Синдром Герды

– Можно посмотреть?

– Нельзя, – ответил Адам.

Он был из людей, которые всегда говорят «нет» на любую просьбу, но затем все равно почему-то ее выполняют. Поэтому вышел из кабинета и через пару минут вернулся с прозрачной коробкой, отдал ее Лиаму и снова сосредоточился за монитором.

Лиам надел перчатки, достал часы из пакета и повертел их в руках. «В благодарность Кертису Ф., две тысячи восемнадцатый год». Полностью золотые, уже потертые от постоянной носки. Одно звено на браслете было серебряным, словно вообще не отсюда. У стекла и в местах соединения деталей остались темные разводы от порошка для снятия отпечатков. Лиам никак не мог понять, что именно в его голове не может встать на место. Он начал детально вспоминать преподавательскую, в которой утром устроил погром.

– А ты знал, что один антрополог изучал народ на Бали через петушиные бои? – спросил он.

– М? – отозвался Адам.

– Типа, он так наблюдал за иерархией в обществе, соперничеством между разными местными деревнями. У них они были как… ну, культурный символ.

– Кто – «они»?

– Бои.

– Какие бои?

– Петушиные.

Адам замолчал, а затем медленно повернулся на стуле с застывшим в глазах удивлением.

– Да все, молчу я, молчу, – сказал Лиам. – Извини.

– Нет, я не об этом. Ты не зря, кажется, сегодня там все разворотил. У меня нашлось совпадение.

Лиам подошел ближе и заглянул через плечо Адама в монитор. Две фотографии отпечатков, увеличенных в несколько раз, были наложены друг на друга, и папиллярные линии почти идеально совпадали.

– Эти с часов, – пояснил Коэн.

Гребаные часы. Серебряное звено на браслете. Лиам вспомнил общее фото, на котором точно такие же часы были на запястье у Алана Батчера и бросил взгляд на коробку с уликами.

– То есть, Батчер может…

– Уже не может, – Адам открыл другую фотографию по этому делу. – Тоже совпадение. Это снял Чарли в морге. Руки с Инглиш-стрит. Похоже, твой профессор – часть нашего мясного пазла.

Лиам уставился на экран. Он думал обо всем сразу. Но в первую очередь о том, как объяснить сержанту то, что он только что узнал и как он вообще достал образец для сравнения. Адам откинулся на спинку стула, завел руки за голову и сказал:

– Я тебя перебил. Что ты там говорил про петухов?

___

* Теодор Джон Качинский, также известный как Унабо́мбер — американский математик, социальный критик, философ и террорист, известный своей кампанией по рассылке бомб почтой.

Девятая

Он чувствовал, как голова начала обманывать тело. Сосуды сузились, сердце билось, как бешеное, мышцы непроизвольно сокращались, и их дрожь продуцировала внутри еще больше тепла. Организм нагревался медленно, как дровяная печь, хотя в комнате было холодно. Словно кто-то оставил открытым окно. Он собирался с силами, чтобы наконец встать и закрыть его. Ноги не слушались, становились все тяжелее, пока сквозняк пробирался под кожу и в мышцы. Даже кости замерзли и болели. Он открыл глаза и вдруг осознал, что в комнате никаких окон нет. Наверное, это все-таки лихорадка.

Он съежился, зажав между колен ладони, и выдохнул сквозь стучащие зубы. Казалось, даже глаза нагрелись и могут лопнуть, если зажмуриться. Он старался не закрывать их слишком надолго. Считал плиты на подвесном потолке, царапины от наручников на перекладине стола, потом сбивался и начинал заново. Отвлекался на что угодно, стараясь не уснуть.

Он слышал где-то, что в допросных засыпают в основном виновные. Что те, кто ничего не сделал, растерянно пялятся по сторонам, нервничают, не находя себе места. Он не помнил, от кого услышал об этом, но был уверен, что в тот же миг посчитал это глупой байкой и громко рассмеялся. Сейчас он не смог объяснить себе, почему так отчаянно борется со сном.

Перед ним стояла только бутылка воды с отклеенной этикеткой, на которую падал свет от лампы и создавал на столе пляшущий узор из маленьких волн. Было тихо. В один момент он почувствовал, как подбородок коснулся груди, и испугался, что теряет сознание, поэтому вздрогнул и несколько раз глубоко вдохнул, впуская в легкие кислород.

Дверь в допросную открылась. Сержант Дилан Леви неуверенно вошел, держа в руках листы документов, но он был один. Предупреждали, что вести допрос будут двое. У них что-то пошло не так.

Стул громко скрипнул по бетонному полу. Леви сел напротив, постучал краем бумаг о поверхность стола, чтобы выровнять их, и отложил в сторону. Затем хотел взять снова, но передумал, будто никак не мог придумать, куда деть руки. Дилан поднял взгляд на лицо подозреваемого, и сжал губы, явно решая, с чего начать.

– Тебе плохо? – спросил он. – Может, позвать врача?

– Я сижу в допросной с разбитым лицом и в наручниках. – Голос от двухчасового молчания сел, и ему пришлось прокашляться. – Давай поточнее определим критерии слова «плохо», сержант.

– Мне жаль, Чарли.

– Не стоит.

Чарли выпрямился, поморщился, ощутив, как под носом засохшая кровь стягивает кожу, и вытер ее тыльной стороной ладони. Под ногами в луже натекшего с ботинок снега заскрипел песок. Звук царапнул по самому мозгу. Дилан крутил ручку между пальцами и смотрел на собеседника сквозь стекла прямоугольных очков с неподдельной растерянностью.

– Я поговорю с патрульными. Им не следовало так обращаться с тобой, – сказал он.

Чарли не ответил. Раздраженно выдохнул через нос и посмотрел на потолок. Рукав свитера высоко задрался где-то под курткой, но наручники не позволяли поправить его.

– Я просто хочу объяснить тебе, что происходит, – сказал Дилан.

– Я уже понял. Меня арестовали.

– Просто послушай меня.

– Я ехал с сыном в сад. Меня остановили, уложили лицом на капот, забрали телефон, документы и машину, – Чарли спокойно перечислил события сегодняшнего утра, как если бы они произошли не с ним, и пожал плечами. – А теперь я сижу в комнате для допросов. Думаю, я достаточно хорошо понимаю, что происходит.

Он взял бутылку, дрожащими руками открутил крышку, расплескав воду на стол, и сделал несколько глотков.

– Где Рой? – спросил Чарли, рассматривая капли воды на столе, в которых, как у мухи в глазах, множился свет лампы.

– Лиам его забрал и отвез к твоим родителям. Мы сказали ему… – начал Дилан.

– Что?

– Он немного испугался. Рой, – виновато объяснил сержант. – Мы сказали ему, что это такая игра.

– Естественно, он испугался, – Чарли растер ладонью по столу воду и поднял взгляд. – Игра, нахрен. Он прекрасно знает, что такое арест. Вы забыли, кто его мать?

– Нет, не забыли, – сказал Дилан. – У всего отдела конфликт интересов. Мы не должны тебя допрашивать, поэтому ждем детектива из Де-Калба*, чтобы все решить как можно быстрее. А пока можем просто поговорить.

– Просто поговорить.

– Да.

– Здесь. После того, как мне уже зачитали права.

Чарли усмехнулся под нос и кивнул. По телу снова пробежала волна озноба. Он подумал, как некстати сейчас все это. Болезнь, арест, или все вместе. Наверное, он подхватил простуду еще вчера на кладбище. Никто не мог вспомнить, когда в последний раз в Атланте была такая скверная погода. Ему показалось символичным, что она пришлась именно на день похорон. Молли дрожала в полицейской форме, долго отказываясь надевать его крутку. Но, когда ее зубы начали стучать громче, чем говорил священник, сдалась. Молли… Он действительно вчера сказал ей все это, или ему приснилось, что они в очередной раз поругались? В голове все смешалось после бессонной ночи. Голос Дилана звучал, как сквозь глухую стену. Где-то далеко.

– Я хочу не дать тебе сделать так, чтобы ты остался здесь надолго, – сказал Дилан, и сложил на груди руки, будто ему тоже стало холодно. – И разобраться, что, черт возьми, произошло.

Дилан всегда говорил тише, чем было нужно, пытаясь расположить к себе собеседника спокойствием. На деле же он проглатывал половину звуков, как делают бостонские пижоны, и к каждой его фразе нужно было прислушиваться. Его речь шла его внешнему виду: всегда прямая спина, тонкие женские руки, в глазах постоянный страх обидеть кого-то неверно подобранным словом. Наверняка Дилан получал лучшие оценки на учебе в академии, проводил часы за изучением правил и законов, пока другие развлекались на стрельбище. В общем-то, хороший тип. Чарли был рад, что напротив него сидел именно Леви. На него можно было положиться. С ним можно было договориться.

– Вы думаете, что это я убил их? – спросил Чарли.

– Я думаю, ты в полном дерьме. Прости, дружище.

Чарли кивнул снова, но больше не улыбался. Дилан заглянул в принесенные с собой бумаги, приподнял первый лист за край и прочитал рапорт.

– В твоей машине при обыске нашли «Глок-19». Пока это ничего не значит, но криминалисты написали, что Том и Сильвия были застрелены из такого же. Мы отправили его баллистикам.

– Да ради бога.

– Это твой?

– Это мой, – подтвердил Чарли. – Я судебный медик в Атланте, работаю ночами, у меня есть семья. Я получил разрешение три года назад. Половины города носит такой.

– Поэтому я уверен, что это ничего не значит, – сказал Дилан с облегчением.

– Что еще?

– Прости?

– Ну, для этого, – Чарли покрутил рукой у разбитого носа, – должны быть чуть более веские основания, чем самый популярный в стране пистолет у меня в машине.

Дилан посмотрел в угол за спину Чарли, и тот тоже обернулся, проследив за взглядом. На камере мигала красная лампочка, означающая, что в комнате ведется запись.

– Как у тебя с алиби на день убийства? На семнадцатое февраля, – спросил Дилан.

– Я был дома. У меня был выходной, – ответил Чарли. Подстроившись под Дилана, он тоже понизил голос.

– Один?

– Мария была в участке. Она задержалась, потому что их с Ли сменщики опоздали на работу. Как раз Хобарты… – он покачал головой. – Рой был с моими родителями.

– Почему?

– Это был четверг. По пятницам с утра он ходит на секцию, поэтому ночует у них рядом со стадионом «Чейни». От нас ездить далеко.

– То есть твое алиби некому подтвердить?

– Получается, так.

– Ты уверен?

– Две недели прошло. У меня не настолько плохо с памятью.

Дилан снова уставился в рапорт. Чарли показалось, что есть что-то еще, о чем сержант не решается спросить.

– Ты меня восемь лет знаешь, Дилан, – сказал он, – ты правда думаешь, что я могу убить кого-то? Убить двух родителей, стрелять в женщину, в конце концов? – он хотел развести руками, но наручники громко брякнули, ударившись о столешницу. – Я работаю с тобой дольше, чем все, кто меня сегодня арестовывал.

– Я знаю. Я уверен, что все это идиотское недоразумение. Правда.

– Но?

– Но следствие пока считает, что у тебя есть мотив, оружие и нет алиби.

– Какой нахрен мотив?

– Ревность, – выпалил Дилан.

Чарли молчал. Он догадывался, что его спросят об этом, но все равно оказался не готов мысленно возвращаться в тот вечер. В комнате будто стало еще холоднее, по спине пробежали мурашки, и Чарли поерзал, чтобы прогнать их.

– За неделю до их убийства, ты избил Томаса на парковке у участка. – Дилан говорил быстро, еще сильнее проглатывая звуки и даже целые слова, словно ему было неловко, и он хотел, чтобы эта часть поскорее закончилась. – Есть три свидетеля. И они прекрасно слышали, что ты ему говорил.

В памяти Чарли вдруг всплыл другой день. Прошлое воскресенье. Рой нашел на чердаке старое домино и целый день расставлял по дому костяшки. Потом толкал ту, что стояла первой, и она с тихим щелчком валилась на следующую. И так до конца цепочки, пока все фигурки не падали на пол, как поверженные в битве солдатики. Затем Рой опять начинал сосредоточенно расставлять их в ряд, чтобы еще раз уронить. Тишину в их доме весь день нарушал только стук костяшек домино.

– Лучше сейчас расскажи мне, что произошло. Мы во всем разберемся, сразу подготовим все для человека, который тебя не знает так близко, как мы, – попросил Дилан и наклонился ближе. – Все правда выглядит стремно. Есть камеры, есть свидетели. Ты буквально говоришь ему, – Дилан посмотрел в лист еще раз, чтобы процитировать: – «Я тебе мозги вышибу».

– Вот. Ты же посмотрел запись, – ответил Чарли. – Ты и так видел, что произошло.

– Я догадываюсь. Но хочу услышать, почему, пока мы вообще можем говорить.

– Ты хочешь, чтобы я вслух признался, что угрожал человеку, которого мы вчера похоронили? В комнате для допросов?

Дилан промолчал. Когда молчание затянулось, Чарли грустно усмехнулся и сказал:

– Вот и поговорили.

– Шеллер действовал отдельно от следственной группы, – объяснил Дилан. – Он вспомнил про этот ваш… инцидент. Потребовал тебя арестовать и привести на допрос. Мы даже не знали, что он запросил ордер. Клянусь, мы ничего не знали, Чарли. И Мария тоже.

– Шеллер? Майк Шеллер?

– Да.

– Этот тупоголовый аппендикс Хобарта, – рассмеялся Чарли, почувствовал, как к легким из-за смеха подступает кашель, и приложил ко рту ладонь. – Тогда мне все предельно ясно.

– Что именно?

Чарли резко поднял голову. Он тоже долго расставлял домино внутри себя. Только что толкнули первую фигурку.

– Знаешь, я думал вчера на похоронах, что он ляжет на могилку и тоже сдохнет от горя, как верная собака. Но нет, видимо он не успокоится, пока не обелит память своего дружка. Только черта с два я дам ему это сделать.

– Чарли, остынь, – попытался перебить Дилан. Он посмотрел в зеркало Гезелла и покачал головой, давая понять, что разберется сам.

– Я даже первое время считал, что Шеллер п&дик, представляешь? Но вот, к его несчастью, – Чарли перегнулся через стол, насколько позволили наручники, и прошипел:, – Хобарт точно не был п&диком. Ему очень нравились женщины.

– Скотт.

– Молодые и красивые женщины, – не унимался Чарли. – Которые сопротивляются. Ему нравилось слышать «нет». Я думаю, этого в твоих бумажках нет. А, Дилан?

Чарли хотел остановиться, когда увидел, как Дилан побледнел. Но не смог. Как не смог остановиться и вчера, когда ругался с женой. Когда говорил все, что приходит в голову, только для того, чтобы сделать ей так же больно, как было больно ему.

– Знаю, о мертвых либо хорошо, либо ничего, – он сел на место, потер шею, и у уха громко брякнула цепь наручников. – Ничего кроме правды. Вдруг она поможет вам узнать, сколько на самом деле людей мечтало вышибить ему мозги, кроме меня.

– Хватит! – крикнул Дилан. – Успокойся, Чарли, сейчас же. Ты не в себе. Ты думаешь, что говоришь? Ты под арестом!

В наступившей тишине Чарли понял, как тяжело дышит. Как задыхается от подступающей к горлу злости, потому что снова испортил все, что только мог. Он отчаянно захотел увидеться с Молли прямо сейчас и все объяснить ей.

– Я хочу адвоката, – сказал он.

– Послушай, мы все на твоей стороне, Чарли. Я понимаю, как это выглядит. Но тебе нужно успокоиться, – сказал Дилан. – Мы не на допросе. И в мыслях ни у кого не возникло, что это можешь быть ты, но сейчас…

– Это именно хренов допрос, Дилан. – Чарли смотрел перед собой в пустоту. – Я хочу адвоката. Я знаю свои права.

Сержант кивнул. Он тут же собрал со стола документы, неаккуратно согнул их пополам и засунул в карман на груди.

– Все будет в порядке, – сказал он тихо, и неуверенно положил руку на плечо Чарли. – Я сейчас позвоню Дэнни Далтону, попрошу его заняться тобой лично. Ты знаешь, он кого угодно вытащит.

– Меня не нужно вытаскивать. Я ничего не сделал.

– Я знаю. Но тебе пока нужно остаться здесь, – Дилан направился к выходу, но у двери остановился и спросил: – Тебе точно не нужно вызвать врача?

– Мне нужно поговорить с Марией.

– Она твоя жена и работает в отделе убийств. А ты подозреваемый и… это многое усложнит для всех нас, – он наклонил голову и печально улыбнулся. – Ты же знаешь.

– Мы вчера поругались. Я ей столько всего сказал. Я не буду говорить о деле или о чем-то просить. Мне просто нужно ее увидеть, пожалуйста, Дилан.

Леви задумался, будто заключал сделку с самим собой.

– Я что-нибудь придумаю. Она в отделе и тоже немного на взводе. Мы ее еле оттащили от Майка, ты бы видел, что было.

– Она думает…

– Нет. Конечно, нет, – ответил Дилан, и Чарли громко облегченно выдохнул, закрыв лицо ладонями. – Я сейчас вернусь.

Дилан вышел в коридор, спиной оперся на дверь допросной и простоял так минут десять. Все прошло даже хуже, чем он ожидал. Он почувствовал во рту вкус крови и понял, что от напряжения прикусил язык. Затем снял очки и протер уставшие от тусклой лампы глаза.

– Ну, как тебе спектакль? – спросил Шеллер, выходя из комнаты наблюдения. Он стоял, спрятав руки в карман куртки и в нетерпении перекатываясь с пятки на носок.

Дилан ничего не ответил. За время допроса он успел заразиться от Чарли злостью и отчаянием, и почувствовал, как они кипят вместе в сосудах, когда услышал голос Майка Шеллера. Сержант посмотрел через затемненное стекло внутрь допросной и увидел, что Чарли уронил голову на скованные руки и, устав сопротивляться, заснул.

***

Хью вышел из такси и громко хлопнул дверью. Не обращая внимания на проклятия, посыпавшиеся в его адрес от водителя, поспешил дальше по улице и в моменте даже переключился на легкий бег. Он опаздывал. Хью специально попросил высадить его в паре кварталов от места назначения, чтобы за время, что он идет пешком, из его одежды успел выветриться запах пота и горелого чесночного масла, впившийся в ткань пиджака после торопливого обеда в закусочной у здания городского суда. Но, проходя мимо Грант-парка, услышал, как мелодично шелестят листья деревьев, и подумал, что сегодняшний июльский день до обидного хорош, чтобы работать добросовестно. И снова замедлил шаг.

Не то чтобы Хью был сегодня так занят, что еле выкроил время на обед и на эту встречу, хотя именно так он и планировал сказать. Государственный защитник Хьюберт Томпсон обычно работал с неимущими обвиняемыми – людьми, у которых не было денег, чтобы нанять платного адвоката. Дела Хью рассматривал быстро: делал необходимый минимум, сверяясь с «гуглом», иногда искал какой-нибудь похожий случай среди выпусков «Судьи Джуди», а оставшуюся часть дня страдал от безделья или заполнения бумаг.

Сегодня утром он умирал от жары в офисе и даже обрадовался, когда девчонка из полицейского департамента позвонила ему и сказала, что хочет поговорить. Но когда она назвала имя Гарри Миллера, Хью замешкался и сначала хотел сказать, что дел у него вообще-то на ближайшие три недели невпроворот, и что он вряд ли сможет прийти, а если ей нужно, она может и сама изучить протоколы заседаний. Но он этого не сказал.

Его бывший клиент Гарри Миллер был худощавым торчком с билетом на пожизненный курорт за убийство двух копов в районе Вайн-Сити. Одно из самых громких дел, что было у Хью за всю карьеру, если так посудить. Он сожрал себе все ногти, пока шел процесс. Но волновался не за клиента или репутацию, а скорее за свою задницу.

Человека, убившего полицейского, другие копы обычно готовы порвать и сожрать прямо в зале суда. Вместе с дерьмом и адвокатом.

Хью помнил, как проходило первое слушание по делу Миллера. Когда Томпсон начал выступление и стал рассказывать свои аргументы, стратегию защиты, в общем-то, просто выполнял свою работу, пара детективов переглянулись между собой, а потом уставились на него и не отводили свирепого взгляда все одиннадцать минут, пока тот говорил. Этот взгляд означал: «тебе бы стараться поменьше, чувак». Хью не старался изо всех сил.

Но в начале недели ему сказали, что Гарри Миллер ночью повесился в камере.

Хью вышел в туалет во время перерыва, встал на колени в узкой кабинке перед унитазом и, почти рыдая, поблагодарил Иисуса за то, что больше не нужно копаться в этом дерьме и рисковать своей шкурой. Но в наказание за гнилые мысли Господь продлил Миллеру жизнь и отправил его в кому на долгие четыре дня, в которые Хью не находил себе места. Да, он знал, что Миллер – проблемный тип с поехавшей крышей.

Но Хью точно не знал, что он будет делать, если этот проблемный тип выживет, а весь инцидент окажется гребаным покушением на убийство.

Мысль об этом пришла к нему в голову случайно. Ему снилось, как он убегал по пустой трассе от полицейской машины. Она все приближалась и приближалась, сирена выла прямо в ухо, а сине-красный свет освещал дорогу, как картонную декорацию в аду. Хью споткнулся, упал на асфальт, и почувствовал сильный удар затылком о бампер, услышал дьявольский смех полицейских и в тот же миг проснулся с осознанием, которое намертво вцепилось в его извилины. Такие, как Гарри Миллер, не живут в тюрьме долго и счастливо. Их либо по наводке травят другие заключенные в обмен на байки о сокращении срока, либо… вот, как сейчас.

Без лишних церемоний. Кровь за кровь, глаз за глаз, простреленная голова за сломанную шею, опутанную в простыню. Или там не было сломанной шеи? Что сказал врач из бюро медэкспертизы? Что им нужно несколько дней на исследование тела. Никаких предварительных выводов они не сделают. Но уставший мозг заранее генерировал страшные картинки, потому что Хью все время в глубине сознания подозревал самое худшее. Подключение отдела внутренних расследований. Или крысиного отдела, как его привыкли называть в правовой среде.

Быть крысой и подставлять свою голову, выступая свидетелем по делу против копов ради торчка Миллера, Хью точно не хотел. Поэтому решил, что предварительная версия следствия о самоубийстве клиента на фоне абстиненции и новости о вероятном пожизненном заключении его вполне устраивает.

Хью намеревался сказать то же самое навязчивой девке из отдела убийств, чтобы та его больше не беспокоила по этому поводу. Наверняка она просто хотела убедиться, что он не собирается копать глубже, чем ему положено.

Томпсон подошел к кофейне на углу улицы и у входа принюхался к пиджаку, запах из которого так и не выветрился. После поправил рукава, заправил край безвкусно-лиловой рубашки глубже в брюки и расстегнул у горла пуговицу, душившую его весь день.

На входе звякнул колокольчик. Хьюберт начал вглядываться в лица посетителей, и почти сразу заметил ее. Он успел посмотреть, как она выглядит на сайте департамента перед встречей, и с приятным удивлением обнаружил, что в жизни она гораздо симпатичнее, чем на фото, на котором рядом со своим братом-близнецом и в полицейской форме выглядела немного по-мальчишески. Строгая, бледная Мария Хюгге смотрела в объектив камеры черными бездонными глазами.

Детектив сидела за столиком у окна на высоком стуле и читала книгу. На ее плече лежала тугая коса светлых волос, темно-синие джинсы облегали подкачанный зад. Хью заметил выглядывающую из-под куртки кобуру и наручники и тут же подумал, что не оказывал бы сопротивления, если бы она решила на нем их защелкнуть.

– Мария? – окликнул Хью.

Она сразу вскочила с места и осмотрела его с ног до головы. От сканирования Хью стало не по себе, и он плотнее запахнул пиджак.

– Мистер Томпсон, – сказала она. Хью подумал, что ее холодный и грубый голос совершенно ей не подходит, хотя и отлично вяжется с ее работой в отделе убийств. – Спасибо, что согласились встретиться.

– У меня сегодня очень много дел, поэтому…

– Я не займу много времени, не переживайте, – сказала она, отодвигая стул рядом с собой. – Садитесь.

Хью сел, положил рядом с собой на столешницу пустой портфель в крупную клетку – качественную реплику портфеля фирмы «Берберри».

– О чем вы хотели со мной поговорить? – спросил он.

– О Гарри Миллере. Очевидно, – сказала она, закрыв книгу и отложив ее. – Я предупредила по телефону.

– Да, но, если мне не изменяет память, это дело вели не вы. – Хью улыбнулся. Он поднял руку, чтобы позвать официантку, но та прошла мимо, не заметив его. Он тут же сделал вид, что хотел поправить воротник. – Не уверен, что мы с вами можем обсуждать моего клиента.

Она подвинула ему книгу, которую только что читала. Хью прочитал на обложке имя Джозефа Кертиса и название романа – «Синдром Герды».

– Слышали когда-нибудь? – спросила она. – Очень талантливый парень. Жаль, что так вышло с его отцом. Мы сейчас работаем над этим делом. Думаю, вы в курсе, мистер Томпсон.

– Конечно, я в курсе. Ужасная история.

Хью медленно пролистал несколько страниц, не вчитываясь в текст. Подошла официантка с тонким блокнотом и не успела даже поздороваться, как адвокат потребовал эспрессо, не поднимая взгляда, и она также молча удалилась к стойке.

Томпсон заметил, что между последними страницами книги лежала закладка в виде двух стодолларовых купюр. Он повернул голову на детектива. Та невозмутимо смотрела на его пальцы, вцепившиеся в край листа.

– Это самая интересная глава, – сказала она. – Там герою рассказывают одну историю.

– Правда? – подыграл Хью и громко сглотнул.

– Да.

– Какую же?