за Солдата. Камуфляж, в котором он щеголяет, не маскирует, однако, его бутафорскую роль: герой – ряженый, он лишь играет в войну. В какой-то момент он сам это понимает: «Я устал от чужих войн, мне нужна собственная война». «Своя война» – это внутрироссийская политика. И вот после двадцатилетней эмиграции герой возвращается на родину – «воевать».

Страницы, посвященные политике, забавны, поучительны и грустны. Первым делом на родине герой, бунтарь, обличитель либеральных ценностей и осквернитель западных могил, пытается войти в доверие к лидерам левого крыла. Но союз не задается: Зюганов оказался «подлецом и трусом», Жириновский – «плагиатором и приспособленцем, Баркашов – «мещанином». Герою, преданному соратниками и не понятому народом (он дважды безуспешно баллотировался в Думу), ничего не оставалось, как по примеру Ильича строить собственную партию и завести собственную «Искру». Но какую идеологию пользовать? Здесь начинается самое интересное. Бог наделил героя литературным даром – самого себя он иначе как «гением» не рекомендует, – незаурядной волей и живучестью, он умен, невероятно честолюбив, считает себя аристократом духа: читает Мисиму и Эволу, ему близок дух иерархии и традиции, влечет фашизм муссолини-евской складки, он видит себя избранным, сверхчеловеком. С другой стороны – героическое плебейское происхождение, особенности психофизиологии и, как следствие, ненависть к «буржуазии» заставляют его сочувствовать люмпенам, тем более что деклассированные слои только и могут составить его «электорат». Он – «право-левый», национал-большевик, в его намерение входит сплавить в одном движении крайности радикализма. Со своей потешной партией, комсомольской агитбригадой и фашистской атрибутикой он не в шутку намеревается взять власть в стране…

Декларируемый нонконформизм героя носит откровенно эстрадный характер, он – поп-артист жизни, выступающий в стиле «прово» на второразрядных сценах для невзыскательной публики. Остается удивляться, что даже эта публика проявляет достаточно благоразумия, чтобы не бросаться лимоновскому герою в объятия.

Понятно, что автор не бесшабашный гуляка, как его герой, – без повседневной самодисциплины написать так много прозы невозможно. Наконец, Лимонов не понарошку лез под пули, а выдавая себя за политика, рискует, что его примут всерьез. Кажется, он все время искал «не читки», но «полной гибели всерьез». И добился-таки своего – стал политзаключенным и героем политического процесса, в лучших традициях советской охранки закамуфлированного под уголовный.

И здесь впору позлорадствовать: ага, доигрался. Но злорадствовать никак не хочется: игра зашла слишком далеко. Не лимоновская игра – государства.

Вспоминается один арест в последние годы советской власти: некий сочинитель написал в повести о том, как эсерка Каплан, вышедшая из психушки, где ее держали шестьдесят лет, оскверняет труп в Мавзолее. Автору инкриминировалось покушение на святыни, указание на то, что в прозрачном саркофаге лежит не сакральная мумия, а всего лишь нарумяненная кукла. Так вот, сегодня Лимонова судят за то же самое – за покушение на святыни. На главную, кажется, святыню, которая осталась у нынешней власти: на святую мумию самой идеи власти. Суд над Лимоновым призван продемонстрировать, что власть – отнюдь не кукольна, но именно что сакральна. Но странно, что удачно воевать ей удается не с реальными вооруженными врагами, а только с одним-единственным стойким оловянным солдатиком.

Вам с сахаром и с молоком?

Как ни включу телевизор – в нем разговаривают. Причем по разным поводам. Будь то проблема неуплаты алиментов в одной отдельно взятой стране или новгородская иконопись, отличающаяся от московской школы. Называется это всезнание – ток-шоу. Но никакого шоу нет и в помине, если не считать представлением показ десятка лысых, кудрявых, бородатых или бритых, крашенных в рыжий цвет или под блондинку довольно унылых голов, невнятно лепечущих откровенные глупости.

На этот раз по каналу «Культура» шло ток-шоу Виктора Ерофеева под названием «Апокриф» (по-видимому, аллюзия на соответствующую передачу соответствующего культурного канала французского телевидения «Апостроф», посвященную литературе). Помимо ведущего, замечательно, к слову, выглядевшего, было на экране и другое очень знакомое и милое мне лицо – Дмитрий Александрович Пригов. Говорили о насущном: о литературе высокой и низкой, элитарной и массовой, как ни назови. Разговор равно привычный и равно бесплодный. Ну как о том, когда сажать капусту, которую давно все покупают в магазине. Я, помнится, несколько лет назад уже смотрел такую передачу. Там критик Наталья Иванова со всей свойственной ей страстью говорила, что высокая литература – есть! Я с ней и сейчас на всякий случай согласен.

Но это был романтизм. Поскольку мы явно движемся исторически вспять: кто нынче скажет прилюдно с экрана, что Маринина – не Лев Толстой и даже не Виктор Ерофеев? Да никто не скажет. Та же Иванова промолчит. Результат: передо мной интервью Марининой, данное ею «Известиям» на Франкфуртской книжной ярмарке. Озаглавлено оно так: «Западный читатель изучает Россию по моим книгам». Оно конечно, я бы запретил западному читателю изучать мою страну по книгам бывшего советского подполковника милиции, но – руки коротки.

Маринина, не скупясь, перечисляет страны и издательства мира, которые ее издают: две фирмы в Германии, причем весьма известные, одна во Франции (и сразу в твердом переплете, причем только один роман издан в количестве 100000 штук). Италия уже снимает собственный сериал про Каменскую. О бывших наших коллегах по СЭВу и говорить нечего, если нынче к этому бизнесу подтягивается, по словам интервьюируемой, даже Албания, у которой других проблем нет, как только Маринину переводить.